Мало кто из «шарфистов» был готов к бою. Большинство ехало посмотреть игру, да поорать насосавшись пива… На битву вышло чуть меньше половины. Водитель категорически не хотел открывать двери, пока не понял, что его «рабочую лошадку» могут попросту сжечь. В итоге Лидс недосчитался трёх зубов, приобрёл изысканную горбинку на сломанном носу, проверил правдивость анекдота про то, как под гипсом чешутся рёбра… Оказалось — враньё… Никакого гипса он так и не дождался. Тогда с кавказской медициной ознакомилось много земляков… Теперь пришло время познакомить гостей с местной.

Издалека слева проявилось сбивчивое гулкое многоголосье. «Началось…» — пронеслось в голове. Справа тоже послышался лёгкий шелест — шуршали подошвы «Forwards fly crew». Самым поганым казалось именно ожидание… Группировка Златана должна была схлестнуться с оппонентами лоб в лоб, и только потом кулак «Анархо» мог дать себе отмашку и впечататься в бочину вражеской кодле. Ну а «забивать гвозди в крышку гроба» — обязанность людей Будды, что должны были напасть с тыла.

В лобовую — тридцать с лишним человек. С фланга — две дюжины. С тыла — примерно полсотни. Итого больше сотни, против восмидесяти, если у скаута Будды, ведущего гостей, всё в порядке с глазами и математикой. Удобный расклад. Даже, убийственный…

Вот дружина Златана зарядила кричалку… Оппоненты что-то несвязное. Отчётливо слышалась лишь краткая обрывистая нецензурщина. Иногда с акцентом, иногда без… Традиционно с обоих сторон полетело несколько бутылок… Двадцать метров и обе толпы вибрируют, переливаясь волнами чуть подпрыгивающих жадных до насилия людей. Десять метров и первые смельчаки вырываются вперёд, чтобы влететь пружинистыми ногами во вражеский строй и, наконец, начать бой. Десять метров и руки одних остаются чисты, а в других появляются, выпрыгнувшие из-за пазухи или рукавов, обрезки труб и арматуры.

Дружина Златана на первых порах пытается теснить противника, но строй быстро проминается, а упавших нещадно добивают.

— Эти суки «на говне»! — вырывался у Лидса утробный вой.

— Твари! — сплюнув, рыкнул Барбер и, уже с капой во рту, неразборчиво крикнул. — Погнали!

«Анархо» врезалась во вражеский фланг увесистым и крепким кулаком, самой выпирающей костяшкой которого стал переполненный гневом Лидс. Он успел впечатать в толпу одного, повалить второго и попытаться двумя ударами ноги вбить поросшую жёстким чёрным волосом голову в асфальт. А потом мир в первый раз подёрнулся сбивчивой рябью. Поплыл глухим отголоском встречи плоти с металлом. Боковое зрение успело уловить бегущую слева толпу под предводительством Будды. Потом сознание погасло. Буквально на миг. Но этого хватило, чтобы оказаться меж пляшущих ног. Снизу виднелось, как крепкие руки выстреливали вперёд и складывались в замки в попытке уберечь головы от хладнокровного железа.

Никто не побежал. Люди падали… Из размашистых рассечений резво убегала кровь. Снова пытались вставать, снова падали. И Лидс тоже. Упрямо поднимал свинцовое тело, но опадал под ударами. Потом плоть полегчала, стала казаться воздушно-ватной, но земля вновь и вновь тянула, словно не желая отпускать слишком надолго. На четвёртый подъём сил уже не хватило. Мир захлопнул свои створки, когда асфальтовая твердь в третий раз гулко постучала в набитый розовой бездумной кашей котелок. Мир захлопывал створки, и в тягучем чёрном безвременье нёсся один единственный вопрос. Неожиданно лёгкий, и даже пытающийся натянуть на разбитые губы, надменную улыбку: «Это всё?»

Глава 7. Особенности национальной несвободы

Тупо и упрямо давило виски. Суставы тихонько ныли, а мышцы поскуливали и подвывали. Так было всегда, когда разгулявшемуся адреналину не удавалось правильно выйти, раствориться плавно и мерно. Когда пик, вместо плавного спада, сразу сходит на нет. Например, в потной утрамбованности автозака. Барбер хвалил небеса, что эта консервная банка всё-таки вскрылась и лёгкие втянули влажную свежесть улицы. Впрочем, доступность такой роскоши оказалась недолгой.

Голые стены камеры, местами исчерченные пометованиями прошлых «пассажиров», также не давали разогнать по телу ещё не остывшую кровь. Снисходительно позволяли лишь привалиться к себе и протяжно ждать… Три выкрашенные «под подъезд» плоскости с местами вылупившейся из под краски былой белизной, да решётка — слабые магниты для даже для пытливого взгляда. Беседы тоже как-то не вязались. Их робкое сплетение то и дело прерывал злой удар каменной резины о гулкие прутья.

— Не базарить! — злой мачехой рявкал полицейский и грозил дубинкой.

Молодой парень, из «буддистов», пытался что-то возражать. Кажется, даже предлагал проверить поместится ли предмет угроз в полицейскую задницу. Через полчаса после того, как его выволокли за загривок и утащили в лабиринт коридоров, шутливого парня вернули уже молчаливым и зашуганным, едва заметно вздрагивающим от каждой гулкости. Барберу же хватало мудрости помалкивать. Он давным-давно усвоил — в ментовских застенках ты уже не личность, с правами и конституцией подмышкой, а просто кусок мяса, с которым могут сделать всё, что заблагорассудится. Может даже случится так, что кусок этот просто исчезнет, будто и не было вовсе.

В соседней камере кто-то вопил, что ему необходим ингалятор. Сначала раздражённая «дубинка» грозила и ему, но потом, то ли сжалилась, то ли испугалась. Всё же, нелепо задохнувшийся в обезьяннике гражданин звёздочек на погоны точно не прибавит, а может и откусит своим безуспешно хватающим воздух ртом.

Замок недовольно лязгнул, «соседа» увели, впрочем, быстро вернув на место, почти в полном полупьяном удовлетворении. Кажется, по дороге ему даже дали забежать в туалет.

— Ну, как думаешь, — подталкивал под локоть боец из «Forward fly crew», влетевший в голодную утробу автозака одним из первых, — долго ещё «мариновать» будут? Вроде бы как, три часа уже прошло. Должны, по всем понятиям, уже отпустить.

— Да, хрен их знает… — шепнул Барбер, поглядывая, не околачивается ли рядом «гавкающая дубинка». — Это же по закону. Кто их у нас соблюдает.

— А вдруг, заяву кто катанул?

— Да, ну… Когда такое было…

Барбер блеклой унылостью откинулся на замусоленность стены. Он и вправду считал, что хулигану написать заявление на хулигана — не просто моветон, а самое, что ни есть, полнейшее западло. Однако, время неспешно, но неисправимо тянулось, неся в своих тёмных водах лишь неопределённость. Злобная и насмешливая «серость» бродила туда-сюда мимо переплетённых прутьев решётки, иногда поглядывая внутрь камеры и выплёвывая грубость замечаний.

