– Как поступили с девочкой?

– Она в тот момент начала приходить в себя. Положил ее на кровать – и бегом из дому!

– В полицию почему не позвонили?

– В милицию, – поправил ее Усков.

– Почему? – настойчиво повторила Анна.

– А то вы не знаете? Если бы позвонил – попал бы под подозрение. Я нашу систему знаю: кто обнаружил, тот и убил.

– Зачем рассказали об убийстве своей матери?

– По дурости проболтался. Трухануло тогда меня сильно, как обухом по башке. Вот и не сдержался. На следующий день пришел участковый, стал спрашивать, то да се… Старуха и раскололась. Но мать есть мать, не убивать же ее за это.

– Вернемся к той ночи.

– Уснуть не смог, как проклятый мотался по дому. Утром позвонили из управления и вызвали на убийство, то есть в дом Паниной.

– Почему сразу не забрали дело себе? Уверена, вы хотели.

– Хотел. Но дело отдали старшему следователю Казнову. Он был поопытнее.

– Однако вы все равно обвели его вокруг пальца, – сказала Анна. – Или же Казнов, как Бернарделли, был с вами в сговоре?

– Казнов?! – Усков даже возмутился. – Нет, никогда. Честнейший был человек, еще советской закалки.

– Об этом я уже слышала.

– Все дело мы провернули вдвоем. Бернарделли оказался шустрым мальчонкой. Результаты дактилоскопической экспертизы он уничтожил, выбросил зажигалку. Получив доступ к следственным материалам, что нужно выдрал. Казнов очень переживал, но так ничего и не понял. А потом его с почестями проводили на пенсию.

Выдержав паузу и не дождавшись продолжения, Анна спросила:

– Готовы дать показания?

– А у меня есть выбор? – мрачно осведомился Усков. – Если я не расскажу, расскажет Бернарделли. Какая разница? Главное, чтобы вы поняли: я не убивал Валентину.

– Знаете, кто убил?

– Нет, не знаю.

– Может, догадываетесь?

– Вы уже спрашивали, и я вам ответил: таких категорий в следствии нет. Я предполагал, что это Гуляев, но у него было алиби. Дальше вы знаете.

– Ну, вот что… – Анна встала из-за стола. – Сейчас езжайте в Качинские Дачи, и боже вас упаси оставить Краюшкину одну! Повсюду сопровождайте ее.

– Слушаюсь.

– Завтра сдайте кровь на анализ ДНК. Платонов подготовит все документы, а я обеспечу достоверность результата. И не вздумайте податься в бега! Бежать вам, Георгий Кузьмич, некуда.

– Могу идти?

– Выполняйте.

Проводив Ускова, она прошлась по кабинету и остановилась возле окна. На улице было пасмурно. В серой мгле белесыми пятнами выделялись многоэтажные жилые дома. С дороги доносился привычный гул проезжавших автомобилей.

Все мысли Анны в этот момент блуждали где-то далеко: смутные образы, стертые лица фигурантов, куцые обрывки диалогов и ситуаций. Подобная мешанина не поддавалась ни структурированию, ни хоть какой-то систематизации. По своему опыту Стерхова знала, что все разрозненные факты необходимо нанизать на прочную нить, тогда все сложится одно к одному и появится рабочая версия. Однако такой оси пока что не было даже в перспективе, как не было ни одного подозреваемого, кроме Ускова.

Следующий шаг, на который решилась Анна, – предъявить Колодяжной фотографию молодого Ускова. И здесь могло быть только два варианта. В случае если после регрессивного гипноза в подсознании Елены Васильевны что-то переменилось, она опознает в Ускове убийцу. Если нет, узнает в нем следователя по делу матери. Впрочем, имелся и третий вариант – она не опознает Ускова, потому что он никого не убивал и все, что рассказал Анне, было правдой.

Прошло время обеда, близился конец рабочего дня, когда в кабинете Стерховой появилась чета Колодяжных.

– Долго не задержу, – предупредила их Анна и попросила сесть рядом с ней.

Она положила перед Еленой Васильевной свой телефон со снимком молодого Ускова:

– Знаете этого человека?

Колодяжный первым взял телефон и посмотрел на экран, потом передал жене.

Елена Васильевна склонилась над телефоном. Когда экран погас, она выпрямилась.

– Ну что? – спросила Анна.

– Это Усков, следователь, который вел дело моей матери.

