Вымывшись, он обнаружил на банкетке ванной чистую одежду – серые джинсы и футболку, их принес ему Макар, пока он принимал душ. Джинсы Макара были Клавдию Мамонтову коротки, но он еще подвернул их. Направляясь к себе, заглянул в спальню Макара, постель его была пуста – ни отца, ни сына.

Клавдий Мамонтов бесшумно шел по темному спящему дому – в самый дальний его конец, во флигель, в ту пустую комнату, где только рояль, кресло да книги.

Открыл дверь – Макар полуголый сидел за роялем, на котором в подсвечнике горели, оплывали свечи, на неизвестно откуда взявшемся в комнате круглом турецком ковре стояла детская переносная колыбелька. Сашенька снова не спал! Перевернувшись на животик, опираясь на ручки, он приподнялся и из-за борта колыбельки внимательно смотрел на отца за роялем.

А на рояле бутылка шотландского виски – уже наполовину пустая. И вторая – полная.

Макар коснулся клавишей – медленный печальный проигрыш: Karma Police – знаменитая песня Radiohead, Макар играл ее с собственными джазовыми вариациями регтайма.

Karma Police… I lost myself… Потерял себя…

– Рехнулся, всех перебудишь. – Клавдий Мамонтов плотно закрыл двери комнаты и прислонился к ним спиной.

– Здесь шумоизоляция, я свою берлогу на случай запоев с умом оборудовал. – Макар широким жестом, продолжая одной рукой наигрывать мелодию, обвел серые стены. – Чтобы никому никаких неудобств… мое личное место для медитаций… На, Клава, хлебни и ты!

Он бросил Мамонтову полную бутылку скотча. Тот поймал, поставил на пол у двери.

– Нам завтра с раннего утра работать, не время пить. Ты уже хорош, смотрю, когда успел.

– А свинья грязи найдет, – печально рассмеялся Макар, прикладываясь к своей бутылке. – А ты думал, что такой алкаш со стажем пить вот так сразу бросит? И не мечтай, Клава. И повод есть… Может, это поминки?

– По убийце?

– По всей нашей прошлой жизни, Клава… Я ведь ее, эту Полину совсем не помню по Лондону, со Ждановым общался, не с ней, но общий образ… надо же, словно во сне… Клуб Ку-куууу у Пикадилли… Телки в Дольче Габанна… танцы до рассвета на крыше… Мы все к пяти утра были в дым… И представить, что эта клубная фифа превратилась в то, что мы видели сегодня… В садистку, в убийцу, в амазонку с арбалетом… Знаешь, а культ Артемиды Эфесской по мифам принесли в Анатолию именно амазонки, они всегда ей служили… ей и ее ипостасям… Как она себе стрелу в горло воткнула… О, боги мои, боги… Клава, ты же с твоей подготовкой и реакцией ничего даже сделать не смог, чтобы помешать ей! Я же вижу, какой ты сейчас, как тебе хреново! Ну, дай себе волю… не будь таким правильным и бесстрастным. Она же кровью тебя пометила, как это делали на жертвоприношениях в древности!

– Не кричи, уймись! Сашхена испугаешь. – Клавдий Мамонтов подошел к колыбельке и забрал ребенка на руки. – Третий час ночи, он у тебя не спит! Ты отец или кто?

– Считай, что я пьяная свинья, алкаш запойный. – Макар снова начал играть свою Карму Полицию. – Это мой сын… и я его уже накормил и все остальное сделал… Он все понимает, он меня не осуждает. Он видит – я справляю поминки по всей нашей прошлой прекрасной чертовой жизни, которая никогда уже не вернется. Я только сегодня, увидев эту бабу в луже крови, понял – с нашей прежней жизнью покончено навсегда. Потому что такие метаморфозы происходят, Клава… Такие перемены… Да ты и сам это чувствуешь, только не хочешь признаться.

– Сашхен, пойдем-ка отсюда. – Клавдий Мамонтов обратился к малышу, что тянулся к нему ручкой. – Пусть один колобродит, отрывается. Вольному воля.

– Он мой сын, моя плоть и кровь. – Макар взял громкий аккорд на рояле. – Я бы все на свете отдал, чтобы… чтобы она мне… Ты знаешь о ком я, Сашка, я тебе тысячу раз имя ее называл… чтобы это она мне родила сына – брата тебе или сестру. И тебе матерью стала, но она не захотела! Она меня отвергла! – Макар обернулся к Клавдию Мамонтову. – А ты не думай, Клава, да, мы с тобой друзья теперь, и ты сына моего спас и защитил, но если ее коснется… Если я узнаю, что ты за моей спиной к ней опять шары подкатываешь… я клянусь, я тебе убью! Та наша дуэль еще не кончена!

– Ты о ней только пьяный и вспоминаешь, – тихо ответил Клавдий Мамонтов. – Не хотел тебе этого говорить, но, видно, придется.

– Что ты мне не хотел говорить? О НЕЙ? – Макар поднялся из-за рояля, мрачно вперясь в товарища.

– Она… Катя… Она бы, конечно, выбрала тебя. Все к тому шло, и я это видел, – сказал Клавдий Мамонтов. – Я бы в сторону отошел. Если бы ты мог составить ее счастье и дать ЕЙ то, что она ищет в жизни, я бы не мешал вам. Но ты ничего не сделал, Макар. Ты только болтал, тянул канитель с разводом, пил… Загремел в рехаб. Катя бы выбрала тебя, идиот, если бы не твоя инфантильность, твое пьянство, твоя разболтанность…

– Она меня не выбрала. – Макар подошел к нему близко. – Ты хочешь сказать, что Катя все-таки выбрала тебя? Тайком? За моей спиной?

– Нет. Она и меня отвергла, хотя прямо мы с ней об этом не говорили, но я понял намек. – Клавдий Мамонтов тяжко вздохнул, прижимая к себе Сашхена, который тоже отчего-то погрустнел вдруг, словно и правда все просекал в этом непростом, ох, непростом деле! – Пойми, Макар, мы оба ей по барабану. Мы ей не нужны, потому что Катя думает о ком-то другом.

– О ком это другом?!

– Не ори! Я не знаю. Кто-то занимает все ее мысли. Если бы ты не был такой нарцисс, занятый лишь собой, ты бы и сам это заметил.

– А кто это? Погоди-ка. – Макар сверкнул своими потемневшими от гнева глазами. – Ты хочешь сказать… Она о нем думает? О нашем полковнике? О Гущине?! Ты говорил – они часто работали вместе и… Это он?!

– Не знаю… не уверен. Может, есть кто-то еще.

– Кто это еще?!