Наконец, в немощной гулкости нежданного коридора мелькнула яркость. Синяя куртка Бэкхема тащилась на понурых плечах своего хозяина. Низкорослый, но коренастый мент нетерпеливо пролязгал замком и легко, но, в то же время, презрительно грубо толкнул фаната через порог. Бэкхем, без вызова, а скорее с сожалением о никчёмной судьбе, проводил его взглядом и устало сполз по стене.

— Ну, чего? — оживился Барбер, а остальные, без одного десять фанатов, навострили уже давно успевшие сбросить румянец уши.

— Да, ничего, — отфыркнулся Бэкхем. — То же, что и всегда, только по десять кругов. Затрахали. «Почему подрались? Как всё было? Кто такой? Кто такие? Не пизди!»

Барбер понимающе кивал. Его допрос был много кратче, но суть имел ту же. Задёрганный полицейский протараторил давно знакомые вопросы за десять минут, объяснительная с невинным бредом исписалась за пять. На Бэкхема отчего-то времени отвели не в пример больше.

— А чего не выпускают? — бросил из дальнего угла кто-то из «буддистов».

— Хрен его… — брезгливо подёрнул щекой Бэкхем. — Сказали: «До выяснения личности могут и на двое суток задержать».

— Да, ну! — гулко зароптал фанатский люд.

— Когда такое было?!

— Без заявы нет предъявы!

— А ну, пасти захлопнули! — злобно прилетело с обратной стороны решётки. — Вот! — небрежно махнул рукой дежурный лейтенантик на заполненность камеры.

По утреннему хмурый капитан прошёлся по фанатам цепким взглядом, опустил в бумаги, снова прошёлся, снова опустил.

— Значит, так… — не без усилий поднял он затянутые хмарью раннего утра глаза. — Вот этого и этого, — кивнул он на Барбера и такого же бритоголового и бородатого фаната из группировки Златана, по прозвищу Репей, — на пальцы. Остальных — гони на хер!

— Понял, — кивнул дежурный. — Лысые! — гаркнул он в камеру. — Сюда подошли, руки вытянули!

Стальные кольца сухо щёлкнули на запястьях, оставив двоих прикованными к неподкупным прутьям.

— Там ещё три «курятника», пойдём, глянешь… — увлёк лейтенант капитана дальше по коридору, уже не обращая никакого внимания на четыре ладони, вывешенные в коридор грязным бельём.

— На тебе что-нибудь есть? — негромко поинтересовался Барбер у такого же прикованного хулигана.

— Да, нет, особо. Так, административка… — вполне буднично отозвался тот. — А на тебе?

— Тоже чисто.

— Ну, значит всё нормально.

— Ага… — досадливо усмехнулся Барбер и чуть дёрнул коротенькую цепь в стороны. — Уже нормально…

Когда усталый УАЗик жалобно скрипнул тормозами во дворе ничем не примечательной многоэтажки, «ночной лейтенантик», стиснув тугую чёрную папку, юрко вынырнул из машины и бодро зашагал куда-то к торцу дома. Водитель же вальяжно развалился в кресле, сладко и неспешно закурил. Уже немолодой чуть тучноватый мужчина, с глубоко въевшимися в уголки глаз смешливыми морщинками, казался дружелюбным, несмотря на отталкивающую серость полицейской униформы.

— Командир, — будто к старому знакомому обратился Барбер, из зарешёченного закутка «багажника». — А, может, угостишь цигаркой честного арестанта?

— Шпана ты, а не честный арестант! — беззлобно хохотнул водитель и протянул сразу две сигареты. Златановский лысый бородач любезно отмахнутся, Барбер же, помятуя о том, что наглость — второе счастье, забрал обе. Прикурил, с благодарственным кивком вернул зажигалку.

— А куда это мы прикатили? — решив, что втираться в доверие нет ни времени, ни особенного желания, напрямик вопросил Барбер.

— В суд, — легко и непринуждённо отозвался водитель. Видать никакой тайны в этом не содержалось.

— В суд?

— В суд, в суд, — не оборачиваясь, закивал он. — Вон там, — махнул рукой на угол многоэтажки, — в полуподвальчике.

— Суд в подвале? — не поверил Барбер.

— Ну, это ж тебе не областной какой… Мировые судьи, как раз для такой шантрапы, как вы.

— И когда заседание? — живо поинтересовался Репей.

— Да, прям сейчас. Только бумаги возьмёт, — кивнул водитель на соседнее пассажирское кресло, — и поедем сдавать вас по адресу.

— Как это так?! — возмутился Репей. — А мы разве не должны хотя бы присутствовать?

— А вы и присутствуете, — обернулся на клетку водитель, деланно серьёзно сдвинув брови. — Как раз сейчас стоите, слушаете, как судья приговор зачитывает, раскаиваетесь в содеянном, и обещаете, что больше так не будете! А, может, и не обещаете. Потом в бумагах глянете.

— Беспредел… — ухнув филином, упал Репей на твёрдую узенькую скамеечку.

— Это не беспредел, сынок, — криво но, даже как-то грустно, по-доброму, улыбнулся водитель. — Это служба такая…

Спецприемник встретил запахом извести и промозглой сырости. Ею пахнуло в самом предбаннике, когда от местных «серых» заправил новых гостей ещё не отделила узкая клетка, отгородившая угол небольшого коридорчика. В ней мучительно неторопливо плавал по застойному воздуху почти час томительного ожидания. За это время мысли о съестном превратились в маниакальные. В последний раз Барбер ел прошлым утром — не гоже идти на дело, а потом ещё и на схлёст, с полным брюхом. Нутро тоскливо и громко подвывало, привлекая внимание. Редкие проходящие мимо вертухаи глумливо поглядывали. Иногда даже делали в воздухе круговые движения, будто показывая малому ребёнку, как нужно работать ложкой. «Ам-ам… — приговаривали они пару раз. — Ам-ам…»

Наконец, руки бессовестно измазали чернью, грубо впрессовали, каждый палец по отдельности и ладони целиком, в форменную бумагу, отняли шнурки и ремень. Так, с уныло сползающими штанами и бесстыдно расхлябанными кроссовками, перед Барбером распахнула свои неприветливые двери первая камера. Отчего-то Репья поместили в соседнюю, вторую.

Сокамерники оказались немногословны. Глухо поздоровались, чуть лениво покосившись на новенького, указали варианты свободных «трёх досточек» для ночлега. Ровно столько полагалось на одного «гостя». Вдоль стен тянулись широкие деревянные нары, то тут, то там, закиданные одеждой и прочим нехитрым скарбом. Под торцевой стеной чернело приземистое, почти заподлицо с полом, «очко», над которым нависал угрюмый краник. «Глотка» здешнего унитаза была наглухо запечатана тряпьём, затянутым в прочный пакет. Очевидно, так обитатели спасались от тошнотворного запаха, что умудрялся просачиваться даже сквозь вакуум самопальной заглушки. Над туалетом, почти под самым потолком, в бетон стены вгрызлось зарешёченное продолговатое окно без стекла. Утренний свет, рассекаемый холодными прутьями, стелился по камере мягко, почти ласково.

