Га-Ноцри обращался к своему народу и не был услышан. Шаула же слушали собравшиеся на палубе римляне, финикийцы, македоняне, греки, каппадокийцы, косматые германцы из вольноотпущенников, с трудом понимающие латынь, шумные сирийцы и настороженные иудеи. Слушали и слышали, задавали вопросы и получали на них ответы. Шаул говорил на латыни и его слова были понятны всем.
Потом корабль вошел в Хорошие Гавани, на борту поднялась суета и на какое-то время стало не до разговоров. Некоторые пассажиры сошли на берег, но таковых оказалось немного. Трое же, заплатив кормчему мзду, поднялись на борт. Матросы снова наполнили бочонки свежей родниковой водой, купили зелень и фрукты, несколько овец, вяленого мяса, и «Эос» собралась продолжить путь к Италии вдоль побережья Крита.
А на следующий день, к вечеру, когда свежий южный ветер, весело подгонявший корабль с раннего утра, превратился в настоящий шторм и пробегавший мимо старший помощник шепнул одному из матросов слово «эвроклидон», Иегуда понял, что у этого плавания есть шанс стать последним и для судна, и для пассажиров.
Четырнадцать дней, две полных недели смерть ходила вокруг них кругами, как плавает вокруг жертвы хищная рыба, сужая и сужая кольцо. Четырнадцать дней Иегуда мысленно благодарил корабельщиков из Остии, сработавших зерновоз на совесть. Четырнадцать дней каждый человек на корабле жил надеждой, и только Шаул с первой и до последней минуты был уверен в том, что они выживут.
— Это Бог даровал мне всех вас, — кричал Шаул, слабый, с землистой, почти зеленой кожей, ввалившимися щеками, мокрый и замерзший до дрожи. Губы его тряслись, но глаза оставались спокойными. — Мужайтесь, я верю тому, что обещано! Мне суждено предстать перед глаза цезаря, а, значит, корабль достигнет берегов!
Голос его перекрывал свист ветра, треплющего свободно висящие ванты, и шум волн, бьющих в борта «Эос».
— Верьте мне, люди, нас обязательно выбросит на остров и Бог не даст нам пропасть!
Как ни странно, люди верили ему и сейчас, в лихую годину, перед лицом почти неминуемой смерти, хотя он не был ни моряком, ни кормчим. Сам кормчий уже давно никого не утешал. Лишившись помощника и одного из матросов, он боролся со стихией не из мужества, а от безысходности. Судно было отдано на волю ветра с того момента, как спустили паруса, но искусство кормчего позволяло направлять его поперек волн — рулевые весла и правило до сей поры оставались целыми.
Когда четырнадцатая ночь окутала корабль от акростоля
[83] до носа, кормчий услышал во мраке далекий шум прибоя. Матрос, посланный на корму мерить глубину, издал громкий крик радости — лаг показал шестьдесят локтей. Это означало, что земля действительно очень близко. В этом была великая радость, но и великая опасность — волны, треплющие судно, словно щенка, могли выбросить его на скалы и разбить вдребезги.
Иегуда увидел, как белкой взлетел на мачту впередсмотрящий, но что он мог увидеть в кромешной тьме штормовой ночи? Двое бросились к рулевым веслам на кормовые балкончики, матрос на носу снова бросил лаг…
— Сорок локтей!
И еще через некоторое время:
— Тридцать пять локтей!
Шум прибоя был уже ясно слышен. Иегуде даже показалось, что он заметил невдалеке от левого борта белый бурун, и он едва не заорал, но опомнился, увидев, что это не вскипающая на рифе вода, а всего лишь бегущие за ветром гребни волн, и проглотил крик.
— Тридцать локтей!
— Якоря в воду! — крикнул кормчий. Не крикнул — каркнул, выхаркивая из груди соленую морскую воду напополам с легочной слизью.
Матросы побежали вдоль бортов, расталкивая мокрую, похожую на овечье стадо толпу измученных пассажиров.
Первый якорь упал с кормы по левому борту. «Эос» продолжала лететь во тьме, скользя по мокрым серым спинам волн навстречу грохоту прибоя.
Второй якорь взметнул фонтан за кормой по правому борту, и в это время лапы первого вцепились в скалы на дне. Рывок бросил людей на палубу, страшно заскрипел ворот, на который был намотан якорный канат, и в следующий миг лопнул с треском буковый стопор. Массивная рукоять ворота одним ударом раздробила грудь матросу, стоящему рядом, и отправила его за борт будто бы броском катапульты. Канат стремительно разматывался, судно начало становиться поперек волны, подставляя правый бок под удары воды и шквального ветра.
И в этот момент дна достал второй якорь. На этот раз рывка не было — просто корабль начал двигаться по широкой дуге, заваливаясь на бок. Вращение ворота замедлилось и двое моряков, изловчившись, вогнали на место стопора рукоять гребного весла. Древесина выдержала и канат перестал уходить в воду, мачта почти коснувшись волны, пошла вверх. Едва не опрокинувшаяся «Эос» стремительно выпрямлялась, мачта сработала, как ложка метательной машины, наблюдателя вышвырнуло с бочки на ее верхушке и он исчез во тьме быстрее своего крика.
— Якоря с носа! — прохрипел кормчий, и этот хрип разнесся над стонущими пассажирами, над ревущими волнами и агонизирующим впередсмотрящим. Матросы, услышавшие команду, рванулись вперед, забыв о страхе — от того, удержат или не удержат крюки корабль, зависела их жизнь. Носовые якоря полетели в волны через несколько мгновений, на счастье, шквал еще не успел оборвать кормовые канаты — и «Эос» заметалась на привязи, словно схваченный арканами дикий конь. Сколько еще рывков тяжелого, груженного зерном под самую палубу судна выдержат якоря и веревки?
— Возблагодарим Бога! — крикнул, поднимаясь с палубы Шаул. Он помог встать оглушенному падением Юлию и придерживал центуриона под локти. — Возблагодарим Господа нашего за то, что не оставил нас!
— Зерно! — заорал кормчий, перекрикивая Шаула. — Кувшины с зерном — за борт! Все за работу, если не хотите пойти рыбам на корм! Все к люкам!
Толпа качнулась. Люди были измождены до крайности, но жажда жить вернула им силы. Крышки трюмных люков полетели в сторону. Те, кто повыше, прыгали вниз и принимали тяжелые доски сходней, что опускали в трюм оставшиеся наверху: огромные кувшины с зерном — долиумы — можно было только выкатить на палубу, но не поднять на руках. Иегуда и сам бросился в трюм, чтобы спустя несколько мгновений, надрывая мышцы, катить вместе с двумя финикийцами и эфиопом вверх по мокрым доскам огромный, полный зерна долиум. Вот первый тяжеленный сосуд рухнул в воду с подветренного борта и весело полетел в ночь, качаясь на волнах. Второй… Третий…
Налетевший шквал рванул канаты. Катившие огромную глиняную бочку люди не удержали вес, и сосуд слетел со сходней, увлекая за собой замешкавшегося человека. Удар! Крик перешел в хрип, захрустели кости несчастного, с треском лопнуло брюхо долиума и из него в глубину трюма хлынул золотистый вал зерна. Под глиняными обломками еще дергался раздавленный, а по сходням обезумевшие от желания жить люди уже катили новые бочки и, срывая спины, переваливали через низкое ограждение борта.
Работа, которую портовые грузчики в Александрии выполняли бы два полных световых дня, была сделана до девятого часа ночи. Добрая половина груза была отправлена за борт, и облегченная «Эос» уже не так рвалась с привязи к близкому, но невидимому в темноте берегу.
* * *
Израиль. Хайфа.
Наши дни.
Оторваться профессору не удалось.
«Фольксвагены» повисли сзади, даже поврежденный не отставал: двигатель еще не потерял всей охлаждающей жидкости и не «стукнул». «Патфайндер» летел по узкой асфальтовой дороге во всю прыть своего мотора, но дистанция не увеличивалась. Водители минивэнов знали свое дело. Рувим умело «болтал» джип в стороны, чтобы затруднить стрельбу на ходу и не дать себя обогнать, но улицы Хайфы — не шоссе и не пустыня: вокруг было слишком много машин и людей. Остановиться было равнозначно тому, чтобы умереть. И Кац, и Арин, и Криницкая прекрасно это понимали.