– Тот, кого мы с тобой не знаем. Что-то, Макар, прошло мимо нас во всей этой истории. Что-то мы с тобой пропустили. И возможно, что у нас с тобой теперь будет своя собственная история, а у нее, у Кати, своя.

– Узнаю, кто посмел дорогу перейти – на куски порву, – грозно пообещал Макар. – И ты мне поможешь.

– Спокойной ночи, amigo!

Клавдий Мамонтов открыл дверь, прижимая к себе Сашеньку, забрал переносную колыбельку. За дверью темнота, она словно караулила их за порогом.

Во тьме что-то пряталось до поры до времени.

И он не мог пока это разглядеть, но шестым чувством бывшего бодигарда ощущал, что в древней первобытной тьме кто-то есть.

Но вот включился фотоэлемент светильника в коридоре, освещая лишь английские гравюры на стене, изображающие охоту на львов, дубовую консоль, вазу с цветами на ней… ковер…

Глава 44

Ритуал

Из всей их дружной компании в эту ночь крепко спал лишь Александер-Сашхен-Сашенька – заснул сразу, как только Клавдий Мамонтов уложил его снова в переносную колыбельку у себя в комнате. В шесть часов утра выкушал с аппетитом бутылочку смеси и уснул опять – кроткий, как ангел. Клавдий не спал, все думал о полковнике, коротавшем ночь на вскрытии в морге, и о Макаре за роялем в «берлоге». Думал о самоубийце и о том, что дело в общем-то раскрыто, однако…

Утром горничная Маша забрала у него спящего Сашеньку, заметив:

– Вы-то с ним лучше управляетесь, чем отец родной.

Вздохнула сентиментально, окинув его быстрым и тоже оценивающим взором из-под светлых ресниц, и вспыхнула как маков цвет, зарделась, заколыхалась всем своим раздобревшим на пирогах за карантин телом под тонким ситцевым цветастым халатиком. Макар явился на кухню, когда Клавдий пил кофе. Светлые волосы Макара были мокры от ледяного душа, по кухне за километр разносилось от него мятное амбре от похмельной конфеты, отбивающей запах алкоголя, красивое лицо опухло и порозовело, но, как ни парадоксально, он успел уже протрезветь.

Клавдий Мамонтов позвонил Гущину, и тот сказал, что вскрытие давно закончилось, а он ждет их в УВД – на старом месте: во внутреннем дворе под пляжным зонтом.

Когда они приехали, результаты экспертизы ДНК уже пришли – установлено полное совпадение ДНК Полины Ждановой с образцами, изъятыми на бутылке из леса и на пластике, брошенном рядом с той сосной, на которой была повешена Вероника Лямина. Полковнику Гущину оперативники собрали и всю доступную информацию о Полине Ждановой. С удивлением они прочли в рапортах, что в отличие от своей бесталанной подруги детства дочка лесника из Столбищ сумела поступить на биофак МГУ и закончила его с красным дипломом. В университете она входила в студенческую сборную по стрельбе из лука и арбалета. После учебы попала на телевидение и участвовала в подготовке популярных некогда программ «Форт Боярд» и «Последний герой» о выживании на необитаемом острове. Там и познакомилась со своим будущим мужем – известным продюсером и телемагнатом. Прожив в бездетном браке с ним двенадцать лет, Полина бросила его, отсудила у него львиную долю капитала и организовала собственную продюсерскую компанию. Познакомилась на танцевальном шоу с Леонидом Ждановым. По свидетельствам тех, кто хорошо знал на телевидении эту пару, Полина очень сильно, почти фанатически была предана молодому мужу и ребенку – своему первенцу, к несчастью, больному от рождения. Брак со Ждановым и рождение сына ее во многом изменили: муж и сын были для нее той вселенной, в которой она вращалась, подчиняя все внешние дела и обстоятельства своему домашнему миру. Так говорили о ней те, кто знал ее по работе на телевидении, и бывшие светские приятельницы.

А их болезнь изменила ее, видимо, окончательно.

– Она убила Лямину и паренька-официанта, а Смоловский убил Громова. Он же купил у Гусевых видео пыток и убийства Алтайского. Все, финита, – подытожил полковник Гущин. – Все убийцы нами установлены. Трое у нас, одна покончила жизнь самоубийством. И она же была в этом странном деле главной.

– Сначала все-таки надо понять, Федор Матвеевич, что это было за дело, – сказал Клавдий Мамонтов. – С чем мы все же столкнулись?

– С ритуалом, – ответил ему Макар. – Да, пора, наконец, произнести вслух слово, которое витало в воздухе с самого начала вокруг всех этих кошмаров. Ритуальные убийства.

– Ритуал какого божества? – спросил Клавдий Мамонтов. – Венеры каменного века или Артемиды Эфесской? Или Гекаты?

– Сборный культ. – Макар взмахнул рукой. – Неоязыческая форма, столь популярная сейчас – когда из разных верований, обрядов, ритуалов берут что-то одно и соединяют вместе, чтобы вылепить новый культ. Как, например, Викка… Но это не Викка – тут сборный культ, где намешано все: разные ипостаси древнего божества – Геката, Артемида Многогрудая, Венера Виллендорфская, а все вместе – Праматерь… Так ее назвала мне она… эта женщина. Сборный ритуал – элементы гекатей – жертвоприношений Гекате на перекрестках трех дорог, фактически совершение человеческих жертвоприношений, использование в качестве жертвенных животных собак, но… внесены собственные добавления – садизм, причинение жертвам перед смертью мучений и страданий. Это тоже часто встречавшийся в истории элемент древних ритуалов… Например, у майя, ацтеков, у тамильских племен в Индии жертв зверски пытали, добиваясь таким способом … максимальной лояльности темного божества, которому все это было угодно – чем больше страданий и слез жертвы, тем крепче ритуал.

– А что это мог быть за ритуал? – спросил полковник Гущин. – На что он направлен?

– Вы же со Смоловским разговаривали, – ответил Макар. – Он вам намекнул. Таким образом добивался защиты от того, чего страшился больше всего на свете – снова заболеть ковидом и умереть. Он выкупал себя, свою жизнь и здоровье, принося жертву. Жертвой стал Илья Громов. До этого он пытался выкупить себя тем видео с Алтайским, но для ритуала этого оказалось недостаточно. Ведь там он не сам убивает этого бедолагу. Поэтому ему все пришлось сделать самому, снова и своими руками. А Полина Жданова двумя убийствами-жертвоприношениями выкупала жизни своего мужа и сына.

– У кого они их выкупали?

– У Праматери. – Макар помолчал. – Больше пока сказать об этой центральной культовой фигуре нечего. Потому что Полина нам уж точно теперь ничего о ней не расскажет. Последние ее слова на эту тему – ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ.