— Это хорошее место! — в такт словам мелко кивал беззубый мужичонка, когда Барбер умостился на верхней наре в самом углу, аккурат под окном. — Только срать будут прямо под носом. Но, зато, когда вытяжку включать будут — не так холодно. Чуть дальше от окна — совсем дубняк, — кивнул он нервно трясущийся головой почти под потолок над дверью, в сторону вентиляционной шахты с решётчатым забралом. — На сколько опередили?

— Не уведомили, — не стал скрывать Барбер.

— А за что? — живо интересовался беззубый.

— За драку.

— Бывает, — сочувственно покивал беззубый. — Ты кого, или тебя кто?

— Слишком рано повязали. Мы не успели в этом вопросе разобраться.

— Ха! — почти по детски сверкнул счастливыми глазками беззубый, весело обернувшись на постояльцев. — Юморной парень!

Кажется, он хотел спросить что-то ещё, но дверь неприятно скрипнула, царапнув бетонный пол металлом обшивки. Молодой вертухай бросил всего одно слово: «Завтрак!» и обитатели камеры спешно заторопились на выход. Беззубый мужичок весело засеменил к двери, подтягивая свои сползающие засаленные трико. Бомж, что гнездился на нижней наре в углу под дверью, зашевелился и с каким-то суховатым скрипом сменил форму грязного катышка на нечто напоминающее прямоходящее существо. Седой осанистый мужик в растянутой тельняшке лениво зашаркал резиновыми сланцами. Пара молодых гопников, брезгливо сторонясь иных обитателей камеры, тоже пришла в движение по направлению к выходу.

Барбер было также вознамерился спрыгнуть со своих «трёх досточек», но вертухай остановил жестом, изрядно напоминающим нацистское приветствие.

— Вас это не касается, — сухо пояснил он.

— Совсем не касается? — растерянно уточнил Барбер.

— Заказы на питание оформляются в день поступления. Так что кормёжка только завтра.

— А иначе никак? Очень кушать хочется, — не стал таится Барбер, поскольку желудок уже давно и во весь голос пел свои заунывные песни.

— Сейчас — нет, — уверенно отрезал вертухай. — На ужин посмотрим, что останется.

С этими словами он проводил взглядом последнего состоящего на довольствии «гостя» камеры номер один и безапелляционно захлопнул дверь.

И время потекло. Сначала скоротечно, впитывая в себя детали и оттенки. Вот пришедшие с завтрака арестованные. Беззубый, благодушно и даже благостно младенчески улыбаясь, протягивает пухлую булочку с изюмом. Вот чумазый катышек бомжа мелко подрагивает в своём углу, очевидно погоняемый хлёсткими хвостами вечно сонных грёз. Вот гопников освобождают, ровно по графику, в 11:20 — в то время когда задержали. Вот им на смену приходит молодой вечно почёсывающийся нарик. Вот компания пополняется мужиком средних лет — завсегдатаем здешнего обиталища попаданцев в цепкие лапы серых нарядов.

— Это Витя, — пояснял Барберу, а заодно и всем окружающим, беззубый, тепло и многословно приветствовавший новоприбывшего. — Его жена из квартиры выживает, вот и вызывает ментов по два раза на месяц. Мол, Витёк руки распускает. Всё ждёт не дождётся, когда его в дурку на принудиловку сдать можно будет да квартирку продать.

— Тебе наверное, — хмурился седой и осанистый, — за длинный язык зубы повыбивали?

— Нет. Они сами! — не теряя блаженного благодушия отвечал беззубый. — Только этот вот, — засовывал в розовый рот грязный палец, — выбили. Но не до конца. Пенёк остался…

Когда камеру вывели на прогулку во внутренний дворик, небо распахнуло свою солнечную необъятность, а шумная и вечно разгульная улица как-то по-особому пахнула своей сокрытой от глаз торжественностью. Спецприемник понуро угнездился на самой набережной — одном из любимых мест отдыха горожан, где праздность, беззаботность и маленькие радости ввинчивались в каждый умощённый плиткой квадратный метр. Из-за толстой стены доносился девичий хохот и запах попкорна. Приторный, сладкий, маслянистый…

— Знаешь кафешку, тут рядом, пижонскую, с зелёными такими навесами? — лучился непосредственностью беззубый. — Так, нам там жрать готовят.

— Да, ну? — усмехнулся Барбер. — А, может, сразу кремлёвский повар?

— Точно тебе говорю! — не отступал мужичонка. — У них договор с нашей маленькой тюряжечкой.

— Ты лучше скажи, камеры по отдельности на прогулки выпускают?

— Ага, — бодро кивал беззубый. — Сначала первую хату, потом вторую, потом третью и четвёртую. Так учёт вести проще. Это сейчас заполненности никакой, а когда в одну хату, вместо сорока человек, по сто набивают, а то и по сто пятьдесят, тогда попробуй уследи!

— Ты, я смотрю, знаток, — чуть улыбнулся Барбер, окидывая взглядом нового знакомого.

Тщедушный, какой-то расхлябанный, щеки небриты и впалы, только вот глаза… Глаза лучились совершенно неестественной для этого места теплотой и почти детской наивностью. Похожий взгляд часто был у сынишки — ясный, любящий весь мир и такой глупый…

— А как же! — упирал руки в боки беззубый. — Я тут живу, можно сказать.

— Хулиганишь? — шутливо погрозил Барбер пальцем.

— Да, не, — пожал собеседник худенькими плечами. — Просто больше негде. На хату меня кинули риэлторы. В суде нашем, сам знаешь — если ты простой человек, попробуй докажи, что не верблюд. А так, хоть пожрать можно, да искупаться нормально, хоть разок в неделю.

— А в настоящую тюрьму загреметь не боишься, за постоянные прописки в этот «санаторий»?

— Так, я же ничего не делаю такого! — отмахнулся беззубый. — Это всё нарисовано на бумажке. Мелкие кражи, мелкое хулиганство и прочее. Наш участковый по фамилиям со своего участка проходится, да рисует всякое, чтобы отчётность была. Ну и меня, под некоторую мелочь сюда определяет, под разными фамилиями.

— Так, твою харю тут уже должны наизусть знать. Какие ещё разные фамилии?!

— Да, тут все в курсе. И что мелкие делишки менты рисуют, на тех, кого в глаза не видели. И что разных «клиентов», вроде меня, сюда определяют. Меня-то бесплатно, хотя бы. Многие вообще башляют! Как за гостиницу! — хлопнул он себя по коленям и расхохотался. — А! Как за гостиницу, понял? — не унимался он, заливаясь скрипучим, но искренне радостным смехом.

Время катилось погнутым колесом, налетев на удивительно недурственный ужин — суп, макароны с двумя маленькими сосисками, компот и сладкая булочка. Потом, мерно, с чуть слышным скрипом приглушённых разговоров, укатилось в ночь. Было холодно и неуютно. Вытяжка, протягивала через камеру, казалось, само дыхание севера. За пятнадцать минут низкого гула заблудившихся в системе вентиляции лопастей, камера успевала продрогнуть до заунывного поскуливания. Конечно, на нижних нарах было гораздо теплее. Но там бессовестно хозяйничали клопы и блохи, а потому «первый этаж» предпочитали лишь совсем немощные или бомжи, которых наверх местные «пассажиры» просто не пускали.

