— Нельзя ли попросить вас кое-что перевести.

— Господин коллежский секретарь, до начала спектакля пять минут…

— Уверяю вас, мы управимся. Если поторопимся, конечно.

Когда они с Мощинским подошли к доске объявлений, около нее стояла разгневанная Настя.

— Осип Григорьевич, вы куда провалились?

— Сейчас, сейчас. Господин Мощинский, прочтите вот это объявление, пожалуйста.

— Это? — Помощник пристава близоруко прищурился. — Извольте: «Внимание! В связи с болезнью господина Богуславского лекция по дикции и декламации, запланированная на 12 декабря, отменяется. О дате проведения новой лекции будет сообщено дополнительно. Руководитель драматического кружка 3. Сочка».

— Вот это что значит? — Тараканов ткнул пальцем в объявление и прочитал: — «Вуклад с дукции и рекутации»?

Мощинский улыбнулся.

— Дыкции и рецитации. Лекция по дикции и декламации. Она отменяется из-за болезни преподавателя. Пойдемте в зал, господин Тараканов, уже третий звонок прозвенел, людей будет неудобно беспокоить.

— Да, да, идемте.

Тараканов с задумчивым видом пошел за Мощинским.

— Осип Григорьевич! Может быть, вы все-таки соизволите подать жене руку? — Выражение лица Анастасии Александровны сулило коллежскому секретарю весьма неприятный вечер.

* * *

С паном Сочкой Тараканову удалось поговорить только на следующий день — о том, чтобы сделать это во время или после спектакля, не могло быть и речи.

Руководитель драмкружка оказался высоким тощим человеком с длинными волосами, в пенсне и при галстуке-бабочке. Увидев фотографию погибшей, Сочка чуть не упал в обморок. Пришлось налить ему воды из стоявшего на столе графина.

— Судя по вашей реакции, пан Сочка, вам эта девушка знакома?

— Да, это Кася, одна из моих учениц. Господи, что же с нею сделали! Я ее едва узнал.

— Как вы сказали: «Кася»?

— Ну да, Кася. Катерина Кравчук. Она изучала у нас актерское мастерство.

— Давно она перестала ходить на занятия?

— С начала оккупации. — Спохватившись, поляк испуганно посмотрела на сыщика. — Прошу прощения, с момента взятия города русскими войсками. Вернее будет сказать, что с этого времени сами занятия прекратились. А возобновились они только с первого октября. Но Кася больше на занятия не приходила.

— Вас это не тревожило?

— Нет. Мне сказали, что она уехала при отступлении нашей армии… Простите, с отступлением австрийской армии. — Сочка стал белым как полотно.

— А кто сказал?

— Кто-то из девушек, ее подруг.

— Можете назвать фамилию подруги?

— Увы, нет. Запамятовал.

— А сколько всего человек в кружке?

— Сейчас у нас девять учеников. Шесть девушек и три юноши.

— Когда мне можно с ними побеседовать?

— Можете прямо сегодня. В шесть у нас лекция по актерскому мастерству, закончится она в семь, вот после нее и побеседуете.

— Юные артисты говорят по-немецки?

— Часть говорит, а часть нет.

— Понятно. Скажите, а где жила Кравчук, чем занималась?

— Она учительствовала в народной школе. А где жила, я не помню, но можно справиться в записях.

— Справьтесь, пожалуйста.

* * *

Катерина преподавала польский язык в народной школе имени короля Данила и жила на Жулкевской улице у самой рогатки. Тараканову повезло — квартирохозяйкой у пани Кравчук была еврейка, поэтому трудности в общении не возникло — как и всякая представительница этого племени, фрау Янкель прекрасно знала немецкий.

Квартирохозяйка рассказала, что Кася родом из города Дрогобыча Самборского повята, поселилась у нее летом прошлого года, сразу же после окончания учительской семинарии, квартирную плату вносила регулярно, поначалу жила скромно, компаний не водила, вечера проводила дома, за книгами. Но после того, как девушка освоилась в большом городе, ее поведение резко изменилось. Пани Кравчук стала поздно возвращаться, иногда приходила домой сильно навеселе, а несколько раз (срам-то какой!) у нее ночевал молодой человек. Фрау Янкель уже готова была отказать ей от дома и ждала только Нового года — именно до этого срока был заключен договор аренды квартиры. Господи, как она сожалеет, что не включила в контракт пункт о возможности его разрыва из-за аморального поведения жилички! С приходом русских поведение Кравчук только ухудшилось. Она где-то услышала, что русские власти запретили домовладельцам выселять своих жильцов, даже если те переставали платить за квартиру, после чего стала совершенно несносной. Фрау Янкель оставалось только плакать. И какова же была ее радость, когда жиличка сообщила, что решила съехать. Когда это было? Точную дату она уже не припомнит. В самом конце сентября. Катерина в тот день вернулась домой около одиннадцати вечера, что для нее было рано, была чем-то расстроена, глаза — «на мокром месте». Она сообщила, что завтра съезжает, и рассчиталась за жилье. Утром дворник помог пани Кравчук погрузить на извозчика ее пожитки — большой чемодан и корзину. Учительница уехала, и больше она ее не видела.

— Скажите, а что за мужчины у нее ночевали?

— Мужчины? Я разве сказала «Мужчины»? Нет, молодой человек, вы невнимательно меня слушали. Во-первых, у нее был единственный ночной гость. А во-вторых, это был юноша. Студент.

— Откуда вам стал известен род его занятий?

— Так я как-то видела его в городе в студенческой форме.

— А где именно видели, не припомните?

— Почему же не припомню, я пока на память не жалуюсь. Он сейчас служит в костеле Святой Эльжбеты.

