Федченко подумал и осторожно спросил:
– В каком смысле?
— Так все-тки — что́ уже не нужно?
– В отличие от дяди Раду в прямом!
— А все не нужно! — с внезапной злобой сказал Исаев. — Все! В третьей эскадрилье пять машин — и шесть пилотов. Сброд святой богородицы: «Чайка», два битых-перебитых «ишака»
[23] и логашовский «як». Черт-те что! А вот теперь... И теперь!.. — Исаев взмахнул кулаком.
Оборотень шумно втянул носом воздух, отшвырнул какого-то мелкого представителя нежити, подползшего к нашей машине, и быстрым шагом вернулся к своим. Они долго спорили, но потом все дружно встали на четвереньки и разбрелись по кустам, нюхая землю и задирая задние лапы, чтобы на всякий случай пометить территорию. Природу не обманешь.
Красавчик тут же завёл мотор, и мы уехали. Всё.
Федченко, щурясь от нестерпимого солнца, которое жгло глаза даже под этим хилым навесом, смотрел, как Исаев пытается вытереть давно мокрым и грязным платком красную, блестящую от пота шею с небольшим округами синяком слева на горле — наверно, ларингом
[24] придавило на перегрузке, — и ждал. Исаев поглядел на грязный платок, скомкал его и швырнул под столик. Потом уставился на Федченко, помаргивая от солнца, и зло и тоскливо сказал:
Честное слово, всё. Нас даже не хватились!
— Этот вылет уже не нужен, понял? Он еще там!.. — Исаев яростно ткнул пальцем в белое текучее солнце и выкрикнул срывающимся голосом: — Он еще там, но он уже не нужен! Если Логашов и привезет пленку, если он найдет эту сволочную колонну и снимет ее, если они вообще дадут ему ее снять!.. И если он сумеет уйти от них, если даже они и упустят его!..
Спустилась ночь. Первую половину пути мы ехали молча, никто никого ни о чём не спрашивал, не поздравлял с победой, не лез обниматься, не рыдал от избытка чувств, не лез с комментариями произошедшего. Даже Мирослав не спешил рассказывать, что он точная копия Брайана Краузе. Хотя укроп не нюхал, держался без помощи ароматерапии.
Он замолчал, сопя, выдрал из кармана портсигар и вытащил папиросу. Федченко ждал. Этот проклятый жаворонок, птица летняя, радостная, птица беззаботно-счастливая, — жаворонок исходил песенным восторгом. С недалекой опушки доносилось измученно-утомленное брюзжание какого-то техника, нудно отчитывавшего чем-то провинившегося моториста. Исаев сломал папиросу и, отшвырнув ее, закончил:
Однако у меня было какое-то смутное ощущение, что что-то не так. Как-то легко отец и дядя перестали нас замечать, переключившись на выяснение отношений. Так же подозрительно быстро оборотни нас отпустили. Да и сама битва на мосту вряд ли могла претендовать на звание эпической, они там скорее обнимались, чем всерьёз дрались. Всё это больше походило на какой-то бесчеловечный спектакль, разыгранный специально для нас. Или специально для меня. Зачем?
— Все не нужно!
Мы приехали к дому, в котором располагалась квартира моей сестры. Красавчик высадил нас у подъезда и повёл ставить машину на подземную парковку.
Федченко опять уставился в горизонт. «Понятно, — подумал он. — Все понятно. Ах ты, бедолага!»
– В городе почти не видно звёзд, – зачем-то сказала Мария.
Я кивнула.