А утром колесо тягостно заскрипело, отказываясь двигаться дальше. Огрызалось, упрямилось, словно нарочно давая прочувствовать всю тягучую жуткую сладость момента. Момента, когда вместо завтрака пришлось поперхнуться пылью тесноты УАЗика… Когда коридоры районного УВД растянулись своей молчаливой непонятливостью… Когда Барбер и его почти что двойник-Репей разлучились по разным кабинетам… Когда твёрдый и тяжёлый кулак впервые ухнул в солнечное сплетение, украл из лёгких живительные невесомые кубики и заставил согнуться в неожиданном оцепенении.

Не посчитавший нужным представится следователь бил резко, хлёстко, с явным знанием дела. Костяшки яростно вгрызались, то в живот, то чуть выше, то лупили по почкам. Позже, когда усталость утяжелила руки, он молча усадил скованного наручниками Барбера за стол, сунул под нос какие-то бумаги.

— Подписывай, — спокойно напутствовал он, с тоном строгого отца, что, не отвлекаясь от газеты, советует разбитному отпрыску взяться за ум. — С моих слов записано верно, дата, подпись. На каждом листе.

В глазах плыло. Органы, казалось, работали в разнобой, пытаясь, то организовать забастовку, то выработать пятилетку за три года. Сердце колотилось, лёгкие тягостно и со свистом всасывали воздух, а перед глазами всё плыло и плыло. Плыла неразборчивая вязь чёрного на белом, из которой сознание избирательно выхватывало кричащие отдельности.

С применением физической силы… Грабёж… Имущество… Нападение… Не вяжущиеся друг с другом фразы вспыхивали, словно огненные цветы праздничного салюта. Только вот, где этот праздник? Чей он? В честь чего и какой годовщины? Мысли путались, скакали, очумело распускались и затравленно скукоживались.

— Что это за херня? — только и смог выдавить из себя Барбер.

— Чистосердечное, — буднично и даже с какой-то весёлой искоркой, отозвался следователь.

— В чём?

— А тебе не всё равно?

— Да вы тут совсем охуели?! — неуверенно и неосознанно привстал Барбер на подкашивающихся ногах.

— Давай-давай! — улыбнулся следователь. — Ты ещё пырни меня ручкой! Как думаешь, на сколько приземлишься после этого?

— Я ничего не делал! Там про грабежи какие-то! Что это такое?! — почти взревел Барбер.

— Рот закрой! — прикрикнул в свою очередь следователь. — Не хотим по-человечески, значит… Руки вверх вытянул! — приказал он, вставая из-за стола и нарочито медленно и церемониально доставая «Макаров» из грубой кобуры. — Руки… — повторил он, уже вдавливая ствол в колено арестованного. — А теперь за голову, — продолжил он, когда Барбер подчинился.

Цепь опоясывающих запястья наручников потянула за спину и вниз. Потом щелчок и выгнутые до невозможности руки так и застыли, заставив хозяина выгнуться, словно потягиваясь спросонья. Рукоять пистолета с десяток раз бесстрастным тараном врезалась под грудь, до того как сознание затянуло блаженным чёрным беспамятством.

Осознанность вернулась лишь в камере спецприемника и начала нехотя впитывать время. Ужин, бессонная, полная нервозного тремора ночь, потом утро и снова поездка в УВД. Снова скованные за спиной руки, снова небольшая разминка, парой ударов под дых. Измятая пластиковая бутыль, расправившая морщины от пухлости проточной воды, отпускалась на голову ухающим обухом. Била в висок, раздавала нещадные пощёчины, пыталась размозжить губы. На этот раз на обратной дороге мелкие капельки крови окропили-таки пол казённого УАЗика. И снова ужин, и снова ночь…

Тело сжималось в эмбрион, глаза беспомощно застывали на грубой окрашенности стены, а сокамерники лишь тихонько о чём-то переговаривались, да вздыхали. Даже беззубый прилипала не решался затрагивать струны тягучего времени, что застыли в мёртвом штиле, чтобы позже, под руками следователя заиграть тревожную мелодию тяжкого унижения.

Однако, на следующий день, вместо очередных побоев была лишь комната, гнетущее молчание и женщина, что непонимающе вертела седою головой.

— Да, нет же! — тихонько возмущалась она. — Тот был худой, а эти — прямо кабаны, — кивала она на Барбера с Репьём и четверых статистов, так же лысых, бородатых и, как на подбор, коренастых и упитанных.

— Да, вы присмотритесь получше! — наседал следователь.

— Да, нету его здесь! — стояла на своём женщина.

— Я вас не тороплю. Приглядитесь. Хотите, я их повертеться заставлю?

— Я вам точно говорю, — не сдавалась женщина. — Чего вы меня уговариваете?

— Уговариваю? — сурово сдвинул брови следователь. — Мы тут, понимаете ли, ищем, с ног сбиваемся, потому что кто-то, видите ли, любит по ночам по улицам бродить! И я ещё и уговариваю?!

— Ну, я же не могу оговорить человека! Нет того лысого среди этих… — она на секунду замялась, окидывая всю шеренгу взглядом, — Среди этих лысых, — всё-таки закончила, уже совсем тихонько.

— Съел, сука… — прошептал себе под нос Барбер, только сейчас сумев как следует рассмотреть следователя.

На вид ему было чуть за сорок. Приземистый, чернявый с редкой проседью, чуть полноватый. Морщины глубоко въелись в лоб, а изрядно крючковатый нос нависал над полноватыми губами соколиным клювом.

— Мразь, — беззвучно прошелестел Барбер. — Мразь…

Глава 8. Просто жить

Мелкие капли оседали на замусоленном стекле и резво собирались в капельки побольше, а после весело скатывались вниз причудливыми извилистыми змейками. Наблюдать за ними — одно из немногих развлечений. Ещё одно — слушать сбивчивые рассказы деда — соседа по палате. Судя по всему, старик был либо не в своём уме, либо просто профессиональным врунишкой, страдающим деменцией. Ибо слишком быстро забывал, что и кому рассказывал, и часто вливал в свободные уши противоречащие друг другу истории. Был то подводником, то военным железнодорожником, то вообще собирался лететь в космос вместо Гагарина, да не срослось, естественно, по политическим мотивам. В общем, забавный старикашка, душевный…

И всё же, несмотря на столь занимательную компанию, Лидсу было невыносимо скучно. Больничный унылый быт казался мучительно угнетающим подвижность буйного естества. Ранний подъём, процедуры, отдых, редкие визиты врача… Хотелось в нормальный душ, без примесей хлопьев сыплющейся с потолка побелки. Приличной домашней еды, а не «каши из топора», да паровых котлет из перемолотых в нещадной мясорубке хрящей. Хоть какого-то более замысловатого движения, чем походы в туалет и обратно, да редкие прогулки по больничному двору.

В первые дни было не так скучно… Отбитая почка привносила в существование свой «чёрный юмор», провоцируя непроизвольное мочеиспускание прямо под себя. Катетер нерасторопные врачи сподобились поставить уже тогда, когда в нём не было особой нужды. Хотя чему удивляться? Пациент «бесплатный», да и от покупки «нормальных» лекарств отказывается…

Теперь всё было унылее. И накатывающая мутными волнами тошнота вовсе не добавляла веселья, а лишь вносила неясность в ситуацию: от чего же так хочется блевать — от сотрясения мозга или же от того, что этот самый мозг начинает отмирать от неимоверной скуки?