• 6 •

Тараканов зашел в «Венское» кафе, попросил кофе со взбитыми сливками и яблочный штрудель и, наслаждаясь вкусом того и другого, стал обдумывать ход дальнейшего расследования…

«В шесть явлюсь в казино и допрошу товарищей Кравчук. Надо взять с собой Хаузнера, пусть он говорит с теми, кто не понимает по-немецки. Вообще, как-то это странно. И он, и Хмелевский неправильно перевели запись на тетрадке, и из-за этого полтора месяца ушли коту под хвост. Почему они неправильно перевели? Напутали? А может, специально? Да нет, зачем им это? Хотя?.. А если они заинтересованы в том, чтобы убийство осталось не открытым? Вдруг они уже знают, кто убил, и не хотят, чтобы и я это узнал? Почему? Да мало ли почему! Может, друга покрывают или денег получили. Нет, здесь мне надобно быть поосторожней. Пожалуй, не буду я больше местных сыщиков к этому делу привлекать. И о своих открытиях им ничего не скажу. Но как же тогда допросить будущих артистов? Найти среди них знатока польского и с его помощью допрашивать тех, кто этого языка не знает? А будут ли ребята со мной откровенны? Кто я для них? Оккупант, завоеватель. Да еще не знающий их языка. Станут ли они мне рассказывать правду? Вряд ли. Как же быть?»

Тараканов допил кофе, бросил на стол крону и поспешил на трамвай. Через двадцать минут он был в Георгиевском участке.



— Николай Афанасьевич, одолжите мне Мощинского!

— Это как-с? Что значит «одолжите»?

— Он нужен мне как знаток польского языка. Я хочу на некоторое время забрать его у вас и привлечь к участию в одной операции.

— Интересно! А я что, один должен во всем участке службу нести? У меня второго помощника нету. Все обещают, обещают, а никак не пришлют. Да и околоточных только половина комплекта.

— А я вам своего Беспеченского отдам. Хоть и жаль, но отдам. Он парень толковый, по полиции уже пятнадцать лет служит. Будет у вас сразу и околоточным, и помощником пристава.

— Хм. Пятнадцать лет, говорите? А он кто, поляк?

— Стал бы я поляка на поляка менять. Малоросс, черниговский малоросс.

— Земляк, значит. Ну что ж, на обмен я согласен. Только будет ли согласен сам Мощинский?

— Я постараюсь его уговорить.



Как только коллежский регистратор узнал, в чем будет заключаться его задание, так сразу же согласился.

— Когда приступать?

— А сегодня и приступайте. У них сегодня в шесть часов вечера занятия, но я вам советую найти пана Сочку пораньше. Придете, скажете несколько комплиментов про вчерашний спектакль, заявите, что всю жизнь мечтали обучаться актерству, попроситесь в кружок. Намекните, что как интендантский чиновник можете помочь театру.

— Но ведь я уже был в театре в полицейской форме.

— Вы думаете, галицкие поляки разбираются в нашей форме? Бросьте. Вот мы с вами по улице десять минут идем, а нам уже человек двадцать армейских нижних чинов честь отдали, хотя по Уставу этого им делать не полагается. Уж если наши солдаты военную и полицейскую форму путают, то что говорить про львовских обывателей. Но погоны все-таки перемените. Я вам достану интендантские. Так вот. Скажете, что поможете театру, ну, скажем, дровами. Недавно на Жрудляной два студента забор разобрали и по дворам возили, продавали, мы их с поличным оприходовали. Забор одному немцу принадлежит, а он из города сбежал, так что доски возвращать некому, да и поломаны они все. Вот вы лицедеям сажень-другую дров и предложите. Я думаю, что самому вам тему про убийство поднимать и не надо будет — это, как мне кажется, сейчас в кружке постоянный предмет обсуждения. Вам надобно только слушать и запоминать. Главная ваша задача — установить ту барышню, которая сообщила Сочке, что Катерина уехала из города. А как установите — начинайте ее очаровывать. Судя по той панночке, с которой вы были в театре, это у вас неплохо получается. И еще. В разговорах осторожно намекайте на то, что вы царскую власть не особо жалуете. Говорите, что считаете, будто поляков у нас в империи притесняют. Здешним такая позиция должна понравиться. На службу по участку не ходите — кто-нибудь из ваших новых знакомых может вас увидеть или в участке, или на улице при исполнении полицейских обязанностей. Я договорюсь с военными, будете ходить на службу в штаб округа, я думаю, вам там найдут какое-нибудь занятие в канцелярии, чтобы вы не скучали. Встречаться мы с вами будем в оговоренное время там же, в штабе, мой визит туда ни у кого подозрений не вызовет. И квартиру вам придется переменить. Вдруг приведете к себе паненку, а квартирохозяйка вас паном комиссаром назовет. Конфуз может случиться.

* * *

Захар каким-то неведомым Тараканову путем установил место жительства одного из скупавших оружие кавказцев. Тот проживал в третьеразрядном отеле «Абация», расположенном на окраине города, за Стрыйской рогаткой. Аккуратно проверили книги отеля и установили, что там остановился только один человек с подходящими именем и фамилией — Богас Вадиджанян. Хаузнер и Хмелевский получили задание им заняться.

* * *

Настя повесила на елку очередную игрушку, отошла на шаг, полюбовалась, улыбнулась, а потом… скривила ротик и заплакала.

— Ты чего? Что случилось? — Тараканов положил снеговика из папье-маше, подошел к жене и обнял ее за плечи.

— Мы тут елки наряжаем, веселимся, а Ванюшка… Сидит небось один-одинешенек в темной избе, без елочки, без мамочки и плачет…

Плач жены перешел в рыдания.