Дорога шла вниз, и преследуемые и преследователи оказались зажаты между подпорной стеной, над которой возвышались здания, и склоном горы, резко уходящим вниз.
В одном из минивэнов объявился смельчак. Его высунули из открытого окна, держа за ноги, и он, несмотря на тряску, выпустил по «Ниссану» несколько прицельных очередей. Посыпались уцелевшие после удара стекла.
— Пригните головы! — крикнул Кац. — Отстрелят!
Он на мгновение отвел взгляд от дороги, чтобы оглянуться на Арин, и в тот же момент перед капотом возник застрявший поперек проезда экскурсионный автобус, один из тех зеркальных красавцев, что целыми днями возят туристов в Бахайские сады. Рувим ударил по тормозам, джип клюнул носом, едва не вспахивая асфальт бампером. Замедление было настолько резким, что Арин едва не сломала телом спинку переднего сиденья, а Марина так приложилась лицом о приборную доску, что из носа буквально хлынула ярко-алая кровь. В корму «Ниссана» ударил «Фольксваген», висевший на хвосте на расстоянии десятка метров — он уж никак не успевал затормозить. Лязгнул металл. Звук был богатым и резким — настоящий спецэффектный грохот, словно на премьере «Трансформеров»: тяжелый удар, скрежет сминаемого металла, звон стекол. На все это наложился мат в исполнении профессора археологии — изобретательный и отчаянный, каким мат бывает только с перепугу.
Ругаться было от чего. Удар минивэна швырнул «Патфайн-дер» вперед и направо. А справа возвышалась балюстрада, закрывавшая вход в Бахайские сады, с испуганной охраной, жавшейся к турникетам. «Ниссан» пробил каменное ограждение с легкостью слона, проламывающего стену фанерного сарайчика. Две с лишним тонны веса да почти сотня километров в час скорости творят чудеса — балюстрада разлетелась на части, будто бы ее взорвали, взлетела облаком белая пыль. Сработали подушки, и Рувиму больно наподдало по физиономии. В салоне вдруг стало мало места — боковые занавеси, передние, задние — все сработало одновременно, лишая возможности видеть и, слава Богу, возможности расколоть себе голову о стойку. Секунда — и подушки со вздохом опали, оставив после себя неприятный горелый запах в воздухе. Профессор ошалело потряс головой. Криницкая вытерла кровавые сопли тыльной стороной ладони и, скосив на Каца безумный взгляд, оскалила красные зубы. Один глаз у нее отекал от удара, губы размерами могли посрамить Анжелину Джоли, разбитый нос синел на глазах. От ухоженной дамочки, встречавшей Каца менее часа назад, не осталось и воспоминания.
Джип рухнул вниз, опуская тяжелую морду к земле, словно атакующий бык. Охранники брызнули из-под колес голубиной стайкой, одного из них автомобиль зацепил крылом — человек взмыл над склоном, размахивая руками, и рухнул на клумбу.
«Патфайндер» ударился подвеской о широкую площадку, на которой в обычные дни ожидали своей очереди туристические группы, подпрыгнул и снес еще одно ограждение. За ним сверху обрушился первый минивэн, потом с края дороги слетел еще один.
Профессор уже не пытался удержать джип на какой-либо траектории: управлять скачущим двухтонным чудовищем было практически невозможно. Торможение тоже исключалось — на такой крутизне склона «Ниссан» перевернулся бы при первом касании педали тормоза. Оставалось одно — подруливать, чтобы не сделать кульбит при очередном приземлении. С этим Рувим кое-как справлялся или думал, что справляется. Огромная машина летела по склону вниз сама по себе, вспахивая заботливо взращенные последователями Баба клумбы, разрушая геометрически правильную картину мира, построенного бахайцами на кусочке Обетованной Земли. «Фольксвагены» прыгали следом за джипом, иногда даже сокращали дистанцию, пытаясь в отчаянном рывке дотянуться до разбитой кормы противника, но их подвески не были столь прочными, как у «Ниссана», и каждое приземление делало минивэны все более и более неповоротливыми. Оторванные части шасси летели вниз отдельно от микроавтобусов, на склонах путь «Фольксвагенов» был отмечен кусками пластиковых накладок, бамперов и брызгами вылетающих от ударов стекол.
Если бы сам профессор и его спутницы не пристегнулись еще в гараже, то, скорее всего, их бы просто выбросило из джипа. Ни усидеть, ни удержаться в этом ритме движения было нереально. Можно было только представить, что творится внутри микроавтобусов, и понадеяться, что их пассажиры далеко не все доедут живыми до подножия холма. Гробница Баба, расположенная в самом низу садов, с каждой секундой становилась все ближе, «Ниссан» набирал скорость, лязгая разбитыми внутренностями, как старый локомотив.
Один из минивэнов взлетел в воздух, неуклюже приземлился правой полуосью на каменные перила лестницы, завалился на бок… Из микроавтобуса раздался отчаянный крик — «Фольксваген» начал делать «бочку», из распахнувшихся дверей выпал человек, рухнул на газон и тут же превратился в месиво. Второй минивэн приземлился на него и в одно мгновенье смешал человеческую плоть с землей и цветами. Террорист не успел даже испугаться.
А вот те, кто падал вниз в переворачивающемся микроавтобусе, испугаться успели. Первые три удара о землю, сделавшие стальной кузов неким подобием смятого бумажного пакета, сопровождались отчаянными воплями людей, которых скорость и сила земного тяготения перемалывали в фарш острыми кусками металла и остатками сидений. На четвертом ударе, подбросившем «Фольксваген» особенно высоко, внутри микроавтобуса уже никто не кричал. Изуродованная до неузнаваемости стальная коробчонка несколько раз перевернулась в воздухе, обгоняя все еще невредимый «Патфайндер», проплыла над его крышей по небу и грянула оземь прямо перед ним. На покрытое сеткой трещин лобовое стекло «Ниссана» полетела земля, брызги то ли масла, то ли топлива и какие-то красные липкие куски, похожие на рвоту — профессору даже думать не захотелось, что это за ошметки, да и времени размышлять об их происхождении не было.
Разбитый вдребезги минивэн террористов взмыл над террасой, как пивная банка от удара ноги подростка. Вслед за ним в воздухе оказался «Патфайндер», колеса которого крутились вхолостую, словно выпущенные над посадочной полосой шасси авиалайнера, а еще через две секунды над землей полетел и последний из микроавтобусов, почти целый, если сравнивать с первым минивэном, во всяком случае, сохранивший форму и часть стекол.
Внизу промелькнула восьмиконечная звезда на фоне зеленой травы, выкрашенные бордюрные камни, и тут же остатки первого минивэна, скачущие впереди, снесли часть балюстрады, и джип профессора проскочил в проем вслед за ними. На миг звуки стихли. «Ниссан» плыл по воздуху на высоте нескольких метров, покачиваясь, словно лодка на волнах.
Криницкая, до сих пор лишь повизгивавшая при особо страшных перелетах, наконец-то заорала в голос. К ней присоединился визг Арин и, как понял Рувим с удивлением, и его собственный крик. Джип начал снижение, завывая ожившим движком, как наемный плакальщик на похоронах. Земля несколько раз ударила снизу, в подвеске «Ниссана» что-то лопнуло с оглушительным звоном. Профессор уже думал было тормозить, но не успел — слишком быстро мчался «Патфайндер». Рувим крутанул руль налево, снес правым крылом каменную белую вазу для цветов, проскочил в миллиметрах от ограждения усыпальницы, ободрал всю левую сторону о массивное дерево, росшее тут с незапамятных времен, ловко поддал бампером по низкой скамейке, стоящей на аллее, и снова оказался на крутом коротком склоне, ведущем вниз, в припортовые кварталы. Какое-то мгновение тяжелый внедорожник висел над спуском, задумчиво покачиваясь, но не удержался и полетел вниз, снова набирая потерянную было скорость.
Вторая машина преследования, шедшая буквально в двух десятках метров за «Патфайндером», проломила перила на несколько метров левее первого минивэна и, приземляясь, срезала добрую половину ряда аккуратно высаженных туй своим плоским изодранным брюхом. В какой-то момент со стороны казалось, что она перевернется, но та, зарывшись в землю на ладонь, осталась стоять, уткнувшись разбитым передком в ограждение усыпальницы Баба.