– И ты, кузен, думаешь, что она… Полина, продюсерша сама все это придумала? – Гущин нахмурился. – Она создала этот неоязыческий культ?

– Она хорошо образованна. – Макар словно размышлял вслух. – У нее характер железный – мы сами это видели… Решительна, умна, сильна, безжалостна. Ради мужа и сына готова на все. Явно с психическими отклонениями – общий психоз и ее ситуация с болезнью близких повлияли на нее таким кардинальным образом. Я говорил о злой железной воле, которая за всем этим стоит… Что ж, она подходит, полковник. Вроде бы подходит полностью.

Они молчали.

Затем полковник Гущин достал из кармана флешку и протянул ее Макару, тот подключил к своему ноутбуку.

– Вчера по моей просьбе сюда к Смоловскому приезжал психиатр, – пояснил полковник Гущин. – Судебно-психиатрическую экспертизу долго ждать, я попросил одного своего знакомого побеседовать с ним. Послушаем?

Однако психиатру особо разговорить Петра Смоловского не удалось. Больше говорил он сам. Первичный короткий контакт… пациент замкнут… сосредоточен на мыслях о собственном здоровье… напуган воспоминаниями о госпитале и реанимации… Коронавирус в его восприятии – «надвигающаяся погибель, нависшая над моей головой», источник постоянных страхов заразиться, заболеть и умереть, однако… «у пациента наряду с его страхами и фобией налицо и внутренняя убежденность, что с ним теперь это не случится, потому что он защищен. Он сделал, что должно, и ОНА не допустит теперь ничего плохого».

– ОНА… – полковник Гущин кивнул на ноутбук. – Женщина, которую он упоминал и в разговоре со мной. Полина Жданова, подчинившая его, больного и психически нестабильного, своему собственному психозу, своей воле. Доказано – они знали друг друга через ее мужа. Они виделись при выписке из госпиталя. Могли общаться потом. Она его полностью подчинила себе. Возможно, был и сексуальный аспект – она же хороша собой, такая женщина… Когда хотела, она могла выглядеть гораздо моложе своего возраста, нам все свидетели об этом твердили… Интимная связь, хотя глядя на Смоловского в это трудно поверить, но он же нам практически ничего не рассказал. Все возможно, правда? Почерк совершения убийств, естественно, разный, однако и сходство присутствует. И не только в соблюдении деталей этого новоявленного ритуала. Но и в другом. Оба дилетанты. Да, предпринимали попытки замести следы преступлений, скрыть улики, но неумело, непрофессионально. Жертвы свои выбирали по принципу легкого к ним доступа. Преступники-профи могут неделями, месяцами выслеживать свои жертвы, готовиться. А эти спонтанно, быстро, в спешке – выбирали тех, кто на виду, к кому легче подобраться. Для Смоловского это был его компаньон, для Ждановой подруга детства, одинокая, доверяющая ей. А мальчишка-официант, видимо, на нее клюнул, а до этого она хотела забрать в качестве жертвы того пенсионера с коляской, которого встретила на дороге. Его лишь присутствие жены спасло.

– Вот как раз о психике Смоловского, – заметил Клавдий Мамонтов, продолжавший слушать разглагольствования психиатра. – «Пациент крайне психологически неустойчив, травмирован. Сильно подвержен внушению».

Файл закончился. Они молчали.

– Итак, дело раскрыто? – осторожно спросил Клавдий Мамонтов.

– Для всей сводной оперативной группы и для начальника Главка – да. Дело раскрыто. – Гущин кивнул.

– А для вас, полковник? Для нас? – быстро спросил Макар.

– Кое-что не укладывается в общую логику. Проверили все ее гаджеты – два ноутбука, ее мобильный, планшет. Нигде никаких следов видео с убийством Алтайского. По логике, для кого это видео за полтора миллиона покупал Смоловский? Для себя, что ли? Нет, для нее. И что? Где оно? И где видео, которое он наверняка снимал, хотя и не признается в этом, когда убивал топором Громова? Она получила от него все это, глянула и уничтожила? Такого никогда не бывает. Они всегда подобное хранят, пересматривают, потому что маньяки…

– Она – маньячка? – переспросил Клавдий Мамонтов.

– Ритуальная маньячка, неоязыческая маньячка, как хотите ее называйте. Но они – ей подобные – всегда хранят такие фетиши. Видео это фетиш для нее. – Гущин стукнул кулаком по хлипкому столику, на котором стояли его вечный термос с кофе и ноутбук. – Но в ее гаджетах видео нет. Нет там и номера телефона Смоловского!

Макар и Клавдий Мамонтов напряглись.

– А он должен быть, если у них была связь. Более того, в его телефоне нет ее номера. Номер Жданова есть, а номера Полины нет. Правда, и у него и у нее в телефонной книге куча анонимных номеров, на их проверку месяцы уйдут. Могли так связываться. У нее в телефоне – мне наши айтишники сказали – была ранее установлена программа Drop Box для перекачки и сброса информации большого формата. Но она ее удалила. И никаких следов установки и удаления мессенджера Signal в ее мобильном нет. Но ведь кто-то нанял детектива следить за нами! Если не Смоловский и не Жданова, то кто?

Прилетела оса и, покружив над кружкой с недопитым кофе полковника Гущина, села на ее край. Черно-желтые полосы, а внутри острое ядовитое жало…

– Ладно, есть лишь один способ проверить, развеять сразу все наши сомнения. – Полковник Гущин махнул рукой и отогнал осу. – Клавдий, тащи сюда из ИВС Смоловского. А ты, Макар, пойди в дежурную часть и попроси для меня ключи от хозблока. В ИВС я не пойду, там одна зараза небось. А в хозблоке пусто, и если что, его криков не услышат, когда я его там… наизнанку сейчас выверну.

– Только бензин ему в рот не заливайте, – попросил Макар самым нейтральным тоном. – Блеф блефом, а он же больной и к тому же туберкулезник. Еще не хватает, чтобы и он у нас концы отдал, как амазонка с арбалетом.

Глава 45

Раб

– Помните монастырь, полковник? – спросил Макар Гущина в ангаре хозблока, когда они ждали Клавдия Мамонтова и Смоловского. – У иеромонаха-бунтаря целая группа фанатичных последователей, сектой это не назовешь, конечно, однако налицо новый культ. И здесь у нас то же самое, только корни не христианские, а более древние. Но признаки едины – сильная личность, которая способна подчинить себе других, внушив им или определенные идеи, отличные от официальной позиции церкви, или же, как в нашем случае, фанатическую языческую веру в покровительство и защиту божества, если они будут ему служить.