Звонок с очень высокого «верха»: срочно требуется — необходима! — именно авиа- и именно фоторазведка. Немедленно. Невзирая ни на что. И машина уходит. Всегда в одиночку. В одиночку — так больше шансов на внезапность, маскировку и, значит, на успех в этой почти безвыигрышной игре. Когда она возвращается — или не возвращается, потому что, если одиночный истребитель «молча» проходит несколько раз по строгой прямой над колоннами, позициями, рокадами или над чей там еще, ясно, что это фоторазведчик, и за ним начинается охота, жестокая и беспощадная, — так вот, когда машина возвращается, вдруг оказывается, что эти данные уже не нужны. Кто-то где-то прорвался — или, наоборот, не сумел прорваться; или кто-то поменял позиции, или не успел поменять — и теперь менять поздно. Или, что проще всего и вероятнее всего, кто-то от кого-то эти данные уже получил, потому что такой звонок и вылет обычно дублируются — ведь известно, что разведчиков противник выпускать не любит. И вообще, все меняется настолько быстро, что порой опаздывают даже скоростные истребители.
Ей позвонили, она извинилась и отошла в сторону, разговаривая с кем-то по сотовому. В этот момент из темноты показался человек в чёрном и медленно подошёл ко мне. Я узнала его. Это был тот самый тип из консульства, с которым мы беседовали в баре и который натравил на меня своих людей.
Что ж, на то она и война. Дело такое...
– Прекрасная ночь, Нина, – в качестве приветствия сообщил он, закуривая сигарету. – Вам понравилось представление?
— Звонили, значит, — сочувственно вздохнул Федченко.
– Нет, – ответила я, даже не желая уточнять, какое представление он имеет в виду.
Исаев поглядел сверху вниз на своего зама и прислушался:
– Наш господарь милосерден, как истинный христианин. Он показал вам, что может произойти с вашей матерью, если вы решитесь покинуть страну и откажетесь исполнять его волю. Не упустите возможность сохранить ей жизнь.
— Это жаворонок? Он... орет?
– Почему я должна вам верить? Какое вам до меня дело?
Федченко кивнул.
– Вы можете мне не верить, моя прекрасная миледи. Разве могу я заставить столь великолепную и жестокосердную даму относиться ко мне, недостойному, не так, как она того хочет?
— Жизни радуется... Вот сволочь! — Лицо Исаева исказилось.
– Что? Это ты? Ты – Сумрачный Паладин? Нет, это бред, это не может быть правдой!
Федченко отвернулся. Ему было нестерпимо жаль видеть, таким своего командира — мужика сильного, умного и храбро-умелого.
– Жаль, что вы не расположены ко мне и до сих пор так и не отправили мне свои фотографии неглиже, прекрасная миледи. – Он вежливо кивнул возвращающейся Марии и быстро скрылся во тьме.
Но вчера опять были потери. За один день — пятеро. Пятеро... Это слишком много. И сегодня утром, над переправой, — двое. Уже двое.
– Кто это был? – напряглась сестра.
– Тот важный человек из консульства, я тебе о нём рассказывала.
– Что он хотел?
Два месяца стоит изумительно летная погода. И полк не выходит из боев. И почти каждый день комполка пишет и подписывает документы на погибших летчиков. Своих летчиков. Парней по возрасту не намного младше его самого, а то и ровесников. А сам он летает очень много. Много больше всех остальных. Куда больше, чем это необходимо командиру авиаполка. Словно принимая все на себя, подумал Федченко. Но ему везет. И потом, он умеет летать и воевать. Неспроста же он такой молодой командир авиационного полка. Испания — это школа. И потом, ему действительно везет — храбрецам и мастерам всегда везет.
Я промолчала, закусив нижнюю губу.
Другим везло меньше...
– Он что-то не то сказал тебе, сестра? Хочешь, прямо сейчас догоним его? Как у тебя с ночным видением?
Матчасть была старой. Новой техники катастрофически не хватало. Его пилоты — его мальчики! — просто не успевали приобрести опыт. На изношенных и устаревших машинах они дрались с противником опытным, повоевавшим, числом всегда большим и летающим на машинах новых и сильных — и оттого безнаказанно нахрапистым и нахально-злым. А они, исаевские мальчики, не желали и не могли уступать.
– Не надо его догонять. Он лишь передал мне то, что хотел сказать отец.
– Тогда точно ничего хорошего этот смерд не сказал. Я угадала?
И полк стремительно сгорал в этом страшном, дымно горящем лете...