Люди, вышедшие, а вернее выпавшие, из разбитого минивэна сразу после остановки, напоминали пиратскую команду после неудачного абордажа — кровь, разорванная одежда, ссадины и рваные раны. Полет вниз по склону не прошел для них бесследно. На ногах держались всего четверо боевиков, трое их коллег остались лежать внутри микроавтобуса умирающими или мертвыми. Водитель был еще жив, но из за руля выйти не мог: сломанную голень намертво зажало сорванным с креплений креслом.
«Ниссан» еще набирал скорость, когда эти четверо уже оказались у края балюстрады, и вновь загрохотали выстрелы. Пули ударили в корму «Патфайндера», дырявя металл и вспарывая обшивку.
— Не поднимать головы! — крикнул Рувим и сам втянул ее в плечи, как мог, чтобы прикрыться хотя бы массивным водительским подголовником. — На пол, барышни! На пол!
Пуля вырвала клок из сиденья правее его плеча и с чавканьем вонзилась в приборную доску. Джип прыгал козлом, тяжело, с хрустом продавливая очередной кусок ограждения над террасами. Под ним что-то страшно скрежетало, и ухало, но колеса все еще не оторвались. В сравнении с этими утробными стонами умирающего внедорожника попадания пуль в корпус слышались, как безобидное стаккато. Из заднего сиденья полетели ошметки, но Арин за секунду до того упала на пол и благодаря этому уцелела. Профессора защитил каркас водительского кресла, но в спину ему наподдало так, что он заорал, а вот Криницкой повезло меньше всех — пуля угодила ей в плечо, но, пробив на своем пути несколько препятствий, смятый кусок металла потерял скорость, и, войдя мышцу всего на несколько сантиметров, вызвал болевой шок. Марина на миг задохнулась, не в силах крикнуть, и осела, теряя сознание. Рукав ее рубашки залило красным.
Якуб и Зайд в эту минуту выбежали на террасу над Променадом. Старый бедуин мгновенно оценил положение — грохот выстрелов отчетливо доносился снизу, хотя стреляющих было почти не видно.
— Помоги им! — скомандовал он, не замедляя шага.
Якуб кивнул и присел у перил, сорвав с плеча свой «галил». Зайд пробежал еще шагов пятьдесят и, поглядев направо, увидел человека, ловко скачущего вниз по искалеченным лестницам Бахайских садов. В руках у него виднелась длинноствольная винтовка, за спиной подпрыгивал легкий рюкзачок, светлая голова была непокрыта. Зайд встал, приглядываясь.
Человек бежал не как испуганный турист, случайно оказавшийся в центре настоящих неприятностей. Человек бежал, как бегают профи — пружинисто, держа винтовку чуть на отлете, рассчитывая каждый шаг, каждый прыжок, каждый взмах свободной руки, служившей ему для балансировки.
Зайд, не спуская глаз с бегущего, медленно потащил из-за плеча свое оружие.
Тот, кого сейчас звали Христо, почувствовал, как чей-то тяжелый взгляд коснулся его спины и провел когтями между взмокших от бега лопаток. Лже-болгарин был бы давно мертв, не следуй он инстинктам — взгляд нес в себе опасность.
Смертельную опасность.
Христо на ходу перехватил винтовку поудобнее, в несколько прыжков оказался на ровной площадке, усеянной осколками камня и вырванным дерном, собрался, заставив каждую мышцу работать для осуществления задуманного, и мягким движением кошки мгновенно развернулся, вскидывая орудие к плечу. Взгляд его искал цель, он практически почувствовал расположение противника еще до того, как заметил небольшую фигурку у ограждения верхней террасы. Фигурок было две — одна правее, одна левее, но угроза исходила от правой.
Христо прицелился и увидел в окуляре ствол наведенной на него снайперской винтовки с черной бездонной дырой посередине. В стекле чужого прицела завис чудовищного размера глаз, искаженный линзами до схожести с рыбьим. Ликвидатор не успел рассмотреть того, кто глядел в прицел, скорее догадался — это тот человек, что стрелял в них на крыше несколько минут назад… Как же не повезло! Всего секунда… Нет, доли секунды! Неужели у него не хватит времени спустить курок?
На срезе чужого ствола полыхнуло почти бесцветное пламя, и в следующий момент огненный поток пронесся через мозг чистильщика. Вспыхнул молнией и превратился в сгусток густой смоляной тьмы, заполнившей черепную коробку без остатка.
Пуля Зайда прошила лже-болгарину голову на сантиметр выше левой брови, почти посредине лба, и Христо рухнул навзничь, так и не сообразив, почему так сразу погасили мир.
Старый бедуин опустил ствол «галила» к земле и удовлетворенно улыбнулся.
— Я никогда не промахиваюсь дважды, приятель… — сказал он. — Почти никогда.
Справа от Зайда громыхнула винтовка сына. Раз, другой, третий… Бедуин глянул в прицел, стараясь рассмотреть тех, по кому стрелял Якуб. Деревья и кусты частично закрывали ему обзор.
Он видел лишь мельтешение теней за усыпальницей Баба. Надо было спускаться ниже, тем более, что со всех сторон выли сирены — кавалерия спешила на помощь, как всегда опаздывая.
— Якуб! — крикнул Зайд, и, когда сын повернул голову, показал жестом, направление движения.
И они побежали вниз по развороченным лестницам.
Охрана Бахайских садов сидела в укромных уголках и не отсвечивала. Автомобильный рейд по их святыне и перестрелка, во время которой пули свистели над головами, добавила им осторожности. Звук сирен стал нестерпимо громким — полицейские машины наконец-то добрались до места событий. Стали слышны отдаленные крики, напоминающие команды. Наверху спецназ разворачивался на позиции, готовясь к бою. У Зайда и Якуба не было времени на подготовку. Едва выскочив из одной перестрелки, они со всей прытью мчались навстречу следующей. Отец с сыном преодолели половину пути, когда воздух наполнился пронзительным свистом турбин и с прозрачного хайфского неба на сады обрушился легкий винтокрыл. Машина нырнула к самой земле, пошла по дуге, заваливаясь на бок. Винты бешено рубили воздух, на фонаре кабины играли блики солнца. Сам фонарь был зазеркален до полной непроницаемости, вертолет выкрашен в радикально черный цвет.
Скоростной, похожий на стрекозу аппарат прошел над головами бедуинов настолько низко, что их буквально пригнуло к земле. Посадочные лыжи скользнули в полутора метрах над людьми. Зайд прекрасно рассмотрел закрепленный в подбрюшье геликоптера многоствольный авиационный пулемет.
Это за нами, подумал Зайд, но вертолет взмыл вверх, перескакивая старые деревья, росшие у усыпальницы, развернулся и спикировал как раз туда, где недавно мелькали тени.
Рррррррррррррррр!
Пулемет зарычал, и Зайд услышал, как пули лупят по металлу микроавтобуса и кто-то истошно, по-шакальи, верещит от боли.
— Приказываем остановиться!
Звук, усиленный громкоговорителями, накрыл Зайда и Якуба.
— Немедленно бросить оружие и остановиться!
— Придется выполнять, отец! — сказал Якуб и аккуратно положил свой «галил» на землю.
— Я знаю, — ответил Зайд, повторяя движения сына.
— Не поворачиваться! — приказал тот же уверенный голос из динамиков. — Поднимите руки вверх и заложите за голову.
Отец с сыном точно выполнили приказ. Его просто нельзя было не выполнить. Оба служили в армии и знали, что стволы автоматов сейчас наведены на их спины и как минимум два снайпера одновременно держат их под прицелом.
— Кажется, у нас неприятности, отец, — сказал Якуб спокойно.
— Не уверен, — отозвался Зайд. — Как ты думаешь, почему вертолет не стал в нас стрелять?
— На колени! — приказали сверху. — Руки оставить за головой, опуститься на колени! Медленно!
— То-то же! — Зайд ухмыльнулся не без торжества во взгляде. — У нас не неприятности, сын. Просто мы сделали, что могли, и нам прислали смену…
Шаги спецназовцев уже звучали за спинами бедуинов.
— Но бока нам все-таки намнут? — спросил Якуб, скосив глаза на отца.