Глава 20. Свидание с кондитером

Каждый вечер, как бы ни уставала, Анна садилась за ноутбук, чтобы написать хоть полстраницы очередного детективного романа. Если бы не обязательства перед издательством и не врожденный синдром отличницы, она бы в это время уже лежала в постели и видела сны. Так или иначе, счастливое бремя писательства, которое она взвалила на себя, присутствовало в ее жизни и не давало расслабиться.

К десяти часам вечера Стерхова написала половину главы и уже поглядывала на часы, когда к ней постучали.

Открыв дверь, она увидела Павла и, сделав приглашающий знак, разрешила:

– Входи.

Платонов быстро прошел в комнату, развернулся и взволнованно заговорил:

– Простите, что поздно, не смог дождаться утра. Кажется, я кое-что раздобыл.

Анна села на диван и похлопала рукой рядом с собой:

– Садись и рассказывай.

– Приехал я, значит, и сразу отправился по аптекам. Двуреченск – городок небольшой, аптек оказалось три. В каждой спрашивал Ивлеву, но никто не мог ее вспомнить. Пошел по второму кругу, стал спрашивать про тех, кто ушел на заслуженный отдых, и тут одна кассирша вдруг рассказала про Лидию Семеновну Тимофееву. А Ивлеву так и звали!

– К делу переходи.

– Короче, нашел я эту самую тетку, сменщицу Макаровой. Она вышла замуж и стала Тимофеевой.

– Поговорить удалось? – уточнила Анна.

– Еще как! – воскликнул Платонов. – Бабка оказалась говорливой и доброй. Накормила меня обедом, потом почаевничали.

– Суть излагай, – нетерпеливо напомнила Анна.

– Излагаю, – кивнул Платонов. – Тот день она хорошо запомнила. Сказала, всю жизнь переживала из-за Макаровой, считала себя виноватой.

– С какой это стати?

– С такой, что опоздала на два часа и той пришлось возвращаться домой ночью.

– Рассказала, почему опоздала?

– Вы не поверите…

– Давай говори!

– Ее задержал мужчина, точнее, парень, с которым у нее было свидание. И знаете, где они познакомились?

– Где?

– В кафе «Сытый Гусь», которое располагалось в том же доме, что и аптека. Он работал в «Гусе» кондитером.

– Как странно… Сегодня я о нем уже слышала.

– Про этого парня?

– Про «Гуся». – Анна помолчала, задумавшись. – Впрочем, с кем бы я ни говорила о Паниной, все упоминают это кафе.

– Тимофеева рассказала, что в те времена оно было очень популярным. Большое открытое пространство, посетители видели кухню, а повара – посетителей. Ассортимент закусок был небольшой. Туда ходили в основном из-за выпечки и кондитерки.

– Чего-чего?

– Пирожных было много и булочек с марципаном.

– Эта Ивлева… – Анна осеклась. – Тьфу, Тимофеева сказала, почему не смогла прийти на работу вовремя?

– Я повторюсь, у нее было свидание с тем самым кондитером. Последние два часа они целовались в сквере, и он не отпускал ее, то есть удерживал. – Платонов усмехнулся: – Но мне кажется, что она сама не слишком возражала…

– Оставь свои домыслы и рассказывай то, что есть.

– Тимофеева сказала, что в конце концов парень сильно распалился.

Анна осведомилась:

– Имело место насилие?

– Этого не было. Он явно хотел большего, но она ему отказала. Когда стемнело, пошел дождь, и ей удалось вырваться.

– Кондитер остался в сквере?

– Когда Тимофеева заходила в аптеку, она видела его краем глаза.

– Значит, он был рядом… – Выдержав небольшую паузу, Анна продолжила: – Послушай, Платонов, а что, если…

Но Павел продолжил за нее:

– …не получив удовлетворения от одной, подкараулил другую?

– Вот тебе и объяснение, откуда на блузке Макаровой оказался кристалл ванилина.

– Ну да! Парень-то был кондитером!

– Она запомнила его имя?

– Нет! Откуда? Прошло тридцать два года.

– Внешность описала?

– Вы не поверите… – Павел многозначительно смолк.

– Кончай интриговать, говори.

– Все в точности совпадает с описанием Колодяжной: среднего роста, плотного телосложения, темноволосый, улыбчивый, сволочь, и румянец во всю щеку.

– Кажется, мы что-то нащупали…

– А я что говорю!