— Ну, ну, ну, успокойся. Ванюшка сейчас уже третий сон видит. Мать ему так поздно баловаться не даст. А елки у них и правда нет — разве будет моя мать на католическое Рождество елку наряжать? А вот как наше Рождество придет, так бабушка Ваньке обязательно елку нарядит, мне она в детстве всегда наряжала.

— Наряжала! Сам рассказывал — одну еловую лапу ставили, для запаха.

— Разве рассказывал? Ну, тогда мы бедно жили, а сейчас, славу богу, не жалуемся.

— Мать твоя на елку-то вряд ли разорится. Еще та сквалыжница!

— Что ж ты сына со своей не оставила? — Тараканов разозлился и повысил голос. — И вообще, надо было тебе его с собой брать.

— Ах, вы орать на меня изволите? С собой! Вы хотели, чтобы ваш сын в дороге простудился и заболел? Погибели его желаете?

— Чего ты городишь?

— Не смейте так со мной разговаривать! Дворянство выслужил, а как был хамом, так хамом и остался!

Тараканов плюнул, пошел к себе в кабинет и закурил папиросу.

Жена пришла к нему минут через сорок.

— Я, наверное, домой поеду. Не могу я больше без Ваньки.

— Езжай, Настя. И правду, негоже такому маленькому без мамки. Вот Новый год отпразднуем, и езжай.

— А какой Новый год? Здешний или русский?

— А давай оба! Представляешь — два Новых года в один год!

— Нет. Давай я здешний с тобой, а наш — с сыном. Так будет справедливо.

* * *

Дознание у Мощинского продвигалось резво. После того как он пообещал пану Сочке две сажени дров, в кружок его приняли с распростертыми объятиями. Молодые же артисты отнеслись к новому кружковцу настороженно — сторонились, при нем между собой не откровенничали. Мощинский быстро смекнул, что задание под угрозой, и решил проявить инициативу.

По окончании второго занятия с его участием он встал и торжественно объявил:

— Дамы и господа! Позвольте новичку влиться в ваш уже давно сложившийся коллектив как в прямом, так и в переносном смысле! У меня есть кой какой запасец напитков, питие которых в настоящее время запрещено. Генерал-губернатор постановил подвергать такие напитки уничтожению, и я, как его верный слуга, предлагаю всем вам, в первую очередь — вам, пан профессор, исполнить волю графа. Операцию по уничтожению напитков назначаю здесь, после окончания следующего занятия.

Пан Богуславский просиял:

— А у вас, молодой человек, определенно есть все задатки актера. Вы и декламируете прекрасно, и с дикцией у вас все в порядке. Ну а главное — смысл декламации. Смысл, дамы и господа, — всегда главное!

Узнав об инициативе своего нового подчиненного, Тараканов чертыхнулся, сначала поругал его за несогласованные с начальством действия, потом похвалил за смекалку и пошел к Ясевичу. Вернулся он с плотно закрытой корзиной.

— Здесь — полдюжины шустовского. Оказывается, его до войны экспортировали в Австро-Венгрию. Садитесь, пишите расписку в получении.

Через два дня состоялось очередное занятие. Затянулось оно допоздна. В 10.30 вечера, за полчаса до наступления комендантского часа, кружковцы вышли из здания казино шумной гурьбой. Один из лицедеев затянул было какую-то песню, но более трезвые товарищи его быстро остановили. Другой предложил ехать в номера. Его тоже быстро осадили. Артисты-недоучки жестами и свистом стали ловить проезжавших мимо извозчиков и один за одним разъезжались. Наконец на улице остались только Мощинский и одна из слушательниц. Когда перед ними остановился извозчик, коллежский регистратор подсадил барышню в санки и хотел было застегнуть полог:

— Стась! Что вы делаете? Вы хотите меня бросить? Нет, у вас это не получится. Садитесь немедленно рядом и везите меня к себе. Я хочу посмотреть, как в нашем городе устраиваются оккупанты!

На следующее утро Мощинский опоздал на службу, но начальство его за это не ругало.

— Вы оказались правы, Осип Григорьевич, про убитую стали говорить буквально после первых двух рюмок. Сначала все набросились на одну барышню — Марыся ее зовут, фамилия Ковалевская. Именно она всем сказала, что Кравчук уехала из города. Марыся начала плакать и оправдываться — мол, видела Касю девятнадцатого августа на вокзале, с вещами, вот и подумала, что та уехала. Мне кажется, девочка вполне искренна. Да и по рассказам львовян я знаю, что на здешнем вокзале в конце августа творилось — люди весь багаж бросали, лишь бы в поезд втиснуться. У нас в участке живет такой пан Павловский. Он жил с женой, тестем и тещей. Так вот, девятнадцатого августа они пытались сесть в поезд, вся семья села, а ему места не хватило. Теперь кукует один-одинешенек, ждет, когда нас австрияки одолеют, чтобы с семьей воссоединиться. Ждет не дождется… В общем, решил я, что к панне Марысе вопросов у нас не должно возникнуть, и переключился на другую панну — Анну. Это Касина лучшая подруга. Дамочка — оторви и брось. Хороша, стерва. Но пьет как лошадь и при этом совершенно не пьянеет. Сама напросилась в гости, вылакала у меня весь ренвейн, ну и… В общем, до утра осталась. Я, как вы и сказали, позволял себе разные высказывания против Государя (прости меня, господи!) и нашей польской политики. Мне кажется, этим я барышню заинтересовал.