Вернулся Мирослав, поправил свои безупречные волосы и поёжился:
Исаев старел на глазах. Исаев терял лицо. Он ведь сам их всему учил — и прежде всего учил не уступать. И теперь казалось, что Исаев теряет мужество — он мучительно страдал за доверенных и верящих ему людей...
– Прохладно сегодня.
Исаев раскурил наконец папиросу. С сипеньем затянулся. Закашлялся — и почти спокойно прокомментировал, сплевывая табачинку:
Мы с сестрой не чувствовали холода, мы были мертвы.
— Вот жара, даже курить невозможно — папироса как наждак... Если так пойдет и дальше, через месяц мне некем будет командовать... — Он опять крепчайше затянулся н опять закашлялся — мучительно, сгибаясь, долго. Потом вытер выступившие слезы и сипло сказал: — И табак какой-то сволочной, порох, а не табак. Все пересыхает, все горит. Вчера — пять. Сегодня — уже двое. Или — пока двое... Минут через десять, так?
– Это надо запить, – решила Мария, развернулась и вошла в подъезд.
Мы пошли за ней.
— Да, — кивнул Федченко. — По полному расходу горючего даже чуть больше. Ты ж знаешь Логашова — он будет искать до сухих баков. Ты иди, Илья. Иди. Если Логашов будет раньше, ты все равно услышишь. Чего тут париться...
– Что запить? – спросил Яковлев. – И чем?
Он оглянулся на шорох. Шагах в пяти за ними стоял неслышно подошедший Павлюк — двадцатилетний техник самолета Логашова. Замасленная, блестящая пилотка была ему маловата и сидела боком, и выгоревшие его волосы, успевшие отрасти колючим ежиком на стриженой голове, светились под пекучим солнцем. Он глядел на Федченко. Наверно, он все слышал.
Но ни одна из нас не ответила.
— Вам что, сержант? — грубо осведомился через плечо Исаев.
Павлюк молчал, помаргивая, и глядел в глаза Федченко.
…А потом мы с сестрой сидели на кухне и пили кровь. Капризный красавчик настойчиво потребовал человеческой еды, но наотрез отказался есть калорийное пирожное – такому идеальному мужчине нельзя набирать лишний вес. Однако идею заказать здоровенную пиццу вновь радостно поддержал. Да уж, странные у него представления о здоровом питании. И этот человек рассказывает нам, что пьёт только грейпфрутовый сок…
Мария куда-то позвонила и сделала заказ.
— Свободен! — резко бросил Исаев и поморщился от своей ненужной грубости. Федченко отвернулся, облокотился о теплый стол и, положив голову на руки, закрыл уставшие от этого невозможного света глаза.
– Да прекрати, – сказала она, когда парень ушёл в душ. – Мало ли что он там тебе наплёл. Я сейчас же всех подниму, и уже завтра к обеду у тебя будет паспорт, виза и билет на самолёт.
— Он летит, — вдруг спокойно сказал Павлюк за его спиной.
Я отрицательно помотала головой. Если я сейчас улечу, мою маму убьют по-настоящему. То есть, получается, это я убью её. Мне нельзя возвращаться домой…
— Что? — поперхнулся папиросным дымом Исаев.
Через полчаса совсем молодой цыганёнок, лет, наверное, пятнадцати, приволок нам горячую пиццу и свежий пучок укропа. За пиццей мы рассказали всё Мирославу.
Павлюк стоял спокойно.
– Это ты свёл Нину с этим смердом. Может быть, ты и примешь меры? – требовательно спросила моя сестра.
— Он летит, — повторил он упрямо.
– Но что я могу, если он работает на вашего отца?! У меня и так полно проблем! И главная из них…
Было тихо, Все трое минуту послушали, потом Исаев пожал плечами и пошел к лесу. Федченко прислушался, склонив голову к плечу, — нет, тихо.
– Укроп, – холодно напомнила Мария, приподняв бровь.
— Вот же он, — негромко сказал Павлюк. — Слышите?