– Телевизионный продюсер обожествляла себя? – спросил Гущин. – Что-то я в ней этого не заметил. Мне показалось, что она сама себя принесла в жертву, как до того тех несчастных, чтобы спасти своих близких. Паранойя, Макар, чистая паранойя… Видимо, она тоже заразна, пример Смоловского нагляден.

Клавдий Мамонтов затолкнул скованного наручниками Петра Смоловского в хозблок и сразу закрыл дверь, прислонился к ней спиной – так никто не помешает. Полковник Гущин – в маске, в перчатках – шагнул к убийце.

– Вы ждали, когда я созрею для честного разговора, считайте, что это произошло, Смоловский.

Тот – бледный, обросший щетиной – хмуро глянул на него исподлобья.

– Мы ее нашли, – объявил полковник Гущин.

Смоловский вскинул голову и впился в него взглядом.

– Она далеко не божество, а женщина из плоти и крови. Вы с ней встретились в госпитале, и она подчинила вас своей воле. Она психически больная. Но вы-то здоровы на голову. Слушай, ты. – Полковник Гущин приблизился к Смоловскому вплотную. – Ты же здоровый, не псих, не шизофреник. Как же ты мог? Я тебя спрашиваю, как ты мог поверить во весь этот параноидальный бред? Будто то, что ты сотворил с человеком, спасет, убережет тебя от заразы, от смерти? Что она тебе наговорила? Чем задурила твои мозги? Смотри мне в глаза! Отвечай мне! Как ты ей поддался? Она спала с тобой? Этим она тебя взяла? Да? Своим телом? Привязала к себе, заставила выполнять то, что велит? Та дрянь, которой ты напоил Громова перед убийством? Это она заставила подмешать тебя в то пойло сперму? Ты о ней думал, когда дрочил у себя в гараже? – Гущин схватил скованного наручниками Смоловского за подбородок. – Отвечай мне!

– Если ты ее видел, чего же спрашиваешь?

– Чем она тебя взяла, заставила служить себе?

– Я тебе сказал – со мной случилось чудо. – Голос директора логистической фирмы Смоловского был хриплым, тихим. Он обратился к Гущину на «ты», словно собрат к собрату: – ОНА его совершила. ОНА пообещала мне.

– Что ты не заразишься повторно и не умрешь, если начнешь убивать? Но ты же в маске сидел в своей конторе, когда мы пришли к тебе! Если она обещала тебе защиту, если ты уже неуязвим для «короны», что же ты предохраняешься? Где логика в твоих поступках?

– А это камуфляж. – Смоловский неожиданно фыркнул и рассмеялся. – Чтобы никто не догадался, что я защищен. Чтобы вы, менты, не догадались.

Смех его походил на смех полного безумца. Макар, наблюдавший всю эту сцену, подумал, что психиатр ошибся в своих выводах.

– Для нее ты купил то видео? Денег не пожалел? Она этого хотела?

– Я просто побоялся в первый раз сделать все сам. Моя большая ошибка. Тот мужик на видео умер зря. Я не хотел его смерти, я его даже не знал.

– Но ее-то ты знаешь. Ты же с ней встречался. – Полковник Гущин достал из кармана пиджака мобильный, отыскал нужный снимок. – Это она? Отвечай!

Он сунул под нос Смоловскому фото Полины Ждановой из тех, что оперативники отыскали в ее мобильном и планшете – ее селфи, а также их совместные фото с мужем и ребенком.

Смоловский глянул на снимки. Исступление на его лице сменилось недоумением. Он скользнул взглядом по фото.

– Кто это?

– Не прикидывайся дураком! Это Полина Жданова. Жена Жданова, с которым ты вместе лежал в госпитале.

– Жена танцора? Ленчика? Вроде… но я…

– Это ОНА, не ломай комедию! Признайся!

Петр Смоловский глянула на Гущина, на Макара, обернулся к Клавдию Мамонтову у двери. Внезапно лицо его перекосила гримаса – он засмеялся, нет, просто откровенно издевательски заржал над ними!

– Идиоты… вы идиоты, – шептал он, и в голосе его звучало такое облегчение.

Макару внезапно стало страшно. Мороз по коже продрал, хотя в хозблоке было душно, воздух спертый…

– Ты с ней встретишься, мент, – пообещал Смоловский, оборвав свой истерический хохот. – А может, вы уже встречались – с тобой ведь тоже произошло чудо, как и со мной. Ты должен был сдохнуть, но не сдох в том ковидном бараке. Ты задумайся, кто это чудо для тебя совершил? Или ты уверил себя, что все произошло чисто случайно? А фотки можешь засунуть себе в жопу! ОНА недосягаема для вас. ОНА вам всем еще покажет!

– Кто она? – Полковник Гущин схватил его за плечи и шарахнул о стенку хозблока. – Ты мне все скажешь. Ты мне имя ее назовешь, иначе пеняй на себя

– И опять ты полный лузер. – Смоловский сильно закашлялся, задыхаясь, хватая воздух ртом, однако все равно наперекор пытался улыбнуться, восторжествовать над ними. – Вы можете разрезать меня на куски, я никогда… никогда не предам ее, не назову вам ее имени. Речь идет о моей жизни. О моей голове. Я в этом кровью поклялся. Даже полные атеисты не нарушают таких клятв, ты слышишь, мент? А я не атеист. Я ЕЕ верный раб!

Гущин отпустил кашляющего, старающегося справиться с накатившим приступом удушья Петра Смоловского.

Вышел из хозблока, хлопнув дверью.

Глава 46

Список

– Это не Полина Жданова.

Полковник Гущин затянулся дымом сигареты, закашлял, как и Смоловский, которого Клавдий Мамонтов быстро отвел назад в ИВС – от греха подальше.

– Судя по реакции «раба» – точно не она, – согласился Макар. – Оба они – и Смоловский, и амазонка с арбалетом – лишь пешки, марионетки. О главной фигуре всей этой кровавой мистерии с жертвоприношениями мы знаем лишь одно – это женщина. И очень опасная, потому что, если она сумела втянуть в подобные дела этих несчастных, свихнувшихся на страхе перед вирусом, подчинив их себе, то она сделает так и с другими. Психов и напуганных сейчас предостаточно. И то, с чем мы столкнулись, повторится. Вопрос – как нам ее теперь найти?

– Смоловский и Ждановы пересекались только в одном месте, – заметил Клавдий Мамонтов, – в госпитале Экспо.

– Да, госпиталь, – кивнул полковник Гущин. – Единственное, что их объединяет, это госпиталь, который уже готовят к демонтажу. Смоловский прямо говорит, что ЕЕ – эту женщину – он встретил именно там. Если не Полину, то… Надо поднимать все списки – пациенток и персонала, все их компьютерные файлы. Поедем прямо сейчас, а то там вообще все закроют, архивы вывезут, и уже не докопаешься ни до списка отдела кадров, ни до регистратуры. Хотя, конечно, все сохранится в документах, которые из закрытого госпиталя куда-то переместят, но куда… Ищи потом свищи. Надо ехать прямо сейчас.