— Лучшая подруга, говорите? Это очень хорошо. С кем, как не с лучшей подругой, делиться барышне любовными переживаниями. А умерла Кравчук, я уверен, именно из-за любви. Ну что ж. Коньяк у помощника градоначальника пропал не зря. Господин коллежский регистратор, объявляю вам благодарность. Работайте и дальше в этом направлении. Постарайтесь аккуратно, исподволь выяснить у вашей новой пассии все о предмете сердца ее покойной подруги. Но только очень-очень аккуратно. Не дай бог, она чего-нибудь почувствует и замкнется. Тогда последняя ниточка оборвется.

— Слушаюсь! Только… кхм. Нельзя ли еще коньячку?

* * *

Дневной портье «Абации» состоял на связи у Хаузнера еще с довоенных времен, поэтому именно ему бывший инспектор криминальной полиции и поручил слежку за восточным человеком. В одну из встреч с агентом Хаузнер узнал, что днем в гостиницу приходил какой-то паренек и просил пустить его к пану Вадиджаняну. Назвался парень подмастерьем столярных дел мастера Скрыпки с улицы Лукевича. Вадиджанян его сразу же принял, поговорил не более трех минут, а потом с ним же куда-то и ушел, а вернулся только через несколько часов. Хаузнер взял извозчика и поехал на Тукевича. Разговорить подмастерье помогла купюра в 10 крон. Спрятав бумажку в карман рваного пиджака, парень рассказал, что в мастерской для восточного человека было изготовлено несколько больших сундуков, причем делал их сам хозяин. Эти сундуки сегодня на трех ломовых подводах Вадиджанян увез в неизвестном направлении. Хаузнер нашел и ломовиков, благо нанимать их бегал все тот же подмастерье. Они сообщили, что отвезли сундуки на Пасечную улицу, за Лычаковской рогаткой, в дом номер 35. Слушавший рассказ Хаузнера Хмелевский тут же доложил, что в этом доме живет некая Ганна-коцюха[12], которая всю свою жизнь содержит воровской притон. Естественно, что заниматься таким промыслом Ганна могла только с благословения комиссара Лычаковской части надворного радника Хмелевского, за что и благодарила его разной полезной информацией.

Поляк поговорил со своей агентессой и доложил Тараканову, что сейчас квартиру у Ганны снимают пятеро восточных людей. Они забрали в свое исключительное пользование сарай, стоящий на задах ее участка, починили дверь, навесили на нее огромный замок и велели ей и ее ребятам туда не соваться. Сегодня им привезли какие-то большие сундуки, которые постояльцы отволокли в сарай. А до этого к кавказцам несколько раз приезжал какой-то богато одетый еврей, с его саней они тоже чего-то разгружали и прятали в сарае. По ночам они там копошатся, и раздается оттуда какой-то непонятный стук.

* * *

Дознание шло резво, но зашло совсем в другую сторону. Дочь бежавшего в Австрию польского домовладельца Анна Олешкевич про свою покойную подругу Мощинскому ничего не рассказывала, а вот псевдоантироссийские настроения псевдоинтендантского чиновника ее очень интересовали. Она без конца заводила с коллежским регистратором разговоры на эту тему, внимательно слушала его пламенные речи о порабощении Польши варварами москалями и в один прекрасный вечер, за два дня до европейского Нового года задала неожиданный вопрос.

— Вот ты, Стась, говорить горазд. А способен ли ты на дело?

— На какое дело? — недоуменно посмотрел на нее Мощинский.

— А на такое. Как ты, польский дворянин, можешь служить государю, который угнетает твой народ? Почему ты здесь, почему ты способствуешь оккупации твоей исторической родины?

— Ну, во-первых, мои предки из-под Белостока, и Галичина никакая моя не родина, а во-вторых, не очень-то я и способствую. Скорее наоборот. Если бы ты знала, сколько всякого добра благодаря мне наш царь-батюшка не досчитался, ты бы так не говорила.

— Ну воруешь-то ты не ради блага Польши, а для того, чтобы свой карман набить. А способен ли ты по-настоящему бороться?

Мощинский встал с кресла, прошелся по комнате и резко повернулся к Анне:

— Бороться? Ты знаешь, я об этом думал. Но что я могу сделать один? Один в поле не воин. Записаться на прием к графу и застрелить его из револьвера? И что? Меня повесят, а через неделю из Петербурга пришлют другого Бобринского, может быть, намного хуже нынешнего.

— Про то, что один много не сделаешь, ты верно сказал. А если предположить, что существует целая организация? Целое общество людей, которые ради освобождения своей многострадальной Родины готовы на все?

— Если бы такая организация существовала, то я бы, не раздумывая, в нее вступил. Вот только чем я могу быть полезен этой организации?

— Всякий может найти свое место в строю. Тем более сейчас, когда решается судьба Польши. Хочешь, я тебя познакомлю с одним человеком?

Мощинский внимательно посмотрел на пани Олешкевич.

— Познакомь.

— Но только учти, обратной дороги у тебя не будет. Впрочем, ее уже нет.

* * *

Начальник Временного жандармского управления полковник Мезенцев сначала очень внимательно выслушал Тараканова, потом не менее внимательно — Мощинского.

Раздумывая, полковник в одной руке крутил карандаш, а другой тер небритый подбородок. Наконец он сказал:

— Сведения весьма интересные. Но для того, чтобы я забрал у вас дознания, их крайне мало. Какая-то барышня предлагает влиться в какую-то мифическую организацию — ничего конкретно. Так что придется вам, милостивые государи, пока обходиться своими силами. — Полковник обратился к Мощинскому: — Когда, вы говорите, вам назначено свидание?

— Завтра, в восемь часов вечера, у меня на квартире.