Красавчик автоматически понюхал ароматный пучок травы.
Федченко покосился на него, напряженно слушая. Ему показалось, что он слышит даже шелест и шорох живой травы, сжигаемой безжалостным солнцем. А жаворонок почему-то молчал...
– Я всё равно ничего не могу сделать.
Тишина давила, низко нависала тяжкой, густой духотой. Молчащее свирепое солнце беззвучно жгло небо. А потом Федченко услышал.
– Как? Ты же спецагент какого-то тайного российского подразделения, приставленный к дипломатическому корпусу, или что ты там рассказывал моей доверчивой сестрёнке, какие сказки плёл?
Да. Он — летел. Летел!
– Но вы ведь в эти сказки не верите? – тихо спросил он у моей сестры.
Отдаленный рокот. Или гудение. Или стрекочущий гул. Неважно, на что это похоже. Но за тем дальним, противоположным лесом летел самолет. Летел сюда. И именно «як».
– Разумеется, не верю. Ты не можешь быть спецагентом, ты же больной на всю голову.
Федченко медленно встал.
Я чуть не подавилась кусочком пиццы от возмущения.
Гул нарастал. Приближался. Да, это был он, только он: звук «эм сто пятого»
[25] Федченко сейчас не спутал бы ни с чем другим. Это возвращался Логашов. Федченко взял бинокль.
– То есть как?! Получается, ты мне врал?!
— Ну вот, — со спокойной уверенной радостью сказал Павлюк. — Вот он и вернулся. Видите — он вернулся.
– Не совсем. Скорее выдавал желаемое за действительное.
Мотор гудел уже где-то рядом. Но что-то было не так. Что-то было плохо. Федченко не понимал что. Может быть, это все жара? И хроническое переутомление, и до предела издерганные нервы... Ныло сердце. Так бывает иногда. Вместо облегчения — ощущение неминуемой беды? Откуда? Да нет, не может быть. Он уже рядом...
– Что он несёт? – спросила я Марию.
Федченко глянул назад — Исаев, дошедший уже до опушки, стоял там, задрав к небу напряженно застывшее лицо.
– Понимаешь ли, милая сестра, вот он хочет верить, что похож на какого-то там актёришку и поэтому все женщины сходят от него с ума (чего на самом деле не происходит), и верит в это, и говорит всем, что так оно и есть. Примерно так же обстоит дело с его легендой о спецагенте.
– Нет! Вы не понимаете! – вдруг вспылил красавчик, хлопнув ладонью по столу. – Я действительно учился в Академии Генштаба. Конечно, попал туда не без помощи мамы, но старался, как мог, и некоторые высокопоставленные люди даже видели во мне потенциал. А когда мне оставался год до конца обучения, на меня напали. Я возвращался из магазина с пакетом молока и пачкой пельменей, как вдруг получил сильный удар по затылку и потерял сознание. Нападавшие забрали сто рублей из моего кармана и неновый смартфон, больше у меня при себе ничего не было. Врачи говорили, что мне повезло – череп был почти проломлен, я запросто мог умереть, но вместо этого всего лишь помутился рассудком.
— Вон он! — пронзительно вскрикнул Павлюк и вскинул руку. — Да вон же!
– Естественно, из военной академии тебя погнали как собаку, – понимающе кивнула Мария, опуская взгляд.
Федченко вскинул бинокль, не сразу поймал в окуляры самолет, нашел его — да, он! Логашов!
– Я не смог доучиться. Благодаря связям мамы меня взяли курьером в консульство. Иногда, когда мне становится легче, мне даже разрешают на треть ставки работать помощником секретаря: перекладывать важные бумаги и разносить их по административным кабинетам. В одной такой бумажке я и прочитал про вас, Нина.
Но почему он не запрашивает посадку? И потом, по-чему он с ходу пошел на снижение? Почему идет наискось к полосе? Он же прекрасно знает подходы к полю!
– И тебя перемкнуло?
– Как же я мог не спасти российскую гражданку, находящуюся в плену у Дракулы?