Анна встала с дивана, закрыла ноутбук и обернулась к Платонову:

– Завтра все обмозгуем, а сейчас иди, отдыхай.

Однако, когда он вышел, Анне в голову пришла хорошая мысль, которую потребовалось срочно донести до Платонова. Она покинула номер, прошла до его двери, толкнула ее и замерла на пороге. Посреди комнаты, обнявшись, стояли двое – Татьяна Краюшкина и Павел.

Анну буквально вынесло в коридор, и она уже заходила в свой номер, когда ее окликнул Платонов:

– Анна Сергеевна! Вы что-то хотели?

– Завтра утром отправляйся к дому, где располагался тот самый «Гусь». Разузнай, где это кафе сейчас, – сказала Анна и скрылась в своем номере. Пройдя в комнату, она остановилась и удивленно спросила: – А ты что здесь делаешь?

Стоявший у окошка Стратонов обернулся:

– Дверь была открыта. Стукнул, ты не ответила. Вот. – Он неопределенно развел руками. – Я и решил зайти. Где ты была?

– Неважно. – Анна прошлась по комнате, собрала разбросанные вещи и сунула их в шкаф.

– Я слышал голос Платонова. Общаетесь после работы?

– Тебе показалось.

– Хотел поговорить в управлении, но потом решил позвать тебя в «Зодиак». Уверен, что ты еще не поужинала.

– В ресторан с тобой не пойду, – отрезала Анна. – Хочешь поговорить, давай здесь.

– Знаешь, – он подошел ближе, – меня всегда поражала твоя бесцеремонность. В тебе так мало женского.

– Все, что хотел сказать?

– С какой стороны ни зайди, все равно кусаешься. А ведь всего несколько дней назад все было по-другому.

– За эти несколько дней многое изменилось, – сказала Анна и холодно, с вызовом посмотрела ему в глаза.

С лица Стратонова не сходила усмешка.

– Видишь ли, я должен поговорить с тобой, но мне бы не хотелось этого делать у себя в кабинете. У нас, как и в других коллективах, все очень непросто, есть противодействия, стычки, конфликты.

Заметив на спинке кресла бюстгальтер, Анна хотела его убрать, но Стратонов заступил ей дорогу и обнял.

– Давно мы так не стояли…

Она резко освободилась:

– Что на тебя нашло?

– Нет так нет! – Он поднял руки. – Я давно не претендую на твою взаимность.

Спрятав бюстгальтер в шкаф, Анна развернулась:

– Слушаю тебя, говори.

– Можешь объяснить, что происходит? – Стратонов говорил медленно, словно диктуя, при этом вглядывался в ее лицо, стараясь не пропустить ни одной эмоции.

– В природе? – Анна усмехнулась: – Логично было бы уточнить: что же за всем этим будет? И я тебе отвечу: будет декабрь.

– Будет декабрь, вы считаете?

– Да, я считаю.

Перебросившись этими фразами из знаменитой песни[3], они замолчали, изучающе, словно дуэлянты, оглядывая друг друга.

Наконец Стратонов сказал:

– Недооценил я тебя, Анька. Ошибся. С тех пор как ты здесь, в управлении все зашаталось и пошло кувырком.

– Тебе никогда не приходила в голову мысль, что работа – это всего лишь работа?

– Слишком глубокомысленно. Что ты имеешь в виду?

– Слишком много сил тратишь на интриги и сплетни, на работу ничего не остается.

– Не втягивай меня в демагогию. Ответь на конкретный вопрос: что за подковерные игры ты устроила с моими сотрудниками?

– Кого конкретно ты имеешь в виду? – спросила Анна.

– Ускова, Краюшкину, Бернарделли.

– Ты сам отдал их в мое распоряжение. Идет расследование сложного дела, объединившего пять эпизодов с временным разбросом в тридцать два года.

– Ты приказала Краюшкиной совершить должностной проступок. Теперь ей и ее подруге грозит дисциплинарное взыскание вплоть до увольнения.

Анна застыла с широко раскрытыми глазами:

– Впервые об этом слышу.

– А вот актриса из тебя никудышная. Напрасно стараешься, мне все известно. На какой ляд тебе понадобилась фотография Ускова из личного дела?

– Ты ведь не думаешь, что я храню ее в бумажнике или поставила в рамке на тумбочку? Его мерзкую рожу я лицезрею каждое утро.

– Брось валять дурака! – прикрикнул Стратонов.