— Вот и прекрасно. Встречайтесь, знакомьтесь, выражайте полную готовность к сотрудничеству, все запоминайте и ничего не предпринимайте. А послезавтра — доложите, напишите рапорт, тогда и посмотрим. Господин коллежский секретарь, обеспечить филерское сопровождение гостя господина коллежского регистратора вверенное вам отделение в силе?

— Боюсь, что нет, господин полковник. Никто из моих людей искусству слежки специально не обучался, а если господин Мощинский завтра встречается с австрийским шпионом, то последний легко вычислит дилетанта. Тогда вся наша операция — коту под хвост.

— Да-с. Ну что ж, я выделю в ваше распоряжение парочку профессионалов.

* * *

Городское общественное самоуправление 31 декабря (нового стиля) устраивало в здании Ратуши бал-маскарад. Начинался он в 8 часов вечера. Тараканов с трудом раздобыл два пригласительных билета и сейчас торопился домой, чтобы побриться, переодеться, взять суп руту и мчаться в Ратушу — встречать европейский Новый год. Поэтому Мощинского он проинструктировал бегло:

— Мезенцев выделил только двоих филеров. Один из них будет дежурить у черной лестницы вашего дома, другой — у парадной. Гостя встретите, поговорите, будет просить дать подписку о сотрудничестве — не давайте, будет сильно настаивать — сломайтесь и согласитесь. Вообще старайтесь вести себя как можно естественнее. Представьте, что вы действительно царя предаете. Волнуетесь?

— Если честно, то да.

— Ну, ни пуха ни пера. Все будет хорошо, не волнуйтесь.



Но хорошо не было. В б утра, буквально через полчаса после того, как Тараканов и Настя уснули, в дверь позвонили. Марту на праздники Тараканов отпустил, поэтому пришлось идти открывать дверь самому. На пороге стоял сыскной городовой Филиппенко.

— Убийство у нас, ваше благородие. Градоначальник велел вам срочно явиться.

— Кого убили?

— Чиновника какого-то, из интендантов.

• 7 •

Увидев у огромного пятиэтажного дома на Пекарской несколько автомобилей, Тараканов понял, что на место преступления прибыло все полицейское начальство. У входных дверей квартиры коллежского регистратора он едва не столкнулся с выходившим оттуда градоначальником Скалоном. Полковник посмотрел на него волком, пробурчал «работайте» и стал спускаться по лестнице. Следовавший за ним Ясевич укоризненно помотал головой и поспешил за начальником.

По легенде, Мощинский был вором, а стало быть, человеком богатым, поэтому Тараканову пришлось раскошелиться на отдельную квартиру с хорошей обстановкой. Сейчас в ней было не протолкнуться — там были незнакомый Тараканову военный следователь, начальник ВЖУ, полицейский врач, все сыскные околоточные, фотограф, местный пристав и еще какие-то люди в штатском. Осип Григорьевич заглянул в квартиру, поманил пальцем одного из своих подчиненных и вышел с ним на лестничную площадку.

Надзиратель начал докладывать, даже не поздоровавшись:

— Доктор говорит, что убили его часов десять двенадцать назад. Пулевое ранение одно — в голове, аккурат между глаз. В квартире беспорядок — все ящики в письменном столе открыты, из шкапа все книжки выброшены. Бумажника Мощинского мы не нашли. И револьвер его пропал. Вот, собственно, и все.

— А барышня?

— Какая барышня?

Околоточный, не посвященный в детали операции, с недоумением смотрел на начальника.

— У него должна была быть барышня. А у дома должны были дежурить филеры, жандармские филера!

За спиной Тараканова кто-то сказал:

— Куда делась барышня, я не знаю, а вот филеры живы и здоровы, но ничего не видели и не слышали.

Тараканов обернулся. Мезенцев достал из кармана шинели золотой портсигар, открыл его и протянул коллежскому секретарю. Они закурили.

— Да, дали мы с вами маху, Осип Григорьевич… Но кто же знал, что он стрелять будет! Видимо, раскусил в Мощинском вашего сотрудника. Что ж, нам теперь остается только одно — неустанным трудом исправлять свои ошибки. С чего думаете начинать?

— Скажите, а где филеры?

— Идемте.

Когда они вышли из подъезда, к ним подбежало двое похожих друг на друга мужчин неприметной наружности. Филеры рассказали, что заступили на свои посты в семь часов вечера. Тот, что дежурил у парадной лестницы, видел, как в половине восьмого Мощинский и его барышня приехали на извозчике и зашли в парадное. Через несколько минут в квартире объекта зажегся свет. Филер спрятался в тени дровяного сарая и стал смотреть на окна — сразу же после ухода гостя Мощинский должен был дать условный сигнал — закрыть шторы в комнате. Но условного сигнала он так и не дождался. Люди входили в подъезд и выходили из него постоянно — что вы хотите, Новый год, кто в гости пришел, кто, — наоборот, поехал. Успокоилось все только к трем часам. Свет в наблюдаемой квартире продолжал гореть, условного сигнала все не было, и филер стал беспокоиться. В четыре утра он решил провести проверку. Агент, изображая подвыпившего запоздалого гостя, зашел в подъезд и стал подниматься по лестнице. Когда он проходил мимо квартиры Мощинского, то увидел, что дверь в нее приоткрыта — чуть-чуть, всего на полвершка.

— Я револьвер вынул и заглянул. Убитого увидел сразу — залу из коридора хорошо видно. Ну, я напарника позвал, велел ему в квартире остаться — охранять, а сам — бегом в ВЖУ, докладывать. Вот и все.

— Скажите, а барышня, та, что с Мощинским приехала, из дома не выходила?

Филеры переглянулись, и один из них сказал:

— Нет, ваше благородие. У нас взгляд тренированный, мы бы ее приметили, даже если бы она одежду сменила. Не выходила она, ни по парадной лестнице, ни по черной.