Федченко опустил бинокль, прикусив губу. «Як» быстро снижался, идя по косой к ветру и оттого чуть скользя боком, и словно не видел заранее для него выложенного «Т».
– Ты вонючий смерд, лицемер и лжец, – с опасной лаской в голосе протянула Мария, легко меняя настроение. – Ты обманул мою сестру, она рассчитывала на помощь, которую ты не мог ей оказать.
Ах вон оно что — шасси... Шасси!
– У меня не было злых намерений. В конце концов, это не так уж важно. Важно, что я как две капли воды похож на актёра Брайана Краузе из фильма «Возвращение в Голубую лагуну», это мой счастливый билет и моё проклятие. Если бы вы знали…
— «Нога»! — раздался сзади крик Исаева. — «Нога» же!
– Ясно. Дальнейший диалог бессмыслен, – покачав пустой фужер, заключила блондинка. – Милая, подогреть тебе ещё крови?
Федченко, не отрывая глаз от самолета, слепо зашарил по столу, искал ощупью микрофон, оглянулся — Исаев бежал, высоко вскидывая ноги в траве, и Федченко успел заметить, как вспыхивают солнечные блики на голенищах его сапог, а Исаев кричал на бегу:
– Да, – не задумываясь, подтвердила я.
— Правая, правая «нога»! Не давай ему сесть! Не давай!
У меня ведь всё равно нет вариантов. Я вампир. Я буду пить кровь, хочу я этого или нет. Конечно, я могу сопротивляться и голодать до последнего, но потом не выдержу и накинусь на кого-нибудь. Тогда уж лучше утолять жажду цивилизованно, сидя в ухоженной квартире, на кухне в стиле хай-тек, подогревая кровь в микроволновке до нужной температуры.
Уже видно было невооруженным глазом, что правая стойка шасси не вышла. «Як» быстро шел к земле, а из-под его брюха странно, противоестественно торчала лишь левая стойка.
Мария встала и подошла к холодильнику, достала пакеты с кровью и, забросив их в микроволновку, начала сервировать стол, выкладывая на тарелки свежий тирамису и нарезанный кружочками апельсин. Её телефон остался лежать на столе рядом со мной.
Федченко наконец нашел микрофон, схватил его; нащупывая мокрым, скользким от пота пальцем тангету, он успел еще увидеть, как к «Т» побежали рысцой, зачем-то смешно пригибаясь, будто под обстрелом, солдаты стартовой команды — переложить знак на запрещение; наконец он нащупал эту проклятую тангету — а его уже трясло, лихорадочно било.
Я не могу объяснить, что заставило меня нажать клавишу – не заблокировано. Наблюдая, как блондинка достаёт чистые фужеры для крови, я быстро вошла в её вайбер, выбрала её переписку с отцом и прочла то самое сообщение, которое всем нам демонстрировал Дракула: «Мы все у родителей твоего раба».
— Ноль седьмой, я — «Ильмень»! — крикнул он срывающимся голосом. — «Семерка», не вышла правая «нога»! Правая стойка заклинилась. Посадку запрещаю. Запрещаю! «Семерка», уходи на второй круг, уходи на на второй. Как понял? — Он щелкнул тангентой; руки тряслись.
Ниже висело ещё одно сообщение, отправленное двадцать минут назад.
«Як» снижался. Рация молчала, длинно шипя, — то ли Логашов так и не включил свою станцию, то ли она у него разбита. Ведь если шасси повреждено, значит, его перехватывали, и, значит... «Як» шел вниз, прямо на суетящихся там, где конец полосы, солдат, — ниже, ниже...
«Мы у меня дома: я, она и идиот. Постарайся на этот раз не разломать мою квартиру».
Федченко сжал зубы; серые фигурки кинулись врассыпную.
Оно ещё не было помечено как прочитанное.
— Ррракету! — проревел Исаев, добежавший до столика; нелепо разинув в хриплом вдохе рот, он хватанул ракетницу, с маху вогнал в нее патрон, лязгнул затвором, захлопнув ударом ладони ствол, и присев, навскидку, выпалил навстречу, прямо в лоб садящемуся истребителю, который мчался, почему-то пугающе заваливаясь набок, уже над самой землей.