– Ого! – отреагировала она с каким-то нездоровым весельем.

Стратонов схватил ее за руку и прошипел:

– Давай-ка поосторожнее… Ты даже не представляешь, на что я могу пойти ради…

– Карьеры? – поинтересовалась она и сама ответила: – Представляю.

– Буду с тобой честен…

– Тебе это не свойственно.

– Не перебивай! – Взяв себя в руки, Стратонов продолжил: – У меня есть перспектива получить высокую должность и перебраться в Москву. И если ты хотя бы попробуешь мне помешать, я тебя уничтожу.

– Мне больно…

– Что?

– Отпусти руку! Мне больно! – Она вырвалась и указала на дверь: – Уходи!

Глава 21. «Гусь»

Странные чувства испытывала Анна, разглядывая через лупу снимок, сделанный дедом Колодяжной. На нем была комната, освещенная полуденным солнцем. На полу – белые линии абриса, которым отмечают положение трупа, размазанная и местами запекшаяся кровь. Однако, если взглянуть повыше, видны детские туфельки и ноги девочки. Она стоит в домашнем байковом платье, прижавшись спиной к стене, и смотрит в объектив потерянным взглядом.

Переместив лупу ниже, Анна различила в кровавых разводах буквы, которые оставила умиравшая Панина. Ошибки быть не могло: «Г» и «У».

– Эх, лупу бы помощнее…

Она перенесла фотографию к окну, положила на подоконник и склонилась над ней. Чувствуя внутри какое-то беспокойство, Анна искала его причину на фотографии, внимательнее вглядывалась в буквы и вдруг заметила, что у них есть продолжение. Линия, похожая на неровную дугу, была буквой «С», которую начертала слабеющая рука Паниной.

Услышав звук открывшейся двери, Анна обернулась и увидела Платонова.

– Иди сюда! – позвала она и, когда Павел подошел, вручила ему лупу и ткнула пальцем в фотографию: – Смотри сразу за буквой «У».

Платонов склонился над снимком:

– И что? Какая-то извилистая полуокружность.

– Скорее, дуга, – подсказала Анна.

Он присмотрелся и согласился:

– Ну да. Очень похоже.

– А что, если это «С»?

– Вполне может быть!

– Что же тогда выходит? – Анна ошарашенно уставилась взглядом в окно. – Выходит, это никакие не инициалы и не первые буквы фамилии, а слово «ГУСЬ»? Просто на мягкий знак у Паниной не хватило жизни.

– Прямое указание на место работы убийцы!

– Из показаний свидетелей нам известно, что Панина бывала в кафе «Сытый Гусь». И она, как привлекательная женщина, могла приглянуться преступнику…

– …он мог ее выследить, изнасиловать и убить, – заключил Павел, но тут же оговорился: – Меня смущает только один момент. Судя по тому, что под гипнозом рассказала Колодяжная, Панина была знакома с убийцей. Но ведь мы, когда приходим в ресторан или в кафе, не знакомимся с поварами.

– Дай-ка вспомнить… – задумчиво проронила Анна. – Усков рассказывал, что однажды по-дрался в этом кафе из-за Паниной.

– С кем?

– С каким-то поваренком. По его словам, тот слишком откровенно пялился на Панину, – сказала Анна и уверенно подытожила: – Этот поваренок запросто может оказаться нашим кондитером! И кстати, – она вопросительно взглянула на Павла, – ты сделал то, о чем я просила?

– В помещении кафе «Сытый Гусь» теперь сетевой мини-маркет, – начал Платонов. – Первый же человек, уборщица, которой я задал вопрос, призналась, что работала на кухне в «Сытом Гусе».

– Что-нибудь полезное рассказала?

– Нет, не успела. Менеджер магазина отправил ее мыть подсобные помещения.

– Почему не показал удостоверение и не договорился?

– Не стал подводить старуху, – признался Павел. – Мы договорились, что я подойду к двум часам, когда у нее закончится смена.

Взглянув на часы, Анна сгребла пальто и сумку.

– Поедем вместе!

– Так рано же еще, – улыбнулся Павел.

– Если что, подождем на улице. До магазина еще нужно доехать.

Как и предполагал Павел, до места они добрались за сорок минут до назначенного времени. От нечего делать прогулялись, дошли до проходной кирпичного завода, возле которой курил вахтер.

– Завод-то работает? – спросила Анна.