Тараканов поблагодарил филеров и вернулся в подъезд. Он прошел мимо квартиры Мощинского и поднялся на пятый, последний, этаж. В нарушение обязательного постановления градоначальника замка на чердачной двери не было. «Вот через эту дверь они и ушли». Коллежский секретарь достал из кармана шинели недавно купленный электрический фонарик Хьюберта, включил его, пригнул голову и проник на чердак.

По чердаку начальник сыскного отделения лазал минут двадцать, испачкал всю шинель в паутине, два раза ударился головой о стропила, но результата достиг. У одной из дверей на полу он увидел маленький, словно игрушечный, пистолетик. Тараканов достал из кармана платок, аккуратно взял им пистолет, поднес его стволом к носу и почувствовал резкий запах пороха.

Осип Григорьевич завернул пистолет в платок, спрятал его в карман и вылез с чердака. Оказалось, что тот подъезд, у чердачной двери которого он нашел пистолет, выходит совсем на другой двор. Тараканов даже немного поплутал, пока не вернулся к подъезду Мощинского.

В квартире продолжался осмотр места происшествия. Большого беспорядка в жилище покойного коллежского регистратора не наблюдалось — убийца рылся только в письменном столе и книжном шкафу, исходя из чего можно было сделать вывод, что искал он не ценности, а документы. Об этом же свидетельствовало и то обстоятельство, что находившиеся в квартире ценные вещи тронуты не были.

Пуля, убившая Мощинского, должна была находиться в его голове, потому как выходное отверстие отсутствовало. Входное же отверстие было небольшим, аккурат под калибр найденного Таракановым пистолета.

— Ваше высокоблагородие! — обратился коллежский секретарь к фон Броку. — Как только пулю достанете, не сочтите за труд, пришлите ее мне, посмотрим, не подходит ли она вот к этой машинке. Тараканов вынул из кармана платок и развернул его.

— Конечно, конечно.

— Отставить! — К ним подошел военный следователь в шинели с погонами капитана. — Разрешите представиться: следователь по важнейшим делам военно-окружного суда Юго-Западного фронта капитан Хомяков. Я буду расследовать как дело об убийстве Мощинского, так и дело об убийстве Кравчук. Розыском по этим делам будет заниматься ВЖУ и контрразведка округа. Поэтому пулю, господин надворный советник, отдадите мне.

— Как скажете.

— А где вы пистолет нашли, господин коллежский секретарь?

Тараканов рассказал про свой поход на чердак.

— Что ж, благодарю. Напишите об этом рапорт. Пистолет я у вас тоже забираю. Дознание сегодня же приведите в порядок, прошейте его, пронумеруйте и доставьте ко мне на улицу Батория не позже трех часов дня. И попрошу им больше не заниматься. Я не терплю, когда посторонние лезут в те дела, которые я расследую. Так что не вздумайте проявлять инициативу.

* * *

Едва Тараканов зашел в сыскное, как к нему бросился Хаузнер:

— Господин начальник! Вадиджанян велел портье подготовить счет, завтра рано поутру он съезжает. И Ганна доложила пану Хмелевскому, что ее гости собрались домой. Пропуск на право проезда по Галиции они уже получили. Сегодня у них были двое рутенов из подгородной деревни, кавказцы сговорились с ними отвезти их в Броды.

— Черт! Как это все некстати. Филиппенко! — обратился Тараканов к дежурившему уже вторые сутки городовому. — Вели, голубчик, всем через полчаса у меня собраться. А вас, Леопольд Моисеевич, прошу зайти ко мне прямо сейчас.

«Очевидно, что никто из моих австрийских подданных к убийствам не причастен — о моих достижениях в розыске им ничего не было известно, следовательно, выследить и убить Мощинского они не могли. Да и искать убийцу, кроме них, некому — своим штатным сотрудникам я этого теперь поручить не могу».

— А где сам пан Хмелевский?

— Заболел. У него ревматизм разыгрался. Он им давно мучается — семь лет назад несколько часов в засаде по колено в холодной воде просидел, теперь при смене погоды нога начинает отказывать, с палкой приходится ходить. А сегодня вообще с постели встать не смог, прислал мне записку с посыльным и просил вам доложить.

— Черт! Все одно к одному, ну ладно, пусть выздоравливает. Пан Хаузнер. Для вас у меня будет ответственнейшее поручение.

Тараканов подробно рассказал инспектору все, что ему удалось узнать об убийстве Кравчук, рассказал и о сегодняшнем ночном происшествии. Впрочем, о шпионской подоплеке дела Тараканов в последний момент решил умолчать.

— Дознание у нас жандармы забрали — убийство русского офицера им подследственно. Поэтому розыск по этому делу будем вести неофициально. Прошу вас о моем задании никому не рассказывать. Для начала съездите на бывшую квартиру пани Кравчук, поговорите с дворником. Каюсь, я упустил это из виду. По словам квартирохозяйки, дворник помогал Катерине грузить вещи на извозчика. Я вот и подумал: а ведь наверняка он этого извозчика и нашел. А у меня в восьмом году был в Питере аналогичный случай — преступник поручил дворнику найти ему лихача, ну дворник своего знакомого и подрядил. Потом я через этого лихача стотысячное мошенничество открыл. Съездите, поговорите, вдруг и сейчас что получится. Я после совещания уйду ненадолго — мне надо жену на поезд проводить. Давайте часов в восемь вечера встретимся, вы мне о результатах своего визита доложите.

* * *

Раздался второй звонок. Тараканов держал Настю за руки и пристально смотрел ей в лицо.

— Ося! Ты чего так смотришь?

— Как так?