– Вы снова посетите госпиталь, полковник? – спросил Макар.

Гущин отшвырнул сигарету.

– Правильно. – Макар кивнул. – Иди туда, где страшно… Клин клином. Надо через все это перешагнуть вам, Федор Матвеевич.

Возле госпиталя Экспо, куда они приехали из Балашихи, уже появились грузовики и фуры – рабочие разбирали и демонтировали оборудование. Они все втроем прошли прямо в регистратуру.

– Список пациенток? – недоверчиво спросила у них медсестра в регистратуре. – Есть, конечно, все файлы. Но вы представляете, какой это объем? Нам в некоторые дни привозили по семьсот человек. Тысячи прошли через наш госпиталь в апреле – июне.

– Скопируйте нам все, пожалуйста, – попросил полковник Гущин, протягивая ей флешку. – Раз файлов так много… тогда мы прямо сейчас здесь начнем с вашего персонала. С врачей и медсестер.

– Это только с разрешения главного врача.

Они долго ждали главврача – он чем-то был занят. Потом тот вежливо объяснял им, что персонал госпиталя расформирован – врачи, сестры и волонтеры перешли в другие больницы, некоторые вернулись к обычной плановой работе.

Разрешение главврач дал. Они отправились в отдел кадров, и там Клавдий Мамонтов сам сел за компьютер, и они начали скрупулезно проверять список персонала.

Прошло полтора часа.

– Собственно, что конкретно мы ищем? – заметил вдруг Макар. – Вот читаем: Саровникова Надежда Петровна – врач-пульмонолог… Или Верейникова Евгения – старшая медсестра… В списке четыреста женщин, как нам определить, что кто-то из них – ОНА? Праматерь?

– Как ты ее назвал? – спросил Клавдий Мамонтов, не отрываясь от компьютера.

– Ну, должно же быть у персоны, которую мы ищем, какое-то имя. Полина упоминала это слово. Праматерь… не Венерой же Виллендорфской ее называть. А Геката что-то мне совсем не нравится.

– Не болтай, лучше скопируй все на вторую флешку, – приказал полковник Гущин, который сидел в маске и перчатках и госпитального компьютера не касался.

– На то, чтобы проверить всех этих женщин из медперсонала, уйдут месяцы, – снова начал Макар. – И еще тысячи пациенток. Она же может быть кем угодно.

– Кавалерова Наина Викторовна, – прочитал в списке фамилий Клавдий Мамонтов. – Кавалерова – фамилия, как у той тетки из монастыря.

– Однофамилица, – бросил полковник Гущин. – Та Кавалерова Нина Борисовна, я помню ее имя-отчество.

Проверяли, проверяли… Прошло еще полтора часа.

– Врачихи и медсестры все, – заметил Макар. – Ну и предстоит теперь вашим орлам работы!

– Это все списки персонала? – уточнил полковник Гущин у кадровика. – Других нет?

Тот ответил, что есть еще списки нанятых волонтеров. Некоторые работали постоянно, другие разово – преходяще.

– Сами понимаете, вирус смертельно опасен, волонтеры делали свою работу, но мы всегда относились к ним с пониманием. Некоторые желали помочь, но психика не выдерживала – они боялись заразиться – придут, отработают день и уйдут, поминай как звали. Большая текучка была, – объяснял кадровик. – Те, которые работали постоянно, дежурили смены, оставаясь с больными и в отделениях интенсивной терапии, и в реанимации, они все в том списке, который вы сейчас смотрели вместе с медперсоналом. А вот другой список – здесь они тоже есть, но тут и те из волонтеров, которые приходили, помогали, затем увольнялись.

Они начали читать в компьютере новый список. Он был огромным – волонтеров было немало, и это радовало, мужские и женские фамилии шли вперемешку.

Прошел еще час. От имен у Клавдий Мамонтова рябило в глазах и вдруг…

– Павлова Мария Сергеевна.

– Как? Павлова Мария? – Полковник Гущин, заскучавший вконец от безделья и ожидания, встрепенулся за спиной Мамонтова на своем стуле.

Он вытащил мобильный из кармана, сверился с телефонной книгой.

– Павлова Мария Сергеевна – вторая свидетельница, что была вместе с Кавалеровой, которая ошибочно опознала Веронику Лямину как насельницу Серафиму. Фамилия, имя-отчество совпадают. И она говорила нам, что волонтерка, они в госпитале в Дарьине тоже волонтерствовали, когда мы их встретили в лесу.

Он набрал номер Павловой.

Абонент временно недоступен…

– Я ей в прошлый раз тоже звонил, она мне не ответила, – сказал он, поднялся и вышел в коридор.

Макар за ним. Клавдий Мамонтов остался у компьютера в отделе кадров, быстро копируя на флешку весь волонтерский список. Полковник Гущин позвонил старшему опергруппы Главка, велел немедленно отправить сотрудников по адресу проживания свидетельницы Павловой Марии Сергеевны и доставить ее в ГУВД. Она жила за городом, это он помнил, а точный ее адрес был в деле.

Из госпиталя Экспо они отправились в Главк в Никитский переулок, но на пути Гущину позвонил старший опергруппы – местные сотрудники съездили по адресу свидетельницы в Балашиху (опять Балашиха всплыла!). Звонили, стучали в дверь – квартира закрыта. И соседей никого, видимо, все на дачах.

– Может, она на работе в госпитале в Дарьине, – вспомнил полковник Гущин. – Пусть и туда наши съездят немедленно, проверят.

Раздав ЦУ, он решил, что в Главк они сами пока не едут – там нечего делать.

– Кавалерова Нина, ее знакомая – вот кто нам о ней расскажет, – объявил он и набрал номер свидетельницы.

Гудки, гудки…

– Тоже не отвечает. Возможно, они обе сейчас в госпитале в Дарьине, но мы-то с вами на Садовом кольце. Давайте заедем к Кавалеровой. Тот дом у Курского вокзала здесь рядом. Мало ли, может, повезет – застанем ее там?

И они взяли курс на Курский вокзал.

Глава 47

Психоз № 10

Серый сталинский дом у вокзала они узнали сразу, нашли подъезд, полковник Гущин сверился с номером квартиры – они позвонили в домофон.

Нет ответа.

На их счастье из подъезда, открыв дверь, вышел таджик-уборщик со шваброй и ведром. Они вошли в подъезд. Полковник Гущин наотрез отказался заходить в лифт, пришлось подниматься к квартире свидетельницы пешком по лестнице.