Старик выбросил окурок и безнадежно махнул рукой:

– Лет десять как разорили. Теперь здесь ничего не работает. Руководство сдает помещения под склады. А ведь когда-то всю область кирпичом снабжали.

Искренне посочувствовав старику, Анна и Павел вернулись к продуктовому магазину, откуда вскоре вышла Тамара Петровна – так звали бывшую повариху «Сытого Гуся». Это была тощая семидесятилетняя женщина, одетая в объемный стеганый пуховик, отчего фигура ее была похожа на чупа-чупс, где вместо палочки торчали жилистые длинные ноги.

Она деловито осведомилась:

– Вы точно из полиции?

Анна и Павел, не сговариваясь, показали удостоверения.

– Из Москвы-ы-ы… – протянула женщина. По ее тону было понятно, что это обстоятельство прибавляет им веса. – А я в этом доме живу. Если желаете, поднимемся ко мне, там и поговорим.

– Лучше прогуляемся, – предложила Анна.

– Я со шваброй так уже нагулялась, что ног не чую.

– Тогда сядем на скамейку. Разговор не займет много времени.

Они прошли в сквер и расположились там.

– Как вышло, что вы на протяжении стольких лет работаете в одном помещении? – спросила Анна.

– Так я же сказала, – улыбнулась Тамара Петровна. – Живу в этом доме. Удобно.

– До какого года здесь располагалось кафе «Сытый Гусь»?

– Три года проработало, не больше. В девяносто первом оно закрылось. Как началось это все…

– Закрылось или сменило место?

– Совсем закрылось. – Она покачала головой. – Коллектив хороший был, и начальство. Беда, да и только!

Затронутая тема оказалась весьма кстати, и Анна ее продолжила:

– Вот вы говорите, коллектив был хороший. А кто у вас работал кондитером? Помните?

– Сначала Нонна Ивановна, но она и полгода не проработала. Потом пришел Сергей. Вот уж мастер был, так мастер! Любой позавидует! Хоть эклеры, хоть корзиночки, хоть бисквитные торты. Все – пожалуйста.

– Фамилию помните?

– Не то Батянин, а не то Болтенков…

– Какого он был возраста? – спросил Павел.

– Тогда? Лет двадцать пять, не больше.

– А как выглядел, помните?

– Невысокий, плотненький. Бывало, крутится у печи, раскраснеется, да еще и споет. Улыбчивый был, веселый.

– А волосы? – перебила ее Анна. – Волосы какого цвета?

– Брюнет.

– Ну а как человек? Хороший?

– Почем же я знаю? На работе вроде хороший, а как для семьи, не скажу.

Уцепившись за упоминание о семье, Павел спросил:

– Сергей был женат?

– Женат вроде не был. Жил с женщиной, она родила сына как раз перед тем, как он уволился из «Сытого Гуся».

– Когда это произошло?

– Уволился когда? – не поняла Тамара Петровна.

– Когда уволился и когда родила его сожительница, – уточнила Анна.

– Сергей уволился буквально за день до Нового года. Запомнила потому, что это случилось в горячую пору. Выпечку и торты, пока не приняли другого кондитера, пришлось делать мне.

– А когда родила его сожительница?

– Помню точную дату – двадцать пятого декабря, в мой день рождения. Мы как раз его на кухне отмечали, когда Сергей притащил ящик шампанского.

– В каком роддоме она рожала?

– Думаю, в Николаевке. Они где-то там снимали квартиру, – сказала Тамара Петровна.

Анна включила телефон и открыла карту:

– Это на окраине города?

– Северо-запад.

– После увольнения Сергея виделись с ним? – спросил Платонов.

Тамара Петровна покачала головой:

– Нет, никогда. Поговаривали, что он с этой женщиной и сыном уехал в другой город.

Закончив разговор и уже попрощавшись, Анна вдруг обернулась:

– Не было ли в нем чего-то особенного?

Тамара Петровна ответила ей с улыбкой:

– Женщин сильно любил, паршивец, и зимой без шапки ходил, какой бы ни стоял мороз. Всегда говорил, что кровь хорошо греет.



В управление они вернулись уже с намеченным планом действий. Анна созвонилась с Николаевским роддомом и договорилась о встрече с главным врачом. И хоть зона поиска сузилась, не было никакой гарантии, что, потратив время, они найдут в старых записях медучреждения роженицу, о которой говорила Тамара Петровна. Поэтому Анна поручила Платонову отправиться в областной архив, изучить отчетность кафе «Сытый Гусь». Возможно, им повезет и он отыщет паспортные данные кондитера.