Редкие визиты сестрёнки разбавляли тягучий кисель ожидания выписки лёгкими нотками цветочной нежности, что оставляли в воздухе её духи. Правда, как только Оля уходила, контраст больничной обыденности с миром за пределами царства медиков, глухо бил деревянной киянкой по голове, повергая в ещё большее уныние.

Вот и сейчас, когда с момента прощания с сестрой прошло всего каких-то десять минут, чуть голубоватая серость здешних стен начинала давить с новой силой.

Телефон, один из тех редких неубиваемых технических раритетов от финнов, что не жалко брать на акцию, радостно завибрировал под подушкой, напрашиваясь на временное освобождение. На экране светилось: «Шарик» — и это не могло не радовать, но в то же время подсаживало в мозг ростки новой грусти. Ведь товарищ уйдёт, а Лидс останется…

— Здорова, Вова! — с напускным весельем, ответил Лидс.

— Здорова! — усмехнулся Шарик. — Или ещё нет?

— Нормально всё. Уже даже блевать не бегаю. Так, штормит иногда, чутка.

— Поздравляю. Спускайся, покурим, постоим…

Трое парней, набросив на головы капюшоны, ёжились на влажной скамейке у входа в травматологическое отделение. Мелкой мороси было далеко до настоящего дождя, но она будто подбадривала осенний холодок кусаться чаще и ловчее, заползать под толстовки и облизывать порывами ветра озябшую плоть.

— Ну, где ты лазишь?! — бурчал Барбер, пожимая ладонь узника эскулапских лабиринтов. — Мы уже тут всё хозяйство себе отморозили.

— А вы на мокром не сидите! — подметил Лидс, кивая на лавочку.

— В ногах правды нет.

— Да её и в заднице нет, — гоготнул больной, опустившись на корточки. — Как дела? На выезд кто гонял?

— Не… — печально покачал головой Бэкхем. — Мы с Егором не выездные были. Точнее, Егор. Я-то мог, да… — он лишь отмахнулся.

— Да? А чего так?

— Да повязали их! — вместо товарища, пояснил Шарик. — Там, когда Будда со своими ударил, очень скоро менты прикатили. Причём, в знатном составе. А потом ещё и ещё. Никого не разнимали. Просто, тех, кто упал, да от общего замеса отбился — в бобики, а потом и в автозак напихивали, суки… Вон, — кивнул он на Барбера с Бэкхемом, — этих тоже загребли. Я Славика пытался отбить, но как-то не сложилось…

— А чего так?

— Того! Нахрапом не получилось. А потом уже не вариант был. Загребли бы — присел надолго. Сейчас, сам знаешь, за махач с мусорами и пятёру впаять могут, на раз.

— А сам-то не гонял?

— Нет. Без вас как-то не в кайф. Да и работа. Хулиганья, вообще, человек пять только поехало. По-моему все от Златана. Кстати, это Златан тебя от «космонавтов» спас, можно сказать.

— Спас?

— Ага… — часто закивал Шарик. — Он тебя в дворик оттащил, да в подъезде положил, когда увидел, что менты урожай собирать начали…

— Ясно. А то я только драку помню, — признался Лидс, — а потом сразу больничку. А вы-то как? — обратился он уже к Барберу с Бэкхемом. — Понравилось в обезьяннике?

— Да мы в обезьяннике только переночевали, — отмахнутся Барбер. — Потом суд и меня ещё с одним хуйлом на десять дней в спецприемник.

— Будду тоже загребли?

— Да. Всего человек сорок, наверное. Но, сам понимаешь, кроме нарушения общественного порядка ничего пришить не могут без заявы. Почти всех так и через сутки отпустили. Правда, троих в СИЗО определили, не из наших. Так что, я легко отделался.

— Повезло.

— Повезло, — согласился Барбер, чуть заметно дернув заросшей шекою. — Тех, кто брыкался сильно — закрыть грозятся. Хотя, само собой, бабло сосут. Так что, всё нормально… Ты-то сам как? Башка зажила?

— Тоже нормально. Только тоска смертная. Уже через пару-тройку дней выписать обещают.

— Хорошо. Ты, это, звони сразу мне. Перетереть кое-что нужно… Вот твоя труба, — протянул он телефон, — в игрульки погоняешь, всё не такая скукота. И ещё, документы возьми, — вытащил из кармана паспорт Лидса, что до сих пор лежал дома у Барбера. — Пусть врачи все бумаги заполнят, как должны были ещё в первый день. А то Златан нормально так зарядил, чтобы тебя — бомжа безбумажного, устроить. Позвони, спасибо хоть скажи.

— Окей, — пожал Лидс плечами.

— Ну, мы пошли, в общем… — подытожил Шарик. — Мне ещё работать, парням тоже. Так что, иди дальше отдыхай…

— Уже наотдыхался, — фыркнул Лидс, пожал протянутые на прощанье крепкие ладони и нехотя поплёлся обратно в утробу больничных кулуаров.

Лифт нёс наверх резво и без остановок, словно хотел, чтобы пациент побыстрее вернулся в отупляющее уныние бледно-голубых стен, с местами облупившейся краской. По коридорам всё так же деловито сновали обряженные в белое и зелёное медики, в палате всё так же распылялся о своей славной придуманной молодости полоумный дед.

Локти упали на подоконник, а висок прильнул к прохладному стеклу. Не хотелось снова обряжаться в «домашне-больничное», заботливо презентованное так и не выявленными благодетелями. Испачканные джинсы и надорванная в двух местах куртка были милее. Хотелось снова натянуть кеды и уйти туда, где свою песнь пела настоящая жизнь, а не грустная вяло текущая борьба за неё. Лишь разум упрямо твердил: «С головой не шутят. Терпи врача-сноба. Пока он топ-бой… Тем более, ты здесь на птичьих правах. Халява… Фас! Хоть и сомнительной ценности».

В больничном дворе, несмотря на настырно сыплющее микрокапли небо, прогуливались люди. По большей части пациенты. Бродили по дорожкам, курили. Но были и обычные горожане. Они выгодно выделялись одеждой не а-ля «чучело». Вообще, больничный парк был местом спокойным и потому желанным для любителей тихих прогулок. Захаживали даже влюблённые парочки. Вот и сейчас подобная расположилась на одной из крайних скамеечек, что тянулись вдоль укрытой каштанами аллейки. Тоненькая девчушка, да парень, в такой же тёмно-синей худи, как у Славы Бэкхема. В девчонке, несмотря на расстояние, также угадывалось что-то знакомое. Девчушка нежно уложила голову на мужское плечо. Парень поглаживал тонкую талию, иногда позволяя руке соскальзывать чуть ниже.

Лидс долго всматривался в затылки… Медленно потянул из кармана телефон, отгоняя шальные догадки. Палец быстро пролистал все фамилии и прозвища на букву «А», нетерпеливо добравшись до «Б». Парень в синем худи убрал руку с девичьей талии, достал телефон.

— Что такое?! — весело отозвался Бэкхем. — Соскучился?