— Вот в этом можешь быть уверен… — ответил Зайд. — Намнут. Еще и как…
* * *
Для «Ниссана» последняя серия прыжков оказалась роковой.
В тот момент, когда джип, проскочив последние ступени, рухнул на дорогу, передний мост лопнул и тяжелая морда грянулась об асфальт, заставив троих пассажиров вскрикнуть. Отскочившие наконец-то колеса беспорядочно запрыгали по мостовой, из радиаторной решетки ударила струя густого белого пара.
Криницкая застонала, потом зашипела от боли и, извернувшись, ногтями вытащила из плеча бесформенный комок горячего железа. Из раны толчками била кровь, сочилась через пальцы, заливая кожу сиденья и все сильнее пропитывая рукав.
Профессор пошарил на полу возле сиденья и поднял автомат.
— Все живы? — спросил он и потряс головой.
Рувим чувствовал себя словно контуженый. Кружилась голова, звуки плыли, хотелось сощуриться, чтобы навести резкость, но резкость не наводилась, что бы он ни делал.
За спинкой водительского сиденья заворочалась Арин.
Профессор посмотрел на нее через зеркало — повернуть шею оказалось нерешаемой задачей. Девушку тоже оглушило и, хотя выглядела она чуть получше Криницкой, но тоже очень потрепанно.
— Жива я, жива… — голос у Марины был чужой, искаженный болью. — Рука…
— Вижу… — отозвался Рувим. — Не выходить, барышни! Я прикрою. Арин, перетяни Марине руку.
Кац приоткрыл дверь и выскользнул наружу.
Это оказалось сложным, профессора болтало из стороны в сторону, как пьяного, он даже был вынужден опуститься на одно колено, но тут же встал. По ушам больше не били выстрелы, воздух заполнял высокочастотный вой турбины и клекот винтов. Тот, кто слышал звук подлетающего вертолета, ни с чем его не спутает.
Кац пригнулся, прячась за искореженным крылом.
«Патфайндер» отгораживал его от лестницы, по которой они только что слетели, и не давал оценить обстановку. Возможно, что нападавшие уже были рядом. Тогда он — единственный, кто мог дать время и возможность женщинам выбраться из джипа прежде, чем противник подойдет вплотную. Больше всего Рувиму хотелось лечь на горячий асфальт и перевести дух. У него просто не было сил куда-то бежать, стрелять и даже прятаться. Болела каждая клетка избитого тела, каждая косточка, каждая мышца, работавшая в невероятном напряжении эту последнюю безумную неделю! Возраст, о котором он так не любил вспоминать, навалился на него всей тяжестью, заставив колени дрожать, а сердце — трепыхаться.
Кац медленно выдохнул через стиснутые зубы, со свистом выпуская из легких наполненный болью и усталостью воздух. Турбина вертолета выла все больше, на остатки «Патфайндера» упала тень винтокрыла. Черный геликоптер висел метрах в пяти над джипом, развернувшись фонарем к входу в Бахайские сады.
Какого черта, подумал Рувим, что тут делает эта птичка? Под брюхом вертолета был виден пулемет. Стволы вращались, но пилот не стрелял, просто завис над джипом, словно стоял в почетном карауле. Ждал? Но чего? Неужели кончились патроны? Винтокрыл явно не принадлежал террористам, иначе ни Каца, ни его спутниц уже не было бы в живых. Впрочем, времени на размышления, сомнения и ожидания у Рувима уже не было. Пора было действовать, и он высунулся из-за машины и тут же юркнул обратно: худшие опасения подтвердились — по лестнице бежали люди с автоматами. Их было всего трое, но сейчас для обессиленного профессора и один был бы чересчур.
— Не высовываться! — крикнул Кац по-русски.
Гул вертолета был силен, воздушный столб от работающего винта гнал во все стороны мелкий мусор, прижимал звуки к земле, но Арин и Марина должны были его услышать.
Ну, сказал себе Рувим, на раз-два-три. Пошел!
Он выскочил из-за машины с оружием наизготовку, на полусогнутых, двигаясь не по направлению к противнику, а в сторону, с расчетом на то, чтобы найти укрытие за припаркованной в десятке метров слева машиной. Атакующие были частично закрыты разбитой оградой, но Кац учел это и дал три коротких очереди над ней, не попал и снова нажал на курок. Выстрелов не было. Затвор застыл в заднем положении.
Профессор шмыгнул за старенький «Субару» ровно в тот момент, как по нему выстрелили из нескольких стволов. Пули ударили в машину, послужившую укрытием, выбили боковые стекла и они осыпались на голову Рувиму мелкой крошкой. Кац отсоединил магазин, хотя заранее знал, что увидит. Пусто. Патроны кончились.
В джипе были и пистолет, и автомат, но теперь, чтобы попасть к «Патфайндеру», надо было преодолеть те же десять метров. Те же десять метров, но под огнем врага, который был рядом и с каждой секундой становился еще ближе.
Профессор посмотрел в сторону «Ниссана» и столкнулся взглядом с Мариной, она высунулась из-за сиденья и, очевидно, видела его перебежку. Кац даже не успел открыть рот, как из джипа вылетел пистолет и, упав на асфальт, благополучно скользнул к его ногам.
Рукоять привычно легла в ладонь, и профессор опустил флажок предохранителя. Он не слышал шагов убийц, но знал, что они рядом. На этот раз он не стал двигаться перебежками, чтобы автоматный огонь террористов не пришелся по «Патфайндеру», Кац просто встал и вскинул «беретту» на уровень плеча. Он двигался легко, неторопливо и так спокойно, словно дело происходило на тренировочном стрельбище, а не на улице, и трое убийц с автоматами были просто мишенями, нарисованными на фанере.
Девятимиллиметровая «беретта» недаром служит штатным оружием в спецподразделениях многих стран, и Рувим в свое время выстрелял из нее не одну тысячу патронов. Между ним и террористами было чуть больше двадцати пяти шагов — прекрасная дистанция для тренированного стрелка. Чужой «Субару» прикрывал профессора от огня противника, давая возможность прицелиться. Пистолет сухо щелкнул, посылая в цель первую пулю. Второй и третий выстрелы прозвучали почти сразу за первым, за секунду. Двое убийц были мертвы еще до того, как упали на землю, а третий, получив пулю в шею, успел дать очередь в ответ, прострелив «Субару» обе дверцы. Кац выстрелил еще раз, и еще… Террорист выронил АК и медленно завалился навзничь…
Профессор еще не опустил оружия, как услышал отчаянный крик Марины: «Берегись!» и совершенно инстинктивно бросил тело в сторону, не видя опасности, но понимая, что она есть.
Черный пикап зацепил его крылом, и врезался в многострадальный «Субару» с такой силой, что разбитую машину вышвырнуло на тротуар. Касание многотонного авто со стороны могло показаться легким, но даже этой малости хватило Кацу для того, чтобы пролететь по воздуху несколько метров, вращаясь, словно детский волчок. Он ударился об асфальт, несколько раз перевернулся через голову, и, на мгновение потеряв сознание, перестал дышать. Треснувшие давеча ребра на этот раз сломались, и острая боль накрыла профессора волной. Он попытался вздохнуть и встать, но не смог сделать ни того, ни другого, только заворочался, как перевернутый на спину краб.
Он отчетливо видел висящий в небе вертолет, белые облачка на голубом фоне и даже мог рассмотреть застывших в полете птиц, но ничего не слышал. Он потряс головой, стараясь прогнать глухоту. В ушах зазвенели колокольчики, мир расплылся и тут же снова стал резким.
От черного пикапа к Рувиму шагал накачанный, сравнительно молодой человек в черной футболке без рукавов, и руки его были от плеч и до самых кистей покрыты сплошными узорами цветных татуировок. Он улыбался. У него была хорошая улыбка, белые зубы и короткоствольный автомат. Глаза скрывались за темными стеклами каплевидных «рей-банов», но Кац был уверен — они тоже смеются.
Татуированный шел, как по бульвару: не скрываясь, не пригибаясь, держа руку с автоматом чуть наотлет. Весь в черном, разрисованный наподобие якудза, он был словно Азраил сегодняшних дней — смертоносный и неумолимый, и Рувим подумал, что никогда не предполагал для себя настолько экзотической смерти!