Они позвонили в дверь, но никто им не ответил. Снова позвонили. Глухо. Клавдий Мамонтов начал стучать.

– Брось, бесполезно, ее дома нет, – остановил его Макар.

И вдруг…

– Вам что надо? Вы кто?

Из-за соседней запертой двери старушечий тревожный и настороженный голос.

– Мы из полиции. К вашей соседке, Нине Кавалеровой! – громко объявил Клавдий Мамонтов. – Откройте нам, пожалуйста.

– Уходите! Я вам не открою! Много вас тут бродит!

– Мы из полиции, вот мое удостоверение. – Клавдий достал «корочку», показывая ее дверному «глазку». – Вашей соседки нет дома, вы не знаете, где она? Вы давно ее видели?

– Она умерла!

Они замерли.

– Как? – воскликнул полковник Гущин. – Когда?! Когда она умерла? От ковида?!

– От какого еще ковида! – Голос соседки-старухи за дверью злобно дребезжал.

– От коронавируса?! Но мы же с ней только недавно… как же так… Откройте! Откройте, пожалуйста! Скажите толком, что с ней произошло?

– Уходите! Не открою я вам! Вы сами больные! Вы что несете? Что за бред? Вы больные, заразные все в вашей полиции! Заразу разносите, таскаетесь незнамо где – по тюрьмам своим! Не открою вам, заразным, ни за что!

– Да мы здоровы и в масках! – заорал через дверь Макар. – Вы в «глазок» свой посмотрите. Он же в маске стоит! Скажите, когда умерла ваша соседка Кавалерова? От чего? Как это случилось?

– Заразу разносите! Больные! Бред какой-то несете! Не пущу вас домой! – донеслось из-за двери в ответ.

И тут у полковника Гущина снова зазвонил мобильный телефон. Это был не тот звонок от старшего оперативной группы Главка, которого они все так ждали.

Звонил дежурный по Главку.

– Федор Матвеевич, вас срочно требуют – труп в лесу нашли. Женский.

– Где? – хрипло спросил Гущин.

– Место чудно́ называется – Пужалова гора, – объявил дежурный. – Недалеко от монастыря. Кириллово-Глинищевская пустынь.

Глава 48

Косынка

На первый взгляд казалось, что они вернулись на то самое место – к началу. Сквозь деревья чахлой рощицы был виден монастырь.

Но впечатление оказалось иллюзией – роща, через которую от шоссе к задним воротам монастыря вела неприметная тропинка, располагалась в километре от того леса с перекрестком трех дорог – в ложбине у подножия Пужаловой горы, представлявшей собой холм, увенчанный монастырской колокольней, похожей на пасхальную свечу.

Труп покоился в глубокой промоине у корней гнилой березы – в яме, до середины наполненной бурой дождевой водой. Нелепая скорченная поза – тело было буквально втиснуто в яму и забросано ветками и сорванным папоротником.

Ветки осторожно убирали полицейские.

Полковник Гущин, Клавдий и Макар увидели сначала ноги в стоптанных туфлях – голые, без чулок, измазанные глиной. Затем задравшийся подол длинной ситцевой юбки, правую руку, неестественно вывернутую назад, и распухшее, посиневшее от удушья лицо, по которому суетливо ползали муравьи.

Пегие волосы – в глине. На шее под подбородком туго затянута линялая косынка, превратившаяся в удавку.

– Павлова Мария Сергеевна, наша свидетельница по делу об убийстве Вероники Ляминой, – сказал Гущину начальник местного ОВД, тот самый, который так неуклюже разбирался с конфликтом в монастыре.

Они и сами ее узнали. Они помнили ее.

– Собственной косынкой удавлена. – Начальник полиции выглядел растерянным. – Я не понимаю… имеет это отношение к нашему прошлому делу или же… Место здесь безлюдное, но в монастырь и прежде здесь ходили от станции и от остановки автобусной, через лес путь короче, чем по шоссе. Тело оттащили к березе с тропы – там след волочения. Пытались замаскировать и спрятать. Нашли его совершенно случайно сегодня.

– Кто нашел? – спросил полковник Гущин.

– Алкоголик из монастыря, они его выгнали из общины, а он домой не вернулся, бродил все по окрестностям, надеялся, что назад его примут. Говорит – наткнулся, потому как запах учуял. Я на него подумал – типичный кандидат, может, ограбил ее и… Но признаков изнасилования нет, и он клянется, что не нападал на нее.

– Это не он ее убил. – Полковник Гущин смотрел на тело Марии Павловой.

Макар запомнил его взгляд над маской.

– Да, получается, что так. И давность наступления смерти – эксперты говорят – двое суток плюс-минус еще пять часов. Труп все это время был наполовину в воде. С ДНК здесь у нас ничего не выйдет… Но за что ее убили?

Эксперты-криминалисты осматривали тело – сначала в яме-промоине, затем извлекли его и уложили на пластик. Полковник Гущин стоял на удалении, однако не упускал ни одной детали.

– Ничего себе поворот, – шепнул Макар Клавдию Мамонтову. – Кавалерова умерла, и эту убили тоже. Кто?!

Полковнику Гущину позвонили оперативники, отправленные в Дарьино в госпиталь. Они докладывали, что Марию Павлову, волонтерку христианской монастырской общины, в госпитале последний раз видели три дня назад – она отработала свою смену. У нее были выходные дни. А вот Нину Кавалерову в госпитале в Дарьине не видели уже больше недели. И прежде она являлась на работу не регулярно, а отрабатывала лишь разовые смены – волонтеры работали в госпитале как постоянно, так и преходяще, и как раз к преходящим и относилась Нина Кавалерова.

Полковник Гущин выслушал доклад оперативников молча, потом все внимание его сконцентрировалось на косынке – эксперт-криминалист осторожно разрезал ее, не трогая узла, и снял, положил рядом с трупом на брезент. Полковник Гущин подошел и опустился на колени, он не прикасался к косынке, но разглядывал ее пристально.

– Сухая, на наше счастье, вода на нее не попала. Узел сбоку под ухом. А что это? – Он внезапно низко наклонился над косынкой.

Эксперт тоже наклонился, оказавшись очень близко, и Гущин резко отпрянул от него, однако…

– Я вчера делал тест на ковид, – шепнул ему эксперт почти интимно. – Мы в отпуск с женой решили ехать, в отеле требуют справку. Тест отрицательный. Не тревожьтесь так. А это… у нас фрагменты ногтевого лака. – Он потянулся к чемодану с оборудованием, извлек пинцет, ватный тампон и осторожно подхватил что-то с косынки, укладывая на вату.