Еще одна новость появилась в самом конце дня, когда все сотрудники уже собрались разойтись по домам. Ее принес Бернарделли, точнее, положил на стол перед Анной заключение экспертизы ДНК. Согласно ему, полностью исключалось то, что на лезвии ножа, которым убили Панину, была кровь Ускова.

– Этому можно верить? – спросила Анна.

Бернарделли оскорбленно ответил:

– Ваше право считать меня подлецом, но сотрудников лаборатории, которые проводили анализ, вам обвинить не в чем.

Глава 22. Кровавое послание

В роддом Анна приехала рано. Всю ночь ей плохо спалось, и она с радостью встретила наставшее утро. Нервное напряжение и переработка давали знать о себе. Думая об этом, Анна себя успокаивала: «Вот только закончу дело и сдам новую книгу, устрою себе отдых».

Дежурная нянечка нарядила Анну в белый балахон шестьдесят второго размера – меньшего не нашлось. Пришлось оставить в гардеробе обувь и надеть больничные тапки. В этих доисторических раритетах Анна дошаркала до кабинета главного врача родильного дома. Открыв дверь, сразу же поняла, что ее представление о внешности главного врача, сложившееся в ходе телефонного разговора, оказалось в корне неверным. Услышав в трубке нежный, практически детский голос, Анна представила, что говорит с женщиной акварельной внешности.

На деле вышло иначе. Войдя в кабинет, она увидела толстую врачиху с лицом, утыканным оспинами.

Анна подошла и представилась:

– Следователь Анна Стерхова.

– Меня зовут Виктория Павловна, – нежным голосом проворковала главврач. – Документик, пожалуйста, предъявите.

Стерхова развернула служебное удостоверение:

– Прошу, вас. Смотрите.

– Присаживайтесь. Так что вас, говорите, интересует?

– Мне нужен список рожениц за двадцать пятое декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

– Вот, значит, как… – Виктория Павловна потупила взгляд. – Видите ли, Анна Сергеевна, такая информация по регламенту хранится в медучреждении всего двадцать пять лет. Вы опоздали на семь лет. Вот если бы раньше…

– Понятно. – Анна сняла со спинки стула свою сумочку и собралась встать, однако главврач остановила ее вопросом:

– Если не секрет, о чем идет речь?

– В общем или конкретно?

– Ну, предположим, в общем.

– Разыскиваем серийного насильника и убийцу женщин.

– Да что вы?! – ахнула Виктория Павловна. – При чем же здесь мы? У нас мужчин не бывает.

– Двадцать пятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года в этом роддоме родила сына его сожительница.

– Ах вот оно что! – Главврач понятливо улыбнулась. – Так это ж другое дело!

Она поднялась с кресла, вышла из-за стола и направилась, буквально покатилась, на коротеньких толстых ножках к металлическому шкафу. Порывшись в нем, главврач достала амбарную книгу и шлепнула ее на стол перед Анной:

– Вот, пожалуйста.

– Что это?

– Здесь все записи за конец восемьдесят девятого и за начало девяностого.

Не веря своей удаче, Анна проронила:

– Но вы же сказали…

– Спасибо Броне Хаимовне Шнайдер.

– Кто это?

– Она заведовала нашим роддомом в течение сорока лет, с тысяча девятьсот шестьдесят пятого по две тысячи пятый год, и после пожара в семидесятом году распорядилась ввести двойную регистрацию рожениц. Вот вам, пожалуйста, хоть и в сокращенном виде, но кое-что сохранилось.

Раскрыв регистрационный журнал, Анна торопливо перелистала страницы. Найдя записи за двадцать пятое декабря, она воскликнула:

– Вот!

Из записей следовало, что в течение суток было пять рожениц. Одна из них родила мертвого ребенка мужского пола. Вторая – двойню. Еще у двоих женщин появились девочки, и только одна родила мальчика. Расклад оказался максимально благоприятным для поиска. Ответ лежал на поверхности.

– Тищенко Валерия Спиридоновна, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, – прочитала Анна. – Мальчик – три килограмма шестьсот граммов.

– Буду рада, если это хоть как-то поможет, – сказала главврач и, забрав регистрационный журнал, вернула его в шкаф.