Такой не будет произносить речи, такой не станет тянуть. Это в фильмах категории «В» убийцы долго говорят речи над раненым главным героем, оставляя ему время и шанс на спасение. В реальной жизни все заканчивается гораздо быстрее. Вот, как сейчас.
Татуированный Азраил начал поднимать руку с автоматом.
За его спиной мелькнула черная тень, но убийца и ухом не повел — ствол автомата уже смотрел Кацу в грудь, когда тень превратилась в сверкающий круг, летящий над землей. Воздушный вихрь толкнул татуированного в спину, он начал поворачиваться, почувствовав опасность, но было уже поздно.
Бешено вращающийся вертолетный винт снес верхнюю часть туловища Азраила за доли секунды, превратив торс убийцы во взвесь из крови, осколков костей и крупно нарубленной плоти. Тело татуированного, полностью лишенное верхней части, все еще осталось стоять на залитом кровью асфальте. Потом колени подломились, и останки рухнули на мостовую. Вертолет завилял хвостом — несущий винт вращался по какой-то странной траектории — и рухнул на нос. Лопасти ударили о мостовую, разлетаясь на куски, теряя обороты закашляла турбина, и юркий винтокрыл тут же стал похож на подстреленного воробья. Бескрылая тушка заскакала по асфальту на погнутых лыжах и, въехав боком в витрину магазина, затряслась в агонии, все еще разбрасывая вокруг куски пластика, стали и стекла.
Все было кончено.
Профессор закашлялся. Во рту стало солоно, и он почувствовал, как по подбородку стекает кровь. Рядом с ним лежала разукрашенная рука — кусок от локтя до кисти — все еще сжимавшая в ладони рукоять автомата. Кац попытался дотянуться до оружия, но не смог. Колокола, звенящие в голове, стали громче, он успел увидеть бегущих к нему Арин и Марину, а потом понял, что пора отдохнуть, и закрыл глаза, успев удивиться наступившей тишине.
Глава 21
Адриатическое море неподалеку от острова Мелит.
2 год н. э.
Судно замерло на якорях посреди бушующего моря, раскачиваясь, словно пустая колыбель. Иегуда упал у самого борта, подставляя горящее от перенапряжения лицо ветру и соленым брызгам. Грудь тяжело вздымалась, удары сердца раздавались в ушах стуком огромных военных барабанов. Суеты на палубе не было. Люди лежали вповалку, жались друг к другу и мачте, силясь сохранить тепло, но ветер со свистом проносился над кораблем и забирал последние силы и надежды. Голос прибоя звучал все явственнее, скорее всего, берег был в трех тысячах футов или еще ближе, только ночью это не имело никакого значения. С таким же успехом вода могла биться о скалы и в десяти тысячах футов от них, и в тысяче — ни добраться вплавь, ни подвести корабль ближе к земле не представлялось возможным.
Иегуда посмотрел на лодку, закрепленную у мачты, ближе к носовой части, и увидел рядом с ней кормчего, нескольких матросов, центуриона Юлия и его четверых солдат да Шаула га-Тарси. Кормчий что-то с жаром доказывал центуриону. Иегуда заставил себя встать и, держась за остатки деревянного ограждения, подобрался поближе. Стоявший рядом с Юлием га-Тарси мазнул по Иегуде взглядом (на этот раз почудилось, что в глазах Шаула мелькнула тень узнавания) и снова повернулся к шкиперу: разговор занимал его куда больше, чем подошедший ближе пассажир.
— Мы должны переставить якоря! — с жаром говорил кормчий. — Канаты нужно натянуть, чтобы судно меньше трепало…
— Натяните воротами, — центурион отвечал насупившись, склонив массивную короткостриженую голову. Создавалось впечатление, что он готовится боднуть собеседника. — Если сил не хватает, мои солдаты помогут…
— Якоря в шторм так не переставляют, — возразил шкипер, пожилой грек, низкорослый, седой, кудрявый, как юноша. Глаза у грека — маленькие, черные — бегали жучками, казалось, он не может долго смотреть в одну точку. Рот у него был пухлый, брезгливый, и губы постоянно кривились, словно кормчий только что укусил лимон. — Если мы поднимем хотя бы один, то потеряем все остальные. Ты что, не видишь, как нас болтает? А если подойдем лодкой, то оттащим его в сторону!
Он ткнул коротким кривым пальцем куда-то в темноту, в сторону рева прибоя.
— Оттащим, не поднимая! Мы всегда так делаем!
Иегуда много раз видел, как в штиль якоря завозили на шлюпке подальше от корабля, но сделать подобное в шторм? Опасно и бессмысленно! Сугубо сухопутный человек, такой как сотник, говорил дело, кормчий…
На лице шкипера была такая гримаса, что Иегуде подумалось, что этому кудрявому человечку с лицом сатира он бы не поверил ни при каких обстоятельствах. В начале плавания кормчий вовсе не производил впечатления лжеца, но несчастье наложило печать на его физиономию, и эта печать изменила его до неузнаваемости. Перед сотником стоял обманщик, испуганный насмерть человек, который ради своего спасения был готов лгать, предавать, убивать… Во всяком случае, этот человек был готов с легкостью бросить и корабль, и пассажиров, и даже большую часть команды, служившей ему верой и правдой не первый год!
Иегуда уже было открыл рот, но тут в разговор вступил га-Тарси.
— Я бы на твоем месте не стал слушать этого человека, центурион, — сказал Шаул своим вкрадчивым голосом. — Кажется мне, что он задумал покинуть нас…
— Да как ты смеешь! — вскричал кормчий, делая шаг вперед.
Его маленькая ручка взлетела в воздух, целясь ухватить га-Тарси за горло.
Движение грузного сотника было по-кошачьи стремительно. Шкипер даже не успел отпрянуть, как повис в воздухе, болтая ногами. Железные пальцы Юлия сжались под его нижней челюстью, перекрывая дыхание. Римлянин мог свернуть кормчему шею одним движением, как цыпленку, но не стал этого делать. Он приблизил свою крупную круглую голову к головенке шкипера и прорычал:
— Ты что задумал, сын осла?
Кормчий жалобно пискнул. Он не смог бы ответить на вопрос, даже если бы имел, что сказать — лапа центуриона сжимала его горло клещами.
Матросы, стоящие за спиной грека, попятились.
— Если они покинут корабль, — крикнул Шаул, перекрывая вой ветра, — нам не выжить. Никому!
— Я прикажу порубить лодку! — рявкнул сотник.
— Лодка еще понадобится, — возразил га-Тарси, придерживая центуриона за плечо. Такая вольность в обращении с собственным тюремщиком поразила Иегуду. В обычных обстоятельствах пленник мог запросто лишиться руки. — Достаточно будет поставить рядом с ней охрану…
Юлий отшвырнул кормчего прочь, словно тот был не взрослым мужчиной, а ребенком.
— Кезон! Марк! Глаз не спускать с этой лохани! — его рык заставил сжаться и полузадушенного шкипера, и собственных солдат. — А ты, порождение ехидны, чтобы не приближался к лодке ближе, чем на десять локтей! Понял?
Он протянул к кормчему лапищу, и тот, выпучив от ужаса свои жучиные глаза, пополз спиной вперед, не вставая, прочь от железных пальцев, готовых вновь схватить его за шею.
— Глаз не спускать! — повторил центурион свирепо и, повернувшись к Шаулу, изобразил на своей физиономии улыбку. — Спасибо тебе, га-Тарси…
— Бог обещал, что мы попадем в Рим живыми, — ответил Шаул отвечая улыбкой на улыбку. — Я просто помогаю ему сдержать слово…
Взгляд, которым одарил Шаула кормчий, мог бы испепелить дотла столетний дуб, но шалуах не обратил на шкипера никакого внимания и прошел мимо Иегуды на свое место, неподалеку от стоявшей у мачты гидрии
[84]. Легионеры, невзирая на качку и неослабевающий ветер, который буквально срывал с них плащи, стали рядом с лодкой, расставив ноги для равновесия и положив руки на рукояти мечей.