— Да, нет… — задумчиво промямлил Лидс. — В следующий раз, если вдруг зайти решите, притащите чего-нибудь пожрать…

— Предпочтения имеются?

— Нет. На свой вкус.

— Договорились. Это всё?

— Всё… — отчеканил Лидс и нажал отбой.

Парень в синем спрятал телефон, оглянулся по сторонам, что-то сказал подруге и парочка спешно засобиралась в путь.

Лидс спешно прокрутил список контактов ещё ниже, подушечка большого пальца улеглась на слово «Сестра», и с вышки на вышку сотовой связи попрыгал сигнал вызова.

Девчонка внизу принялась рыться в сумочке, не без труда откопала телефон. Протяжно посмотрела в экран и, наконец, решившись, топнула по нему пальчиком и снова спрятала в сумочку. На экране пожамканного жизнью смартфона Лидс увидел лаконичное: «Вызов отклонён».

— Вот, суки… — прошипел сквозь зубы, коротко стукнул ребро подоконника.

Парочка удалялась к выходу из больничного парка, а в голове Лидса уже отчётливо звучал воображаемый диалог, между ним и малолетними «конспираторами», с единственным пространным лейтмотивом: «Какого хрена?»

* * *

На улице дышалось на порядок легче, чем в окружении больничных стен, где пресловутый покой казался утомительнее тяжёлой работы. Восемнадцать дней протяжности до зубовного скрежета однообразной бытности минули. Наконец, минули… Радость была сравнима, разве что с той, давно забытой, когда четыре года назад так же вдохнул, но не осенний, а летний воздух. Свежий, чуть отдающий притоптанной дождём пылью, без запаха немытых тел и гниющей от псориаза плоти…

Да… После СИЗО воздух обретал особый смысл и наполнение, ранее неразличимыми едва уловимыми нотками. Откуда-то пахнуло выпечкой, откуда-то запекающимся мясом, а за запахом женских волос, почти не ощутимым до того момента, хотелось идти квартал за кварталом. Это было счастье. Настоящее, голое, простое и понятное.

После больницы почти так же. Безусловно, сравнивать восемнадцать дней и почти двести, совсем неуместно. Однако, одно Лидс для себя отметил — в следственном изоляторе не так скучно. Отупляюще, уныло, однообразно… Но была постоянная тревога, не дающая окончательно убаюкаться той жилке, что, нет-нет, да и открывала адреналиновый клапан. Хоть ненадолго, хоть на чуть-чуть… В кубизме медицинской невольницы такой роскоши не случалось. А потому Лидс с крайней искренностью радовался, что добровольное заточение окончилось.

Взрослый октябрь не спешил ронять на землю покров шумно шуршащей листвы и, в купе с безветренной сухой и тёплой погодой, создавалось впечатление какого-то престарелого лета. Просто чуть убавившего яркость зелени, сменившего режим на более спокойные тона.

Нахлынувшее благодушие изо всех сил тянуло обратно в нормальную активную жизнь. Желало окунуть в неё с головой, грубо ухватив за ворот рубахи. В своём неспешном шествии Лидс успел связаться с Барбером, договориться о встрече. Позвонить верному поставщику, уже два года как, бессменно снабжающего брендовым «секондом», да сообщить, что снова в деле. Успел выскрести из карманов мелочь, купить в захудалом ларьке жареный пирожок и жадно съесть, с риском снова вернуться в больничные покои, только уже, на этот раз, токсикологического отделения.

Сравнив голубую, ещё не ободранную временем табличку с адресом в СМС-сообщении, Лидс уверено шагнул на порог первого подъезда новенькой многоэтажки. Домофон отозвался быстро и уже через пару мгновений лифтовый механизм тянул кабинку с единственным пассажиром на седьмой этаж. Новая, ещё затянутая плёнкой дверь отворилась, и Лидса встретили дружеские объятия Барбера, наконец-то побрившего голову налысо и оставившего из растительности лишь отливающую медью короткую бороду.

— Раз тебя видеть! — похлопывал Барбер друга по спине. — Добро пожаловать обратно в реальный мир!

— Здорова! — радостно тянул руку Бэкхем и тоже хотел было приобнять товарища, но тот скромно поджал ладонь и вывернулся, отмахнувшись от продолжения телячьих нежностей.

— Работаете? — мимоходом поинтересовался Лидс, минуя коридор, не обезображенный какими-либо обоями или покраской.

— Как видишь, — отозвался Барбер. — Вот, почти всё загрунтовали. Проводку переделали. Завтра-послезавтра уже красить будем.

— И нормально платят?

— Хватает. Что, в бригаду хочешь?

— Пока не знаю.

— Ну, подумай. Через пару недель на другой объект зайдём. Там работы много…

— Слушай, — не дав Барберу закончить, Лидс резко развернулся к Бэкхему, — ты совсем охерел?!

— Чего? — застыл тот в недоумении.

— Чего… — перекривил его Лидс. — Дурака из меня не делай! Ты чего, моей сестре вздумал под юбку своим дубьём лезть, козлина?!

— Чего?! — повторился Славик. — Да кто тебе такое…

— Я вас видел! — не дал Лидс договорить. — Вы же, идиоты, думаете, что где вход в корпус, там и палаты. А они на другом конце здания! Я окно любовался, как вы там на лавочке тискались!

— Да чего ты несёшь?! Совсем с дуба рухнул?!

— Я тебе уже сказал — дурака из меня не делай! Ей, между прочим, шестнадцать! Или присесть захотел, баран тупой?

— Сам ты баран! — наконец вскипел и Бэкхем. — Строишь тут из себя папашу! Где ты был, когда её мать к бабке сплавила? А когда умерла бабка? Где была твоя забота? Или только сейчас, когда брат умер, кровь взыграла?!

— Заткнись!

— Сам заткнись! И вообще, пошёл ты…

Договорить он не успел. Быстрый кулак влетел в челюсть, отбросил чуть в сторону. Второй и третий удар пришлись в воздух. Юркий и пластичный Бэкхем, даже в состоянии лёгкого оглушения смог инстинктивно увернуться и коротко ударить в ответ. В глазах слегка помутнело, в ушах встал пронзительный тонкий шум, впрочем, сходящийся на нет почти так же стремительно, как и ответный выпад, наткнувшийся на нежданное сопротивление.

Барбер умело заломал Лидсу руку и резво, пружинисто, оттолкнул ногой уже идущего в атаку Бэкхема.

— Стоять, я сказал! — гаркнул он, и команда чуть звенящим кратким эхом поскакала по голым стенам. — Совсем охренели?!

— Нет, ну ты видел?! — с помесью гнева и обиды в голосе жаловался Бэкхем, нервно вскидывая руки вверх.

— Я тебе пасть сейчас порву! — рычал Лидс, пытаясь выкрутиться из захвата.

— Задницу себе не порви! — бросил через плечо Бэкхем, удаляясь к выходу из квартиры. — Короче, я пойду пройдусь, пока этот псих тут трется. Козёл сраный… — бросил он на прощанье и хлопнул дверью.

— Дверь, твою мать! — запоздало крикнул в след Барбер. — Новая, блин! Придурок…

— Да мудак он! — плевался Лидс, всё ещё пытаясь выкрутиться.

