— И тогда убили Ингрид.

Сашка молчала, оглушенная.

— Да, убили. Но не мы, а Советы.

* * *

Филлис Стивенс, одетая в шелковую ночную рубашку, закинула ногу на ногу и внимательно посмотрела на человека, который вот уже двадцать семь лет был ее мужем.

Ее представления о мире как материальном, управляемом физическими законами пространстве рухнули давным-давно, после первой же встречи с Фаритом Коженниковым. Теперь обрушились ее представления о людях и о самой себе.

Единственный вопрос сейчас казался ей важнее жизни: она с самого начала ошиблась в Ярославе — или Фарит подменил реальность?

— Хэнк, — мягко произнесла она, — тебя что-то гложет, и я понимаю, что не должна вмешиваться, но ты должен кому-то рассказать об этом. Ты живешь с камнем на сердце, но должна сказать тебе, дорогой, что никто в военно-морской разведке не смог бы сделать того, что сделал ты в Амстердаме. Ты спас всю организацию, начиная от посольства и кончая штаб-квартирой НАТО. Ты все взял в свои руки именно в тот момент, когда потребовался громадный интеллект для обеспечения всех наших тайных операций. И ты сделал это, Хэнк, проявив, возможно, ужасную вспыльчивость, но ты сделал это, дорогой. Не думаю, что это смог бы сделать кто-то другой, а уж тем более не Тай Хоторн.

Был ли Ярослав женат, когда они вместе бродили по улочкам Торпы, когда он впервые открыл перед ней дверь своего дома? Знал ли он в новогоднюю ночь, обнимая Сашку, что где-то сидят под елкой две его маленькие дочки? И почему, раз уж так сложилась судьба, — почему он ни слова не сказал о своей прошлой семье… да и прошлой ли?

В шестнадцать лет Сашка больше всего на свете боялась потерять маму, и этот страх привел ее в Торпу и заставил учиться через силу, через «не могу». Отдалившись от Сашки, сделавшись «грамматически чужой», мама оказалась в безопасности — насколько это возможно. Но появился Ярослав и заполнил Сашкины мысли, и внезапная смерть грозила теперь ему: птицей, влетевшей в турбину, или смертельной болезнью, или бомбой террориста в далеком аэропорту. И Сашка снова училась через «не могу», и была горящим домом, изменила судьбу Антона Павловича и поверила, что ушла из-под власти вечного страха.

— Спасибо тебе, Филл, — сказал Генри. Внезапно он резко выпрямился и закрыл руками бледное лицо, скрывая покатившиеся из глаз слезы. — Но мы ошиблись в Амстердаме, я ошибся. Я убил жену Тая!

Сашка готовила себя к большему. Она была уверена, что к моменту, когда Фарит пожелает убить Ярослава, она научится подхватывать самолеты в воздухе, отменять мутации клетки и обезвреживать бомбы. Но Фарит убил Ярослава, изменив его прошлое, и с этим Сашка ничего не могла поделать. Фарит подменил пилота Григорьева, как в преданиях нечистая сила подменяла младенцев в колыбели, и вместо любимого человека появился чужой.

Но что, если Фарит никого не подменял? Если это была свободная воля Ярослава, его поступки, его выбор, а Фарит просто подкинул Сашке недостающую информацию?!

Филлис вскочила с кресла, села на диван рядом с мужем и обняла его.

«Теперь иди, исправляй», — сказал Фарит, отлично зная, что исправить не удастся. Можно повернуть вспять какую угодно катастрофу, если только это не осознанный человеческий поступок. Свобода — вечный источник зла.

— Ярослав был, просто теперь его нету, — бормотала Сашка, бродя по заснеженным улицам Торпы. — Но он был… Я ведь не дурочка, я бы распознала вранье…

— Успокойся, Хэнк, ее убили Советы, а не ты. Ты сам сказал это, а я читала донесения. Это дело рук предателей!