Соринки с неровными краями – глянец розового цвета.

– Фрагменты розового ногтевого лака в районе узла, – тихо произнес полковник Гущин. – Косынку пытались снять с шеи, когда все было уже кончено. Хотели забрать с собой эту улику. Но узел очень туго затянулся, поэтому ничего не вышло. У самой Марии Павловой ногти – посмотрите – не накрашены, коротко обрезаны… она же полумонашка… А здесь женский розовый лак.

В эту минуту Макар подумал, что полковник гениален! Но вслух высказывать свои эмоции не стал.

Опять мобильный звонит!

– Да, слушаю. – Гущин оторвался от созерцания соринок лака и ответил на звонок.

– Федор Матвеевич, мы по адресу здесь у Курского вокзала, – докладывал старший опергруппы, которого Гущин еще по дороге к Пужаловой горе отправил в срочном порядке разбираться с соседкой Нины Кавалеровой. – Старуха неадекватная, нам она тоже дверь не открыла. Мы спросили у соседей этажом ниже, те нам дали телефон ее дочери, к счастью, она недалеко живет, примчалась сюда к матери. Вместе ее уговорили нам открыть и рассказать, что знает. Но она утверждает странные вещи.

– Какие именно? – Гущин включил громкую связь.

– Нина Кавалерова действительно была ее соседкой. Но она умерла не от коронавируса, как вы нам сказали. Соседка говорит… Кавалеровой нет в живых уже три года!

– А с кем же мы встречались в ее квартире? – воскликнул Макар.

– Тихо. – Гущин поднял руку. – Она умерла три года назад?

– Да! Соседка это утверждает. Кавалерова умерла от инфаркта, она была сердечница, жила одна, но в последний год перед смертью за ней постоянно ухаживала сиделка.

– Полная женщина? Ее ровесница – лет шестидесяти?

– Нет. Сиделка была откуда-то из Средней Азии, то ли узбечка, то ли таджичка, по-русски плохо говорила. Старуха-соседка с ней не общалась. А потом у Кавалеровой случился третий инфаркт, и ее забрали в какую-то больницу.

– А ее квартира? Наследники?

– Старуха понятия не имеет. У нее самой потом случился инсульт – это нам дочь сказала. И дочка ничего про соседей из этой квартиры не знает. Будем в домоуправлении сейчас справки наводить, потому что больше от неадекватной бабки мы ничего не добьемся.

– А кто же с нами говорил в той квартире, называя себя Ниной Борисовной Кавалеровой? – снова не удержался Макар. – И кто… кто был там, на перекрестке, когда они с Павловой опознали…

– Ты еще не понял, кузен? – спросил полковник Гущин. – Ты не понял, кто это был?

– ОНА?! – Макар глянул на молчащего Клавдия Мамонтова.

– ОНА. – Гущин смотрел на задушенную Павлову. – И это тоже ЕЕ рук дело. На этот раз пришлось самой убить.

– Но… нет… нет! Вы что? Я же помню ее. Такая тетка… обыкновенная… толстая, болтливая… такая вся простая… Такие на базаре, в электричке с сумками-колясками, на даче у клумб с георгинами… Она самая обычная тетка! Пенсионерка! Подрабатывала в госпитале, потому что пенсия маленькая и она нуждалась! А здесь у нас такое… мистерии, гекатеи… жертвоприношения! Дикая жестокость и ритуал… Да разве она смогла бы придумать, разве она смогла бы все это сделать? Так фанатично подчинить их себе? Эта недалекая старая клуша…

– ОНА не то, чем кажется, Макар, – сказал Клавдий Мамонтов. – Мы просто видели лишь одну ее ипостась. Вспомни, ты же сам нам об этом говорил. Облики Гекаты, ипостаси, их несколько. Три лика Гекаты. А мы видели пока только один.

– Этого не может быть! – отрезал Макар. – Потому что этого не может быть никогда. Мало ли что я плел. Это все в книжках и не у нас – Фрейзер, Фрейд, Роберт Грейвс, вся эта заумь. А у нас Пужалова гора! Вот наша реальность. И я ее помню – эту бабу… никогда она не смогла бы стать… превратиться… Да какая из нее Праматерь?!

– Она не то, чем кажется. – Полковник Гущин положил Макару руку на плечо. – Не кричи, кузен. Мы должны найти все на нее, что сумеем. Она предъявила паспорт, когда ее допрашивали наши, на имя Кавалеровой Нины Борисовны, на тот момент покойницы, значит, паспорт липовый. Но в квартире, возможно, остались ее отпечатки. Наши там сейчас все обработают, что-нибудь да найдут. Проверим отпечатки на судимость. И потом… Клавдий, помнишь ту однофамилицу из госпиталя – я еще оговорил тебя… Она ведь тоже Кавалерова?

– Кавалерова Наина Викторовна. – Клавдий кивнул. – Я запомнил, подумал – как странно – Наина и Нина. Пушкина вспомнил… Вы считаете, это не однофамилица, а один и тот же человек?

– Документы разные. – Полковник Гущин думал. – При устройстве на работу в госпиталь даже у волонтеров требуют документы, паспорт, медицинский полис, так что бумаги бумагами… Будем отталкиваться от фамилии и имени. Проверим по базам данным. Эти две другие ее ипостаси, как вы выражаетесь, они должны где-то оставить свой материальный след.

Глава 49

Праматерь?

Но со следами было трудно…

Разве следы держатся на воде?

А в тумане заметен след?

А в небе? Белая полоса, вспоровшая небосвод, тает прямо на глазах…

Нину Борисовну Кавалерову проверили по всем банкам данных – как локальным, столичного региона, так и федеральным. И ничего. Ноль.

Проверили по всем банкам данных и Кавалерову Наину Викторовну – и тоже никаких результатов.

В госпиталь Экспо на этот раз отправился один Клавдий Мамонтов – по заданию полковника Гущина он поднял все документы на волонтерку Наину Кавалерову. Их оказалось немного – паспортные данные, страховой полис и адрес. Клавдий, как только увидел его, понял – а вот это уже что-то, ибо адрес Наины Кавалеровой, указанный ею в анкете госпиталя, совпал с адресом квартиры у Курского вокзала. Клавдий Мамонтов тут же позвонил полковнику Гущину и сообщил важную новость – тот с Макаром как раз вернулся в квартиру у Курского вокзала, где полицейские вскрыли дверь и начали детальный осмотр и обыск.

Полковник Гущин распорядился проверить страховой медицинский полис, он оказался подлинным, был приобретен у известной страховой компании, но… не физическим лицом, а юридическим. Как сообщили Гущину страховщики, покупка медицинского полиса была совершена фирмой, зарегистрированной на Кипре. Они продиктовали ее название и реквизиты, но пока эта информация ни о чем не говорила.