— А ты?! — оттолкнул его от себя Барбер. — Чего ты бычишь тут? Или харя хорошо зажила? Так я сейчас обновлю тебе шрамы боевые!

— Ты-то чего прыгаешь? — волком глянул на лидера фирмы Лидс.

— А ничего! Мы — одна команда! «Анархо», блин… А ты тут мордобой междусобойный устроил!

— Ты же понял почему…

— Да понял я всё! Ну, и? Ну, встречается он с Олей и дальше что?

— Шестнадцать лет, Егор! Шестнадцать!

— И что? А твоей первой девке сколько было? Пятнадцать, вроде бы, как ты сам говорил?

— Это другое! Я на год был всего старше.

— А какая разница? Думаешь, её отцу или брату было бы приятно, что какая-то шпана их дочери ноги раздвигает? Это ханжество, самое настоящее. Как-то я тебя в этом не замечал.

— Да иди ты, — отмахнулся Лидс, уставившись в стену. — Плохо прошпаклевали…

— Не съезжай с темы! Хочешь лишиться и друга и сестры разом — продолжай вести себя, как мудак. Но послушай доброго совета — пусть сами как-нибудь разберутся. У них, вроде бы, всё серьёзно…

— Так ты знал?! — с почти детской обидой уставился на товарища Лидс. — Ну, ты и мудило…

— Да сам ты мудило. Они уже месяца четыре как шашни водят. А для их возраста — это уже срок!

— Для их возраста… — фыркнул Лидс.

— Короче, — решил Барбер закруглить тему, — думай сам. Но думай головой, а не тем, во что тебе уколы «от бешенства» ставили. А теперь, давай к делу…

Барбер махнул рукой, призывая следовать за ним и направился в соседнюю комнату, где в уголке аккуратно стояла одна из знакомых Лидсу спортивных сумок.

— Тут твои вещи, — кивнул Барбер на худую поклажу. — Твоё личное и пара вещей их тех, что на продажу были.

— Пара?! — оторопел Лидс. — А остальное?

— Вот остальное, — протянул Барбер пухлую трубочку разномастных купюр. — Златан, да и наши ребята подсуетились, кинули инфу, мол, есть зачётный шмот. Ну, и я тоже подсуетился. В общем, распродали мы твои тряпки. Я оставил куртец один, по погоде. Ты же во рванье, вон, — кивнул на криво увязанный булавкой надрыв на куртке Лидса. — Как-то так, в общем… Ребята, да и я тоже, твои расценки знаем. Так что, тут всё по-честному.

— Ну, спасибо, брат… — только и нашёлся Лидс, оторопело разводя руками. — Даже не знаю, что сказать. А я уж думал куда распихивать. Скоро новую партию с Мариуполя припрут.

— Ничего не надо. Тебе деньги сейчас понадобятся. И не только на новый товар. Съезжать тебе от меня надо. Домашние с моря вернулись… В общем, не до гостей сейчас.

— Понял, без проблем.

— Я подыскал кое-что. Есть комнатушка одна, типа гостинки. Как раз недалёко от твоего дома.

— Бывшего… — уныло подметил Лидс.

— Ну, бывшего, — подкатил Егор усталые глаза. — Короче, бабуля там жила. Её дети к себе забрали. Плохая совсем стала. В общем, теперь по дешёвке сдают. Я попросил придержать чуть-чуть. Глянешь?

— Конечно, — легко согласился Лидс. — Не на улице же ночевать.

— Ну и ладно, — удовлетворённо кивнул Барбер, потянулся в карман за трубкой. — Я тебе номер дам. А там сам разберёшься, не маленький…

* * *

Впереди на ступени тяжело ронял ноги уже немолодой, но внешне крепкий мужчина. Первый пролёт, второй, третий… Казалось, если бы это был не трёхэтажный обветшалый барак, а какая-нибудь «свечка», он был бы не против периодических привалов. Шлейф табачного перегара подсказывал причину. В этот момент Лидс снова подумал о том, чтобы больше не прикасаться к сигаретам. Стать слабее — перспектива не из приятных, особенно из-за глупой привычки.

Ключ с чуть слышным скрипом въелся в замочную скважину, с натугой дважды провернул запорный механизм.

— Ну, вот… — казалось, даже чуть стыдливо кивнул мужчина в расстелившееся пространство короткого почти квадратного коридорчика, упирающегося в крохотную кухоньку. Слева виднелась часть жилой комнаты, справа чуть покосившаяся дверь, очевидно в туалет и ванную. — Как-то так, — пожал хозяин плечами, — мама — женщина простая, скромная. Так что, тут без изысков. Холодильник старенький, но рабочий, — похлопал он металлическое брюхо холодильного аппарата, родом из Советских времён. — Телевизор вроде бы тоже работает. Вода, газ, электричество — всё в порядке. Только кран на кухне чуть подтекает. Но там прокладку поменять и всё тип-топ будет. Я на днях приеду — сделаю.

— Да я сам, если что, — уверенно кивнул Лидс.

— Ну, так что? Брать будешь?

— Буду, — поставил новый жилец сумку на одинокую кухонную табуретку. — За два месяца сразу?

— За два, — подтвердил мужчина, довольно принимая худую стопочку измятых купюр. — Только, есть пара просьб. Не шуметь, особенно ночью. А то соседи нервные, могут и ментов вызвать. А нам, как понимаешь, такого счастья не надо. И ещё — если кто будет спрашивать — говори, что родственник дальний. Ну, например внучатый племянник, какой-нибудь. А то налоговая, все дела…

— Да, понял, — заглянул Лидс в пустой холодильник. — Без проблем.

— Ну, тогда до встречи через два месяца? — вполне добродушно улыбнулся мужчина, протягивая ключи.

— До встречи. Маме привет передавайте и пусть выздоравливает, хоть она и не знает меня, — проговорил Лидс уже в спину направившемуся на выход новому знакомцу.

— Да, — мужчина на секунду остановился в проёме, — в её возрасте уже не выздоравливают, просто живут с болячками. А привет передам! — пообещал он и мягко прикрыл за собой дверь.

Лидс окинул взглядом новое обиталище. Из кухонного убранства — сурово вросшая в угол, чуть пожелтевшая глыба холодильника, небольшой стол, с выгоревшей, некогда цветастой клеёнчатой скатертью, одинокий табурет, аккуратная газовая плита-инвалид на четыре конфорки, с провалом чёрного круга, вместо регулятора одной из горелок, заметно свежая металлическая раковина и нависающий над ней небольшой посудный шкафчик.

В комнате всё было ещё проще. Глаз смог зацепиться лишь за узкую кровать, одну пустующую тумбочку, вторую, с небольшим старым пузатым телевизором, да за высокий строгий шкаф, кокетливо приоткрывший одну из створок.

Туалет с ванной оказались совмещёнными и достаточно чистыми. Правда, ванной это можно было назвать с большой натяжкой. Небольшой поддон, уныло повесившая над ним голову лейка душа, да ширма непромокаемой занавески — вот и вся ванная. Впрочем, это обстоятельство Лидса мало затрагивало. Вылёживаться часами в мыльной воде он считал делом изнеженных барышень. Быстрый контрастный душ, без лишних изысков, вроде ароматных гелей и бальзамов — вот то, что необходимо. А остальное — капризы.