— Господи! Ты как будто навек со мной прощаешься!

— Не говори глупостей! Скоро весна, станет тепло, вы вместе с Ванькой ко мне и приедете.

— Обязательно приедем!

— Ты, как только в Москву прибудешь, обязательно мне телеграфируй.

— Хорошо.

— Клопенка поцелуй за меня.

— Осип, перестань так его называть!

— Ну тогда Ивашку-таракашку.

— Осип!

— Все, все, больше не буду. Ты когда его увидишь?

— Сегодня у нас какое? Девятнадцатое? Завтра двадцатое. Завтра поутру я буду в Киеве, вечером сяду на поезд, двадцать первого вечером — в Москве, переночую у маменьки, двадцать второго поеду в Каширу, там переночую, заберу Ванюшку и двадцать третьего привезу его домой. Мы как раз успеем нарядить елку и купить все нужное к празднику. Но сначала надо доехать. Хорошо бы попутчики нормальные попались, а то еще начнут пьянствовать!

Услышав про попутчиков, Тараканов почувствовал укол ревности.

— А ты в Киеве бери билет в дамское отделение, в скором поезде в первом классе оно есть. Дамы уж не запьянствуют.

— И то верно. Но небось дорого!

— Бери, не скупись. На вот тебе еще пятьдесят рублей. И прошу тебя, подарок Ванькин артельщику не отдавай, сама неси, он всего пару фунтов весит.

Тараканов купил сыну немецкий заводной трамвай и очень боялся, что игрушка в дороге сломается.

— Ладно, ладно.

Ревность продолжала сверлить Тараканова.

— С кем Новый год собираешься праздновать? — как бы невзначай спросил он жену.

— Я к Леле поеду. Там и Липа будет, а я ее с самой гимназии не видела!

— Что за Липа? Замужняя?

Настя заулыбалась.

— Замужняя, замужняя, не беспокойся. Муж у нее в Питере, в вашем министерстве служит, поэтому она в Москве очень редко бывает. Ох и наболтаемся же мы!

В трамвае, по пути в сыскное, Тараканов придумал своему австрийскому помощнику еще одно задание.

* * *

Хаузнер ничего интересного не узнал. Он нашел дворника, но тот про личность извозчика ничего пояснить не смог. Он действительно вызывал его по просьбе жилички, но кликнул первого попавшегося. Естественно, что ни номера, ни внешности возницы дворник не запомнил. Не запомнила извозчика и фрау Янкель.

— Жаль, но что же делать. Спасибо, Леопольд Моисеевич, и у меня для вас сразу новое задание. Кравчук училась в учительской семинарии, преподавала в школе. Попробуйте поискать там. Наверняка и промеж коллег у нее имелись подруги. Может, среди них были такие близкие, которым она доверяла свои сердечные тайны?

— И семинарии, и школы сейчас закрыты. Я читал в газетах, что их откроют только после подготовки русского педагогического кадра.

— Поищите преподавателей и инспекторов, наведайтесь в Дирекцию народных училищ. Ну не мне вас учить работать, Леопольд Моисеевич!

— Слушаюсь.

— Пока результата не будет, ко мне можете и вовсе не являться, но как только что-то узнаете — сообщайте немедленно, в любое время дня и ночи.

* * *

Без стрельбы не обошлось. Сыскные, вместе с чинами Лычаковского участка, обложили дом Ганны-коцюхи со всех сторон, дождались, когда туда из гостиницы приедет Вадиджанян, после чего предложили кавказцам сдаться. В ответ прозвучал залп из нескольких винтовок. Осада продолжалась четыре часа. Пришлось привлечь войска. Фронтовик-поручик, командир комендантской роты, оценив обстановку, приказал своим бойцам установить на крыше соседнего дома пулемет, лично к нему приложился и дал по окнам дома длинную очередь. После этого крикнул:

— Господа бандиты! Сдавайтесь, а не то я вас гранатами закидаю!

— Сидаемса! — закричали из дома.

Все-таки в военном положении были свои преимущества.

* * *

Когда он вышел на Казимировскую, к участку подкатил автомобиль. Из него вылез военный следователь Хомяков и поприветствовал Тараканова. Вместе со следователем приехало трое дюжих унтеров.

— Уходите или возвратились, Осип Григорьевич?

— Хотел домой отлучиться, пообедать.

— Не могли бы вы ненадолго задержаться? У меня к вам есть серьезный разговор, касаемый убийства Мощинского.

— Конечно-конечно, прошу.

Тараканов отвел нежданного гостя в свой кабинет.

— Чаю?

— Спасибо, пил уже. А чай, извиняюсь, не водка, его много не выпьешь.

Вошедшие вслед за Хомяковым в кабинет начальника сыскного унтеры заулыбались.

— Вы, братцы, в коридоре постойте, — приказал им капитан. Когда за унтерами закрылась дверь, обратился к Тараканову: — У вас, говорят, жидовин служит?

— Да. Бывший инспектор криминальной полиции Хаузнер. Он мне очень сильно помогает в розысках.

— Это хорошо, что помогает, а вот то, что вы циркуляры родного министерства нарушаете, вот это плохо. Евреям воспрещена государственная служба.

— Так он не на государственной службе состоит, он у меня по вольному найму.

— Осип Григорьевич! Вы прекрасно поняли, что я хотел сказать. Да и кроме министерских циркуляров существует и прямой приказ генерал-губернатора о запрете приема на службу иудеев.

— Господин капитан! Я сюда поставлен преступления раскрывать, а без здешних кадров мне сделать это было бы крайне затруднительно.