Или не распознала бы?! Сашка вспомнила ни с того ни с сего, как под Новый год на первом курсе наткнулась на Костю и Женю, познающих радости подросткового секса под гардеробной стойкой. После той картины ей сделалось трудно доверять кому-то, но она все равно доверяла — с упорством, достойным лучшего применения…

Она остановилась, по колено в снегу, в чьем-то палисаднике. Допустим, Ярослав почему-то не сказал, что женат и с детьми. Но есть ведь еще Антон Павлович! В той реальности у него не было невестки и внучек? Или он был уверен, что Сашке незачем знать… мелкие подробности?

— Но я вывел их на нее... А сейчас он здесь и из-за моей ошибки его тоже могут убить.

Она вспоминала слова старика, и паузы в разговорах, и его взгляды, и с ужасом находила все больше доказательств: Антон Павлович все знал. И знал, что Сашка понятия не имеет. И молчал, считая это нормальным; Сашка потеряла не только Ярослава, она заново потеряла семью. Хотя все, казалось бы, живы.

К утру, промокнув в сугробах, набрав полные ботинки снега, Сашка поскользнулась на обочине и упала, да так, что слезы брызнули из глаз. С трудом поднялась, растирая колено, и увидела при свете боли, как в луче прожектора: Ярослав лгал ей с самого начала, а Сашка придумала его, идеального, и позволила себе обмануться.

— Замолчи! — воскликнула Филлис. — Хватит, Хэнк. Ты очень устал, но нужно держаться. Если именно это гложет тебя, то объясни все Тайрелу. Ты вполне можешь это сделать.

Мягко падал снег. Поднимались дымы над черепичными крышами. Горели фонари, светились окна, и за каждым окном шла повседневная, кропотливая жизнь. Тени когда-то сказанных слов, затертых, не прозвучавших, начинали в темноте свой новый день, бессмысленный и закольцованный. Рыхлое время напоминало лягушачью икру. Сашка стояла в сугробе, впуская в себя новое знание о мире.

— Он прикончит меня, ты просто не знаешь, в каком он состоянии. Уже убили многих его друзей.

А стоит ли так нервничать, хлопали двери подъездов. Как можно сравнивать страшные вещи, вроде пожара или автокатастрофы, с маленькой ложью — да что там, недостаточной откровенностью?

Но я же сказала ему, что я Пароль, подумала Сашка. Я сказала даже это. А он промолчал.

— Тогда арестуй его. — В этот момент зазвонил телефон, звонок его был каким-то низким и неестественным. Филлис встала с дивана и подошла к небольшой нише в стене веранды, где рядом стояли три телефонных аппарата: бежевый, красный и темно-синий.

Она запрыгнула с ногами на скамейку, вскочила на деревянную спинку, раскинула руки, удерживая равновесие. Три шага — столько длилась ее взлетная полоса, а потом скамейка ушла из-под ног и сделалась маленькой, будто игрушечной, далеко внизу. В два судорожных взмаха Сашка взлетела на уровень крыш, вырвалась на открытое пространство без проводов и антенн, здесь в полную силу развернула крылья и вошла в небо вертикально, стрелой. С ее ботинок срывались мокрые комья снега, тут же застывали сосульками, и подошва становилась шипастой, как орудие пытки.

— Квартира Стивенсов, — сказала она, сняв трубку красного аппарата, на котором мигала лампочка.

Ледяной ветер забивал дыхание. В зените Сашка широко раскинула крылья и посмотрела вниз.

— Позовите, пожалуйста, капитана Стивенса.

Очертания Торпы поплыли в сетке облаков и обернулись страницей огромного словаря-активатора. Сашка увидела, что этот город — всего лишь фраза, сложносочиненное предложение, и запятую легко переставить.

— Могу я узнать, кто его спрашивает? Капитан на ногах почти семьдесят два часа, ему обязательно нужно поспать.

…Если бы Костя знал, что их с Женькой интрижка обернется провалом на зачете, — он испугался и поступил бы по-другому. Если бы Ярослав предполагал, что его обман откроется и Сашка не простит, — он испугался и не стал бы лгать. Фарит был абсолютно, нечеловечески прав, и у него с Сашкой гораздо больше общего, чем у Сашки и Кости, и Лизы, и Стерха. Сашка понимает Фарита — но никогда не сможет понять Ярослава.