Иегуда нашел место, где дуло чуть меньше, завернулся в мокрый, стоящий колом от пропитавшей его соли плащ и задремал, несмотря на тошноту и боль в натруженных мышцах. Корабль скрипел и содрогался всем корпусом, якоря держали прочно и мокрые канаты не лопались от натяжения, но непогода не ослабела. Она по-прежнему пыталась добраться до упущенной добычи. Добыча была близка, буря облизывала ее белыми языками шквалов, принюхивалась порывами ветра, но не могла ухватить своим вечно голодным жадным ртом. Пока не могла. До рассвета оставалось около трех часов, и не умереть за это время вовсе не означало выжить — всего лишь пережить ночь.
Иегуда спал некрепко, то проваливаясь, то вновь всплывая из темноты временного небытия, чтобы оказаться на палубе гибнущего в Адриатическом море судна, но его истощенный мозг, отключаясь от безысходной реальности, получал несколько минут передышки, и эти несколько минут были лучше, чем многочасо-вый отдых, слаже, чем амброзия.
Приоткрывая глаза, он видел мокрую палубу, сбившихся в группки пассажиров, раскачивающуюся мачту и замерших в карауле возле лодки Марка и Кезона.
Рассвет вынырнул из бушующего моря внезапно.
Воздух из черного стал серым, прорисовались жемчужные брызги и пузырящиеся над морем бесформенные тучи. Никакого розового или голубого — только оттенки серого, смешанные с темно-фиолетовым и черным. Громыхнуло, и тучи лопнули. С неба хлынуло так, что разом стало трудно дышать. Струи ливня, тяжелые, толщиной с палец взрослого мужчины, хлестнули по палубе зерновоза. Море под кораблем заворочалось, как разбуженное дождем чудовище, и «Эос» заплясала на высокой короткой волне.
Иегуда берега не видел, но громада острова ощущалась невдалеке — смутно, словно зимние тени за стеной воды, просматривалось нечто, нарисованное углем на мокром пергаменте и залитое краской свинцово-черного цвета. Именно оттуда, от этого огромного нечто, и слышался рев рассвирепевшего моря, голос терзаемых скал и вскипевшей пенной стихии.
— Остров! — закричал матрос, стоящий на одном из кринолинов
[85], во всю силу своей осипшей глотки. — Это земля! Земля!
Все, кто услышал его крик, даже те, кто маялся в провале полусна, вскочили и бросились на левый борт.
— Назад!
Это кричал кормчий.
Облегченное судно опасно накренилось.
— Назад! Прочь от борта! — проревел Юлий! — Куда?! Перевернемся!
Толпа отхлынула, но судно выровнялось далеко не сразу, опасно качнувшись несколько раз.
Мимо промчались матросы. Они бежали к лодке, но натолкнулись на стражу и были вынуждены остановиться.
— Никто никуда не поплывет! — тон центуриона был жестким, исключавшим возможность спора.
— Я всего лишь хотел промерять глубины и найти путь для корабля! А потом вернуться! Если ты не даешь мне пойти на шлюпке, тогда придется поднять якоря, — шкипер был более зол, чем напуган. Ночь, а вместе с ней и панический страх смерти, остались позади. Кормчий обрел возможность мыслить, но по-прежнему думал только о себе. — А это очень опасно… Я не знаю, что это за остров. Я не знаю здешних вод. Как ты думаешь, центурион, многие ли доплывут отсюда до тех скал, если я усажу «Эос» на риф? Ты умеешь плавать, римлянин?
— Я плаваю, я вырос у моря.
— Я тоже вырос у моря, — сказал грек. — Но плаваю чуть лучше твоего меча, боги не дали мне таланта быть рыбою.
— Боги не дали тебе разума, — скривился сотник. — Разве не должен уметь плавать тот, кто живет в море?
— Зато я помню лоцию и умею ориентироваться по звездам. Я моряк, а не ныряльщик. И, хочешь верь мне, а хочешь — нет, тут многие не смогут проплыть и сотни футов! Вода холодна, море бурлит… Ты хочешь убить людей?
— И чем поможет лодка? — раздался голос га-Тарси, который снова возник за спиной Юлия. — От того, что спасешься ты, шкипер, остальные плавать не научатся…
Было почти светло, и Иегуда увидел, как в глазах кормчего заплескалась злоба.
— А… — протянул он. — Мудрый иудей… Как же без тебя?
— А как без тебя, кормчий? — спросил Шаул спокойно. — Как нам без тебя? Да, многие пассажиры не смогут выплыть, но большинство умеет держаться на воде и у них будет шанс спастись, если ты подведешь судно поближе к земле. Но это не сделает никто, кроме тебя. Твой помощник утонул, матросы этим искусством не владеют.
Он повернулся к Юлию.
— Скажу тебе еще раз, центурион: если этот человек уйдет с корабля, то мы погибнем. Бог помогает тем, кто благоразумен. Берег совсем рядом. Зачем теперь лодка? Пусть твои солдаты сбросят ее в море. Не будет соблазна, не будет и предательства.
На лице сотника отразилась напряженная работа мысли, но думал он недолго, Шаул умел убеждать.
Юлий махнул рукой, легионеры замахали мечами, рубя канаты, привязывавшие лодку к палубе «Эос».
— Не надо! — крикнул кормчий.
Он попытался кинуться к шлюпке, пытаясь помешать солдатам, но центурион легко толкнул его в грудь и грек шлепнулся на зад, провожая глазами исчезавшую за бортом лодку.
— На твоем месте, — прошипел сотник, склоняясь над поверженным шкипером, — я бы дал команду поднять якоря. Ветер, кажется, усиливается, а я слышал, ты не умеешь плавать?
— Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты: ты и твой дрессированный иудей! — выплюнул ему в лицо кормчий. — Ты только что выбросил за борт нашу надежду на спасение!
— Ты наша надежда на спасение! — проревел в ответ Юлий и рывком поднял шкипера с мокрых досок палубы. — И если ты сейчас не начнешь нас спасать, клянусь Юпитером, я зарублю тебя, сын обезьяны!
— Тогда прикажи всем выбросить за борт остаток груза, — хитрая физиономия шкипера исказилась от злости и презрения к грубой силе, но проверять, исполнит ли центурион свою угрозу, он не стал. — Нам нужно еще уменьшить осадку… И мне плевать, что у них нет сил! Хотите выжить — делайте, что я сказал! Пусть твои легионеры поработают плетками!
— Этого не надо, — вмешался Шаул. — Плетки ни к чему. Следи за этим прохвостом, центурион, а остальное предоставь мне — люди сделают все, что смогут, обещаю…
— Ну, так делай! — рявкнул Юлий. — Сделай все, чтобы мы спаслись, иудей! Потому, что перед тем, как утонуть, я отправлю в гости к Плутону тебя и всех остальных арестованных!
— Хорошо, — в голосе га-Тарси не было ни страха, ни сомнения. Он казался спокоен, так спокоен, будто находился не на борту гибнущего корабля перед лицом своего тюремщика и возможного палача, а на твердой земле в кругу друзей. — Ты делай свою работу, центурион. Я сделаю свою…
Поднять на ноги людей, полночи таскавших в кромешной тьме огромные глиняные сосуды, полные зерна, было тяжело, но авторитет Шаула оказался сильнее истощения. Он был немногословен, но сумел донести главное — другого пути выжить нет.
В трюме все еще были хлеба, во время бури пассажиры и команда ели мало, не потому, что были не голодны, а потому, что не могли — качка выворачивала желудки наизнанку. Га-Тарси пошел по палубе, разламывая намокшие ковриги и раздавая их людям. Он просил их о помощи и обещал спасение от стихии, преломляя с ними хлеб, и вскоре за борт полетел еще один долиум. Потом еще один, и еще один…
Люди падали, оскальзываясь на мокрых досках, шатались от усталости, но те, кто мог подняться и продолжать работать, поднялся и продолжал. Глиняных бочек в просторном трюме оставалось много, но каждый выброшенный с корабля сосуд означал еще один шанс на жизнь, и это га-Тарси сумел объяснить всем, кто еще мог стоять на ногах.
Иегуда катал бочки вместе со всеми, хотя боль рвала каждую клетку его далеко не молодого тела. Рядом с ним подставлял свое плечо под мокрые глиняные бока долиумов и Шаул га-Тарси — он не делал для себя исключения.