…Я тихо отодвинула её айфон подальше. Экран погас. Мария повернулась к столу, улыбнулась и поставила передо мной фужер с тёплой кровью.
Гулкий шипящий выстрел ударил жаром, опалил лицо; ракета со свистом выстелила молниеносный дымный хвост над травой и лопнула косматым бледно-красным шаром под самым носом «яка». Мотор его тут же ответно взревел, «як» рывком выровнялся и, надсадно воя, понесся на высоте каких-то трех — пяти метров, жутко покачиваясь над летным полем, — прямо на них.
«Краузе» молча смотрел на меня, приложив палец к губам.
Какие-то мгновения Федченко оцепенело смотрел, как истребитель, несущийся, кажется, прямо в лицо, в глаза, стремительно вырастает в размерах, заполняет весь мир — желто-радужно взблескивает бронестекло козырька кабины, струится надвигающийся грозно диск винта с черной дыркой пушечного ствола в центре, — и, опомнившись, выскочил прыжком из-за стола, повалив рацию, больно ударившись локтем об опорный столб навеса; Исаев, размахивая дымящейся ракетницей, что-то кричал — его рыдающий голос потонул в оглушительном, невозможном, накатывающемся реве; Федченко упал на колени, рванув Исаева за рукав и инстинктивно пригнув голову; и «як», обрушив на них содрогающийся грохот, пронесся над самыми их головами; гром и свист болью вонзились в уши; хлестанул горячий тугой ветер, вздул гимнастерки; помчались над травой, трепыхаясь, сорванные пилотки, — и Федченко, вцепившийся в рукав упавшего на бок Исаева, успел заметить, что за самолетом тянется распыленная черная струйка, что борт его распорот дырами, что правая стойка шасси, с которой стремительно-остро хлещет, разбрызгивается сверкающим дождем какая-то жидкость, несуразно торчит углом из-под крыла. Все это он успел схватить одним взглядом, за мгновение, а «як» с густым сердитым рыком ушел левым разворотом, набирая высоту.
Кажется, он не совсем идиот.
В воздухе летела и кружилась сорванная ветром трава с навеса; в заложенных ушах тонко, дрожаще звенело и ныло.
— Он рехнулся! — яростно закричал Исаев, прыгнул боком к столику и схватил валяющийся на нем микрофон. — «Семерка»! Душ-шу твою в...! Ты что ж вытворяешь, сук-кин ты сын! А ну, вытряхивай «ногу»!
Федченко оглушенно мотал головой, стоя на коленях в траве, и следил за идущим в широком пологом развороте «яком». Кажется, это масло, да, из него течет масло, и разбит гидравлический цилиндр амортизатора шасси, — значит, он не сможет нормально...
Вдруг на фюзеляже самолета, лежащем в крене и потому темном отсюда, что-то ярко сверкнуло и, слепяще взблескивая на солнце, кувыркающимися вспышками, остро искрящейся точкой полетело вниз.
— От тебя что-то отвалилось! — прокричал Исаев в молчащий эфир.
— Фо-о-о-на-а-арь!.. — тонким голосом протяжно закричал Павлюк и кинулся на поле, крича: — Он сбросил фо-о-онарь! Он ранен, ра-а-анен!..
Павлюк бежал напрямую к «Т», что-то крича еще, спотыкаясь, размахивая руками; Исаев басом заорал, перекрывая опять нарастающий гул заходящего на поле самолета:
— Куд-да?! Назад! Назад, идиот! Долой с поля!
— Он же ранен, он ра-а-анен!.. — донеслось от бегущего Павлюка.
В лесу взревел мотор автомашины, Исаев дико оглянулся — Федченко неожиданно увидел травинку, дурацки прилипшую к потной щеке командира, — и крикнул:
— Аварийно сбросил колпак! Чего стоишь?! Давай сюда...