— А вам никто не запрещал подбирать себе местных сотрудников, вот только к выбору их вы должны были относиться гораздо тщательнее. Ладно, с этим мы еще разберемся. Скажите лучше, где сейчас ваш Хаузнер, или, как вы его ласково называете, Леопольд Моисеевич?

— Ну коль вы осведомлены о том, что я обращаюсь к пану Хаузнеру по имени-отчеству, вы должны быть осведомлены и о том, что ему здесь появляться не рекомендуется. Я встречаюсь с ним и даю ему поручения или в кавярнях, или у себя на квартире. Сейчас он как раз такое поручение и выполняет, как выполнит, так ко мне и придет доложить.

В это время дверь в кабинет открылась и вошел Хаузнер.

Хомяков, видимо, изучил его фотографическую карточку, потому что сразу узнал инспектора.

— Опа! На ловца и зверь бежит! — воскликнул он и, обращаясь к Хаузнеру, спросил по-немецки: — Господин инспектор?

— Да. С кем имею часть?

— Капитан Хомяков, следователь военно-окружного суда. Ребята, а ну-ка сюда идите! — крикнул Хомяков унтерам.

Те зашли в кабинет. Один из них встал у двери, второй подошел к Хаузнеру, третий — к Тараканову.

— А я, собственно, за вами, пан инспектор. Не догадываетесь, по какому поводу? — Хомяков достал папиросу и, не спрашивая у хозяина кабинета разрешения, закурил.

— Нет, — ответил Хаузнер.

— Ну как же! А я думал, сразу сообразите. Да ведь и сообразили, а? Наверняка сообразили! Что, нет?

Ну будет вам, будет. Хорошо, не хотите сознаваться, не надо. Я вам сам расскажу. Господин Хаузнер, известно ли вам о существовании приказа начальника сорок второй пехотной дивизии генерал-лейтенанта фон Роде от третьего сентября минувшего для вас тысяча девятьсот четырнадцатого года?

— О сдаче оружия? Я его выполнил. В этот же день я отнес свой «парабеллум» в Ратушу.

— Ой ли? Ой ли, Леопольд Моисеевич? Мне кажется, что это не так. Ведь австрийцы — это же немцы, а немцы — нация педантичная. Везде любят орднунг. Все учитывают, все записывают. А бежали они с Галичины так быстро, что все свои документы побросали. И стоило мне в бумажках вашего полицай президиума покопаться, как я быстро установил, что у вас было два револьвера, простите — пистолета. «Парабеллум» и «браунинг», двадцать пятого калибра. Маленький такой, для тайного ношения. Один вы сдали, а другой — оставили.

Хаузнер побледнел.

— Оставил, признаюсь. Обстановка в городе тогда была тревожная. Старая власть ушла, новая еще не закрепилась. По улицам страшно было ходить. Вот я в целях самообороны…

— Где сейчас этот пистолет?

— У меня его украли.

— Кто?

— Я не знаю. Он пропал у меня из дома, при неизвестных мне обстоятельствах.

— В вашем доме была кража? Вам взломали дверь?

— Нет. Дверь не ломали. Следов кражи не было. Пистолет просто исчез.

— Исчез. Старый сыскной волк, и не оправдания, а какой-то детский лепет! Вот он, полюбуйтесь! — подполковник достал из кармана шинели найденный Таракановым на чердаке пистолет и продемонстрировал его всем присутствующим. — Номерочек на нем есть, и номерочек этот с тем, что указан в полицейском реестре, полностью совпадает. Что же это вы, Леопольд Моисеевич, номерочек не догадались спилить? Одни проколы!

— Откуда у вас пистолет?

— Осип Григорьевич нашел его на чердаке дома невинно убиенного Мощинского. Нашел и мне передал. А когда я его у себя в кабинете в спокойной обстановке осмотрел, то понял, что где-то мне упоминание об этом пистолете уже попадалось — калибр у него маленький, приметный. Я напряг остатки своих мозгов, господа, и — эврика! — вспомнил! В сентябре мне поручили описывать документы, изъятые в австрийской полиции. Мы тогда с жандармами там следы возможного шпионства искали. И именно в этих документах я читал о таких пистолетах. Я поехал в ВЖУ, поднял списки оружия и по номеру установил, что найденный на чердаке пистолет принадлежит вам, Леопольд Моисеевич. И каково же было мое удивление, когда я узнал, что вы и сейчас по полиции изволите служить, и не где-нибудь, а именно в том сыскном отделении, к которому был прикомандирован покойный Мощинский. Вот, собственно, и все. Ну-с, будете сознаваться, господин Хаузнер?

— А куда мне деваться? — Хаузнер встал с табуретки, неожиданно схватил ее в руки, бросил в окно и тут же кинулся следом.

• 8 •

Cкалон перечитывал рапорт Тараканова несколько раз. Все это время коллежский секретарь стоял, вытянувшись во фрунт. Наконец градоначальник отложил рапорт, снял пенсне и устало потер глаза.

— Садитесь.

Осип Григорьевич нерешительно присел на краешек стула.

— Надобно, конечно, вас было сразу в тюрьму посадить, но не могу. Сначала мне оружейную банду полностью ликвидируйте. Господин Тараканов, ох, господин Тараканов! Ну зачем, зачем вы взяли жида на службу? Ведь у вас там какой-то поляк подвизался? Нельзя было им одним ограничиться?

— Хаузнер принес очень много пользы делу. С его помощью раскрыт ряд краж и грабежей, ликвидировано несколько подпольных шинков и притонов разврата. Да и в открытии банды кавказцев он сыграл не последнюю роль.

— Господин коллежский секретарь! Вы кого защищаете? Австрийского шпиона? Вы в своем ли уме?

— Я не защищаю, ваше превосходительство, я просто докладываю…