Сумка отправилась в шкаф, а, непонятно почему налившееся незваной усталостью тело, на кровать. Старые пружины поскрипывали и неприятно кололи рёбра. Пришлось сварливо поёрзать, чтобы устроиться более ли менее приемлемо. А после, немые стены и перекрытия заговорили. Оказывается, чтобы услышать, нужно просто слушать. Пусть даже, пугливую тишину.

Сверху глухой дробью пронеслись чьи-то непоседливые ножки. Скорее всего, детские. Шажки шустрые, короткие. Вслед поползла усталая и более тяжёлая поступь. Наверное, пострелёнок побежал творить то, чего не следовало, и кто-то из родителей вяло следовал унылым конвоиром. Справа за стеной бубнил бесконечно тревожными новостями телевизор. Слов не разобрать. Лишь отливающий теми или иными интонациями гул. Как ни странно, он показался вовсе не раздражающим, а, напротив, умиротворяющим и даже убаюкивающим.

Веки налились тяжестью, опустились непроницаемой ширмой. Хотелось разобрать вещи, осмотреться повнимательнее, но силы, казалось, куда-то испарились. Странно… Ещё час назад хотелось резво ввинтиться в эту жаждущую бесконечного движения жизнь без остатка. А теперь состояние неведомо откуда нахлынувшего покоя укрыло с головой, заставляя просто бездвижно лежать и неспешно смаковать мысль за мыслью.

Может, так и должно быть, когда снова обретаешь свой угол? Место, где можно спрятаться от всего, что ежесекундно атакует со всех сторон, и просто замереть на миг. Миг, который может продолжаться сколько захочешь. Ровно до того момента, когда горячее сердце снова не прикажет размять затёкшие ноги, спешно намотать на кулаки эластичные бинты и закусить капу. Момента, когда сама жизнь становится чем-то большим, нежели вялый сплав по течению времени.

Но пока сердце бьётся размеренно и вовсе не стремится выпрыгнуть из груди. Удар за ударом, удар за ударом… Так тихо, будто и нет его совсем. И, самое главное, другого не хотелось. Пока не хотелось… Просто жить. Просто мерный сплав по течению.

Глава 9. Рубикон

Идеальная ночь. Прекрасная в своей, созвучной самому внутреннему естеству, вибрации, поглощающей разум слегка давящим на слух придорожным шумом. Совсем не таким, как последнюю неделю, когда под окнами тяжёлые катки впрессовывали горячий асфальт в загодя обгрызенное полотно. Каждую ночь, с полуночи и почти до самого утра… Сейчас всё по-другому.

Микроавтобус Вовы Шарика почти неслышно шелестит резиной протектора по федеральной трассе, несясь наперерез заказному фанатскому басу. Снова выезд, как раз кстати. Встреча с дружественным околофутбольной легионом, товарищеский рукопашный схлёст, а после протяжные и шумные посиделки. А, заодно, хорошее алиби. Автобус тронулся с места ещё за несколько минут до того, как небольшое помещение в жилом многоквартирном доме озарилось весёлым пламенем. Это было прекрасно… Так, как и должно было быть.

Картинки стройным диафильмом снова и снова выстраивались у Лидса в памяти. Прокручивались, чуть услужливо притормаживая, то одним слайдом, то другим. Вот друзья, как и в прошлый раз, вчетвером, нерушимым квадом, идут к месту, несмотря на тьму, скрывая лица полумасками.

Вот Бэкхем отделяется, заворачивает за угол, ныряя во двор, чтобы через минуту скользнуть в нужный подъезд, заблокировать второй выход. Вот оставшаяся троица скользит вдоль тыльной стороны дома, не таясь, встаёт на крыльцо бывшей ветаптеки. Теперь здесь продают совсем не ошейники, средства от паразитов и корма для братьев наших меньших. Машины подъезжают, курьеры берут товар и укатывают в разные концы города, раскладывать яд новой эры по неприметным щелям. Заявления местных жителей во все инстанции, уже год как, служат, в лучшем случае, для заворачивания рыбы. Никто не хочет менять текущий порядок вещей, ведь он всех устраивает… Всем нужны деньги. И вовсе неважно, чем именно фантики федерального банка могут провоняться.

Картинки ускоряют свой бег. Вот Барбер гулко стучит в металлопластиковую укреплённую с внутренней стороны решёткой дверь. Этот «магазин» трудится круглосуточно, но небольшое окошко открывается с ленным запозданием. Заспанные глаза не сразу замечают маски. Но даже когда крепкие пальцы вгрызаются в жёсткие мужские волосы — испуга нет, лишь удивление.

— Вы хоть знаете, под чьей это место крышей?! — успевает вымолвить опоясанный свиной щетиной рот, прежде чем сталь кастета разукрашивает его бордово-алым.

Чернявая голова проталкивается внутрь, и вслед летят, задиристо размахивая огненными хвостами, «коктейли Молотова». Тонкие водочные бутылки с длинным горлышком услужливо разлетаются на куски, сразу после первого и последнего поцелуя с твердью прочной половой плитки. Жидкий огонь растекается столь весело. Вспыхивает в одном месте и озорно плюётся мелкими каплями в стороны, будто в желании поделиться с миром неимоверным счастьем рождения.

После неудачных попыток сбежать через подъезд, слегка поцелованный пламенем продавец распахивает зарешёченную дверь, захлёбываясь кашлем, валится на ступени. Желание жить убивает страх и смятение, но о них нужно напомнить. Молодые ноги тяжёлыми ударами вбивают чернявую голову в землю, ровно до тех пор, пока обтянутое чуть оплавившимся в паре мест спортивным костюмом тело не перестаёт сопротивляться, оставаясь лежать изуродованной куклой. Жуткое и завораживающее зрелище, особенно в отблесках живого первобытного пламени… Эта картинка заставила Лидса злобно улыбнуться. Одними лишь уголками рта, но искренне, протяжно, по-настоящему.

Теперь главным стало догнать общий автобус. Но это лишь дело техники. Не успеют к одной остановке, значит, обгонят по пути к другой. Можно было бы просто подрезать бас на трассе и пересесть, но тогда у водителя непременно возникнут вопросы. А лишние вопросы, тем более, когда речь идёт об алиби, никому не нужны.

— Миша, — отвлёк Барбер, от завораживающего своей кровавой идеальностью калейдоскопа, и кивнул в сторону Бэкхема, сонливо упёршегося лбом в гладь стекла.

Лидс нехотя вытряс из головы осколки так славно сложившейся мозаики, глянул на считающего столбы младшего товарища, плавно перетёк через проход, подсел рядом.

— Слава, ты это… — слова рождались в муках и срывались с губ свинцовыми чушками.

— Это, в смысле: «Прости, я вёл себя, как кретин?» — помог Бэкхем слепить звенья в единую стройную цепь, пусть и не отличающуюся изысканностью вязи.

— Вроде того, — согласился Лидс. — Я не со зла. Ты же знаешь…

— Знаю.

— Я же брат, всё-таки. А ты, да и я, да и все мы — так себе женихи. А она глупая. Малая же ещё…