Клавдий Мамонтов дотошно расспрашивал про Наину Кавалерову и в отделе кадров госпиталя, и в отделении интенсивной терапии, где она работала волонтером-санитаркой. В отделе кадров лишь руками разводили – у нас десятки сотрудников прошли за три месяца карантина. В отделе кадров ей были выданы справка и пропуск на передвижение по городу, там снова были указаны паспортные данные.

Паспорт Клавдий Мамонтов сразу же пробил и…

Паспорт на имя Наины Викторовны Кавалеровой оказался поддельным, серия совпадала, а вот номер не числился в паспортных базах.

В отделении интенсивной терапии и в реанимации (Клавдий Мамонтов беседовал с тем же самым врачом, что и Гущин с Макаром) ему о Наине Кавалеровой сказали – да, работала и очень хорошо. Приступила к выполнению своих обязанностей в качестве волонтера в госпитале в середине апреля. И проработала два месяца – полные смены по два дня рабочих – два выходных. Врач вспомнил, что сначала категорически не хотел ее брать, потому что ее возраст был в группе риска – за шестьдесят. Но Наина Кавалерова принесла ему страховой медицинский полис, а также результаты сразу двух тестов на антитела.

– Понимаете, – сказал врач Клавдию Мамонтову, – я как увидел результаты тестов, поразился – оба показывали крайне высокий уровень антител у нее. Я ее спросил – болела ли она уже? Сначала она сказала мне – да, в легкой форме. И я ей не поверил. Потому что это невозможно. Такой высокий иммунитет при легком течении коронавируса. Но потом… уже в конце… когда у нас в реанимации был ад и умирало по сорок человек в сутки, она призналась мне, что не болела… У нее врожденный иммунитет. Как такое может быть, я не знаю, вирус еще плохо изучен, но это факт.

– А какая она была из себя? – спросил Мамонтов. – Вы с ней работали, беседовали – опишите ее, пожалуйста.

– Ответственная, очень собранная. Надежная, спокойная, без истерик. И знаете – добрая, она к больным сердечно относилась, с состраданием… Смелая женщина. Я не знаю, в чем состоит ваш интерес по поводу нее, но она произвела на меня впечатление человека с сильным характером. Однако у нее была одна особенность…

– Какая?

– Она всегда наблюдала за тяжелыми больными. Словно прикидывала – выживет или нет. И если больной был безнадежен, она очень внимательно смотрела… в отделе интенсивной терапии и в реанимации ведь все на виду, не скроешь такое…

– На что она смотрела?

– Как они умирают. – Врач замолчал и потом добавил: – В муках.

– А внешне какая она была?

– Внешне? Невысокого роста, полная, даже толстая… Но я ее видел всегда здесь в защитном костюме, в маске, лицо за пластиковым экраном. Голос у нее такой… приятный… мягкий, грудной.

– А вторую волонтерку, Павлову Марию Сергеевну, вы помните?

– Да, но смутно, они, кажется, пришли сюда вместе. Павлова дежурила не регулярно, у нее еще была одна работа где-то в другом госпитале – она же вроде как монахиня, она мне говорила – или пострига она ждала, что-то в этом роде, я не разбираюсь в этих церковных тонкостях. Она приходила, работала, но не сменами, а разово – у нас тут такое творилось в разгар карантина, мы любой помощи были рады.

– Кавалерова вступала в контакт с больными в отделении интенсивной терапии, в реанимации?

– Конечно. Она же фактически санитаркой работала – сменить, перестелить белье, убрать и помочь насчет туалета, подать судно – многие кашляли кровью, многих рвало сильно. Она мыла пол, протирала все, дезинфицировала, она мне помогала тяжелых больных переворачивать со спины на живот, когда они задыхались. Во время смены она дежурила и ночью вместе с врачами и медбратьями. Я снова повторю вам – не знаю, по какой причине вы ею так интересуетесь, но я лично ей безмерно благодарен за все, что она здесь делала.

Клавдий Мамонтов записал эту важную информацию на диктофон и дал прослушать полковнику Гущину и Макару, когда приехал на квартиру Кавалеровой, где до вечера продолжались осмотр и обыск.

Он спрашивал себя – как же он в прошлый раз не обратил внимания, что квартира-то в сущности запущена? Сейчас это бросалось в глаза.

Однако…

– Здесь не жили, Федор Матвеевич, – констатировал эксперт-криминалист. – Сюда наведывались раз от раза. И старались не оставлять следов. Посмотрите – все поверхности, которые мы обработали, не имеют отпечатков. А они должны быть: на столе, стульях, на дверных ручках, подоконниках. Но нет – все самым тщательным образом протерто дезинфицирующим средством. У двери мы обнаружили две полные бутылки санитайзера. И здесь везде много новых резиновых перчаток.

– То есть вы не нашли ни одного отпечатка пальцев во всей квартире? – спросил полковник Гущин.

– Пока ни одного. В комнатах и на кухне ничего нет. Но мы еще не обрабатывали туалет реагентом.

Они терпеливо ждали.

Макар больше не спрашивал у Гущина, как тот решился опять зайти в квартиру, полную теперь сотрудников полиции – как это он себя пересилил? Макар просто смотрел в окно на сумерки над Садовым кольцом и порой тряс головой – словно спорил сам с собой и доказывал – нет, нет, этого просто не может быть. ЭТО НЕ ОНА.

В восемь вечера криминалист объявил, что найден единственный смазанный отпечаток большого пальца, «условно пригодный для идентификации» – так он его обозначил. Отпечаток реагент выявил на нижней кромке края унитаза, сиденье которого было тщательно обработано дезинфектором.

Всего один «пальчик»…

– Но ДНК-то в квартире есть? – шепотом спросил Макар у полковника Гущина.

Тот кивнул.

– Образцы взяли, волосы в основном, но нам пока не с чем сравнивать. По ДНК мы ее не найдем – пустой след. Но, возможно, «палец» что-то даст. Надо подождать результатов прогона по базам данных.

Снова проверка по федеральным банкам данных – на судимость, на привлечение к уголовной ответственности. Но и здесь шло все медленно – криминалисты пока колдовали над единственным отпечатком, пытаясь выжать из него максимум пригодности для идентификации по возможным совпадениям.

Полковник Гущин сказал, что они едут домой в Спасоналивковский переулок.

Пока никакой ясности все равно нет.

Клавдий Мамонтов, готовившийся к бессонной ночи поиска, до глубины души поразился такой… апатии Гущина, однако не стал ни возражать, ни спорить.

А что они могли еще предпринять? Когда и так уже отработали все, что было в их распоряжении.