Заскрипели вороты, канаты натянулись, заставив судно на миг замереть, но остаткам команды удалось поднять только два якоря из четырех. Левый носовой и правый кормовой засели намертво. Иегуда не слышал отданной команды, но увидел, как матросы рубят якорные канаты топорами. Еще пара взмахов — и волны поволокут «Эос» к берегу.
— Оставьте бочки! — крикнул Иегуда в пасть трюма. — Все на палубу! К бортам не идти, держаться центра!
Голос его едва перекрыл шум ветра и дождя, но был услышан: люди бросились наверх по шатким сходням. Канаты лопнули, уступив напору стали. «Эос» рванулась вперед, зацепившись за гребень волны.
Кормчий налег на правило, пытаясь не дать судну стать бортом к волне, и ему отчасти это удалось. Корабль нырнул между двумя валами — волна нависла над палубой — огромная, косматая — люди закричали, и, как будто в ответ на их крик, «Эос» взмыла по водяной горке вверх и замерла над морем в самой верхней точке. Миг, и она снова полетела вниз, задрав корму. Пассажиры покатились по палубе, тщетно стараясь схватиться хоть за что-нибудь. Иегуда успел вцепиться в основание для гидрии (саму амфору с водой выбросило, когда корабль клюнул носом) и чудом удержался от падения.
Скалы стремительно приближались. Вблизи земли ветер слегка поменял направление — теперь он дул не точно в корму судну, а под небольшим углом. Благодаря рулям корабль не летел носом на скалы, а как-то странно ковылял боком, переваливаясь с волны на волну. Их несло на огромный камень — часть горы, выраставшую из моря буквально на глазах, и сделать с этим кормчий ничего не мог, как ни пытался. Вот «Эос» сделала скачок, замерла, ожидая следующей волны, снова прыгнула…
Иегуда поймал за кетонет катившегося мимо га-Тарси.
Тот был оглушен падением, из ссадины над пышной бровью обильно текла кровь, глаза были бессмысленны. Оставалось перехватить его поудобнее, благо, Шаул не отличался могучим сложением и Иегуда цепко обнял его за плечи, прижимая к себе. Человек, которого он спасал, заслуживал уважения. Это того Ша-ула га-Тарси, знакомого Иегуде по ночи бунта в Эфесе, он не стал бы выручать, а этого, постаревшего, седого и изменившегося — другого га-Тарси — спасать стоило. Звучал голос сердца, не голос разума, но чего бы стоили люди, не умей они иногда слышать голос своего сердца?
Пассажиры на палубе закричали в один голос, и крик был страшен и силен. Он заглушил и скрип деревянной обшивки, и рев прибоя, бьющего в камни, и вой ветра. Пассажиры увидели приближающуюся смерть — из водяного вихря и жемчужной пыли вверх поднималась черная огромная скала.
Вал ударил в нее, вскипел водоворотом, рванулся назад, в море и, толкнув «Эос» в борт, чуть изменил ее траекторию. Судно развернуло, каменные зубы вгрызлись в левый борт — корабль потащило, вжимая в скальную стенку. С хрустом разлетелся балкончик-кринолин, лопнуло, оглушительно щелкнув, левое рулевое весло, кормчий упал, не удержав в руках правило, но «Эос» уже миновала скалу…
Залива за скалой не оказалось, во всяком случае, бухтой это назвать было нельзя — так, изгиб береговой линии. Теперь корабль несло вдоль высокого каменного берега и в ста футах от него вода кипела на острых рифах. Впереди рельеф понижался и, похоже, скалы заканчивались пологим пляжем. Косая волна гнала «Эос» к нему, и теперь судно было неуправляемо — вырулить одним правым веслом не смог бы никто, корабль летел прямо на рифы. Шкипер-грек со сломанным правилом в руках стал таким же зрителем, как и пассажиры, валяющиеся вповалку на палубе.
Рывок, еще рывок…
Теперь отлогий кусок берега стал отчетливо виден в пятистах футах от «Эос». Кормчий налег грудью на правое весло, на помощь к нему бросились двое матросов, широкая лопасть вспорола воду. Судно медленно, нехотя забрало носом влево, прыгнуло еще раз, уже по направлению к пляжу и… налетело на отмель.
Не будь корабль облегчен, корпус бы раскололся сразу, а так — «Эос» заползла килем на скалу и встряла намертво. От удара доски обшивки разошлись и вода хлынула в трюм, куда только что слетел от толчка добрый десяток не удержавшихся на палубе пассажиров.
Над водой раздался протяжный стон. Стонали раненые, стонали упавшие, стонал изуродованный корпус зерновоза. Иегуда поднялся на колени и увидел, как за кормой корабля медленно встает стена воды. Шаул только начал приходить в себя после удара и был беспомощен, поэтому Иегуда упал на га-Тарси всем телом и вцепился в приколоченный к палубе брусок, на который еще недавно опиралась гидрия. Волна ударила «Эос» в корму, передвинула еще дальше по рифу и заодно смыла в море зазевавшихся. Часть воды хлынула в раскрытый трюм и там забурлили водовороты.
Иегуда приподнялся, отфыркиваясь. Под ним ворочался, силясь сесть, Шаул га-Тарси — мокрый, окровавленный, злой.
От следующего удара тяжелого серого вала рухнула мачта. Шаула и Иегуду едва не убило в момент ее падения. Полетели в стороны лопнувшие доски палубного настила, опутанная такелажем огромная конструкция упала в воду, и вместе с ней в холодных волнах оказались несколько десятков пассажиров и шкипер.
Еще один вал навис над кораблем, метя нанести очередной удар по изувеченной корме «Эос» — он мог оказаться последним. Иегуда рывком поднял с палубы Шаула и, схватив его в охапку, прыгнул за борт, стараясь оказаться как можно ближе к начавшей самостоятельный дрейф мачте.
Море было очень холодным. У Иегуды перехватило дыхание, на мгновение он забыл, где верх, где низ и подумал, что едва ли выплывет без помощи га-Тарси, но, на счастье, ледяное прикосновение Адриатики привело Шаула в чувство. Он забил по воде руками и ногами, помогая Иегуде вынырнуть, и они вынырнули, фыркая и отплевываясь. Течение относило их прочь от умирающего корабля, с которого десятками прыгали люди. В холодной воде могли в любой момент отказать ноги или скрутить судорога. Иегуда оглянулся, заметил змеящуюся по поверхности веревку и быстро намотал ее на свободную кисть. Веревка тянулась к большому куску рея, отколовшегося от мачты при ударе о воду — достаточному, чтобы выдержать двоих.
За саму мачту, плавающую правее, уже цеплялось с полсотни людей, в том числе и центурион Юлий, пытавшийся расстегнуть и сбросить с себя тяжелый нагрудник. Плыть к остальным не было никакого смысла. Напрягая спину до хруста, Иегуда начал подтягивать себя и га-Тарси как можно ближе к деревянным обломкам, и ему это удалось.
Шаул вцепился в скользкую деревяшку мертвой хваткой и повис на ней, оглядываясь. Иегуда, добравшись до клубка мокрых, похожих на серых змей веревок, не стал терять времени: связал между собой два свободных такелажных конца и закрепился, вставив руку в петлю. Теперь, даже если он замерзнет насмерть, его тело будет привязано к обломкам и не утонет. Тем, кому судьба дала шанс оказаться рядом с поверженной мачтой, возможно, было суждено выжить. Остальным не повезло, спасти их могло только чудо. Каждый удар волн, разбивавший «Эос» корму, гнал обломки ближе и ближе к спасительному берегу — оставалось только ждать. Ждать и надеяться.
Иегуда уже умирал от холода, проникающего в самое сердце, когда почувствовал под ногами дно из камней и песка. Новая волна выбросила их на берег. Валы играли с остатками мачты, то оттаскивая их в полосу прибоя, то снова вышвыривая на гальку, пересыпанную крупным каменным крошевом.
Иегуда с трудом высвободил окоченевшую руку из мокрой веревочной петли, ухватил Шаула за одежду, оттащил подальше от кромки воды и только тогда позволил себе упасть рядом и замереть в изнеможении, вонзив пальцы в мокрый мелкий песок.
Он лежал и слушал грохот моря.
Было холодно. Очень холодно. Не так, как в воде, не так, чтобы замерзнуть насмерть, но достаточно, чтобы к вечеру трястись в горячечном бреду. Ветер, завывая, задувал под одежду, и кожа под ней горела, словно от ожога. Нужно искать укрытие. Хоть какое-то — забиться между камней, найти расщелину, пещеру, груду хвороста…
Развести огонь было нечем. Иегуде удалось сохранить только пояс с деньгами да железный перстень, висящий на прочном кожаном шнурке на шее. И все — немногочисленные пожитки (а он, как все путешественники, не обременял себя лишними вещами) остались на «Эос», в котомке. Несколько камней, в беспорядке лежащих на берегу, можно было с трудом посчитать укрытием от ветра. Пока Иегуда переводил туда Шаула, наконец-то выбросило на гальку и мачту с остальными потерпевшими кораблекрушение — теперь они по одному и группками выбирались из прибоя и падали в нескольких шагах от воды.
Дождь умерился, струи его походили на нити сентябрьской паутины, и в серой слизи ненастного дня стало вдруг видно, как в отдалении море терзает севшее на камни судно. Полуразбитый корпус зерновоза развернуло, волны били в один из бортов и корабль от этого заваливался на бок все больше и больше. Через час, а то и меньше, Адриатика доест свою жертву — разобьет и, утащив часть в свои глубины, выплюнет ненужное на берег. Обломки, разбитую утварь и тела мертвых людей.
Иегуда заметил среди спасшихся и хитреца-кормчего, и центуриона, и солдат — Марка и Кезона. Из без малого трех сотен пассажиров «Эос» уцелело едва ли сотня, возможно, чуть больше. Надо было бы помочь обессиленным товарищам по несчастью отползти подальше от бушующего прибоя, но у Иегуды не было на это сил. Совсем не было. Сейчас он чувствовал себя стариком. Нет, разум его по-прежнему был ясен и мыслил он быстро, как в годы молодости. Но тело… Тело!
Сгорбившись и пряча лицо от косых струй дождя, Иегуда побрел прочь от кромки воды.
Пришла пора заботиться о себе, подумал он с грустью, для всего остального просто не хватит сил.
На своего вернувшегося спасителя Шаул посмотрел уже осмысленными глазами.
— Спасибо, — произнес он по-гречески, стуча зубами.
Иегуда молча кивнул, принимая благодарность, и неловко уселся на зернистый песок напротив Шаула, опершись спиной на мокрую глыбу. Тут, между камнями, было значительно теплее — от дождя скрыться не получилось, но зато ветер почти не чувствовался.
— И тебе спасибо… Если бы ты не задержал кормчего, то не спасся бы никто.
— Бог подсказал мне путь к спасению, — прошептал Шаул. — Он же сохранил нас… Спас от неминуемой гибели.
— У меня сложные отношения с Богом, — сказал Иегуда. — Я привык больше полагаться на себя.
Га-Тарси улыбнулся.
— Как твое имя, человек? — спросил он доброжелательно.
— Зови меня Калхас…
— Но ты — не Калхас?
— Возможно. Но если ты назовешь меня так, я откликнусь.
— Ты — грек? Впрочем, я и сам вижу — не грек. Иудей.
— Какая разница, Шаул? Я и сам порою не помню, кто я и откуда… Зови меня Калхас, считай меня греком. Это ничего не меняет.
— Наверное, — согласился Шаул и на миг прикрыл глаза темными веками. — Раньше тебя звали иначе… Я помню тебя, Калхас. Твое лицо показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, когда и где мы виделись. А сейчас я вспомнил… Ты был в Эфесе в ночь кровопролития. Ты и Мириам га-Магдала. Я еще тогда подумал, что ты ей не чужой… Это был ты, ведь так?
Немного подумав, Иегуда кивнул.
— Я редко ошибаюсь, — продолжил га-Тарси устало. — У меня прекрасная память на лица — помню тысячи. Имя могу забыть, но лицо — почти никогда. Это или дар, или наказание. Зачем мне помнить лица тех, кто давно умер? А я помню… Скажи, а этот перстень у тебя на шее?
Иегуда невольно коснулся перстня ладонью.
— Это перстень смертника?
— Да.
— Кому он принадлежал?
— Моему другу…
— Его распяли?
— Да.
— Давно?
— Очень давно.
— Ты друг Мириам, — сказал Шаул, глядя мимо собеседника. — Носишь на шее перстень смертника, называешься греком, хоть сам иудей… Все это странно. Но у всего на свете есть объяснение. Почему ты спас меня, Калхас? Нет, спрошу не так… Почему ты спас именно меня? Тогда, в Эфесе, ты явно не был рад встрече со мной. Я чувствовал — ты не принимаешь ни меня, ни то, что я говорю…
— Ты изменился, га-Тарси.
— Люди не меняются сами по себе. Нас меняет то, во что мы верим.
— Значит, тебе повезло с верой, она изменила тебя. Тебя прежнего я бы спасать не стал.
— Ты привык говорить прямо.
— Да, Шаул. Я не люблю юлить. Остров большой, я думаю, что он обитаемый. Уже сегодня нас найдут местные жители. Другой возможности сбежать у тебя не будет.
Га-Тарси вскинул на Иегуду взгляд, полный удивления.
— Тебе не надо ехать в Рим, равви.
— Мне не ехать в Рим? — переспросил Шаул. — Бежать? Но за мной нет никакой вины! То злое, что обо мне сказано — клевета, и сделано это из зависти. А если я побегу, то, значит, я в чем-то виноват… Я не хочу бежать.
— Виноват ты, Шаул, или не виноват — не важно, — сказал Иегуда со всей серьезностью. — Если ты попадешь на глаза Цезарю, то наверняка умрешь.
— Почему это волнует тебя, Калхас? Ты миней?
— Нет. Я не миней. Сейчас не время выяснять, во что я верю, Шаул. Достаточно, что я не верю в справедливый суд Нерона. Я думаю, что ты знаешь — он недолюбливает вашу секту. Но это не главное. Главное, что тебя ненавидят твои же единоверцы, равви. Ненавидят настолько, что готовы расправиться с тобой руками врагов. Все знают, что Иаков, глава Ершалаимской церкви, свидетельствовал против тебя. Это из-за его доносов ты сейчас едешь на верную смерть. Я предлагаю тебе жизнь и свою помощь, чтобы выбраться отсюда и исчезнуть. Дальше — пойдешь, куда захочешь. Не возвращайся в Ершалаим, там тебе не рады, держись подальше от больших городов — мир велик, ты сам об этом знаешь. В нем множество людей, которые будут слушать тебя с удовольствием. Ты будешь нести им свое учение и проживешь еще долгие годы в любви и уважении. Да, у тебя будет много имен и никогда не будет постоянного дома, но поверь мне — это не главное. Жизнь — единственный бесценный подарок. Послушай меня — и выживешь. В Риме же ты умрешь.
Га-Тарси помолчал. Он походил на грифа, сидящего под дождем: вздернутые острые плечи-крылья, круглая лысая голова, мокрый свалявшийся пух на затылке, длинная морщинистая шея. Мохнатые седые брови и тонкий, чуть крючковатый нос довершали картину.
— Ты много знаешь, грек, — наконец-то произнес он.
— Это так, — подтвердил Иегуда, прислушиваясь к гулу голосов.
Люди на берегу начали приходить в себя. Значит, скоро в их убежище появятся посторонние.
— Скажи мне, Калхас, когда ты говорил, что у меня будет много имен и никогда не будет дома, ты рассказывал свою историю?
Иегуда посмотрел Шаулу в глаза.
— Да. И поэтому я знаю, о чем говорю. В смерти нет смысла, Шаул. Что бы ни говорили вы, минеи, смерть — означает пустоту. Конец всего. Из грязи — и в грязь…
— Это не так, Калхас, — мягко возразил га-Тарси. Капли дождя стекали по его лицу слезами. Рана над бровью все еще понемногу кровила, и розовые струйки расчертили щеку причудливым узором. — Смерть — это только начало вечной жизни. Был человек, который умер на кресте и своими муками искупил вину людей, снова открыл нам рай, потерянный праотцом Адамом и праматерью Евой. Этого человека звали Иешуа и он был маши-ахом, посланным Господом Богом нашим!
— Я знаю, чему учит твоя вера, Шаул, — устало произнес Иегуда.
— Это его вера, Калхас. Его учение.