— Хорошо, думаю, сейчас это уже не так важно, — произнес молодой голос. — Я лейтенант Аллен из военно-морской разведки и хотел сообщить капитану, что коммандер Хоторн... бывший коммандер Хоторн был ранен возле ресторана в Чизпик-Бич, штат Мэриленд. Насколько мы смогли определить, рана не угрожает жизни, но, пока не приедет «скорая помощь», мы не можем быть уверены точно. А вот женщина, офицер ВВС...

…А ведь Фарит давным-давно говорил ей, и повторял, а она не понимала, не готова была понять. Слова путешествовали, как свет далекой звезды, чтобы сейчас добраться до ее сознания: страх формирует реальность.

— Генри!

Сашка замерла в небе над центральной площадью — в том месте, где помещался бы флюгер городской ратуши, если бы в Торпе была такая башня. Посмотрела вниз. Из-за угла, трусливо притормаживая на скользкой дороге, выехала желтая машина такси; Сашка увидела сверху ее траекторию, как если бы машина существовала одновременно во всех точках своего маршрута. Почему, отрабатывая схемы Физрука, Сашка всегда пыталась предотвратить катастрофу? Это все равно, что засыпать песком чудесные колодцы, полные живительного, энергичного, созидающего кошмара.

Не удержалась на льду внесезонная покрышка. Слишком резко повернулся руль, и узел реальности сплелся по-другому. Красивее, ярче. Рельефнее. Заскрежетала, сминаясь, жесть, осыпались стекла и фары, но желтая машина такси только начинала свой путь — кувырком. По крутой улице вниз. Разбивая все, что встретится по дороге, запутывая чужие вероятности, меняя многие жизни — веером.

Там, внизу, началось движение — потекла информация. Мелкие проекции смыслов выстроились цепочками, как опилки в поле действия магнита. Кристаллики страха переплавились в символы, вплелись в ткань реальности вокруг Сашки, и она в который раз почувствовала, как меняется изнутри.

Глава 25

Над Торпой завертелся снег, зазвенели, разбиваясь, окна, и рухнуло огромное дерево на линию электропередачи. Погасли огни и полетели искры.

Хоторн и Пул с заплаканным лицом сидели в коридоре больницы рядом с операционной: Тайрел — в кресле, рядом с ним лежали костыли, а лейтенант — на кушетке, наклонившись вперед и зажав голову руками. Оба молчали, говорить было нечего. Из бедра Хоторна извлекли пулю, наложили семь швов, и он с трудом долежал до конца операции, требуя отвезти его туда, где майор Кэтрин Нильсен боролась за свою жизнь.

Деревья валились одно за другим, и стонали, выдергивая корни из мерзлой земли. Сугробы вырастали, как волны, за доли секунды. «Скорая помощь», взвыв сиреной на центральной площади, увязла в снегу, будто в ловушке муравьиного льва. Красные и синие огни мигали сквозь вьюгу, и ветер завывал громче, чем все пожарные машины города Торпа.

— Если она умрет, — нарушил молчание Пул, и его напряженный голос прозвучал еле слышно, — я сброшу эту чертову форму и, если понадобится, всю оставшуюся жизнь буду охотиться на негодяев, убивших ее.

Сашка кружила над городом, любуясь двумя процессами, идущими одновременно в нескольких измерениях. Торпа погружалась в хаос, из хаоса вырастал порядок высшей пробы, порядок совершенного страха. Бесформенная жизнь обретала четкие очертания. Никогда прежде Сашка не испытывала такой свободной, такой властной эйфории.

— Я понимаю, Джексон, — сказал Тайрел, глядя на расстроенного лейтенанта.

Жить — значит быть уязвимым, от кромешного ада отделяет стенка мыльного пузыря… Я дарю вам жизнь, живите. Вы уязвимы, и я напомню. Лед на дороге. Неудачное деление стареющей клетки. Ребенок подбирает с пола таблетку. Слова цепляются друг за друга, выстраиваются, повинуясь великой гармонии Речи…

— А Может быть, и не понимаешь, коммандер. Одним из этих негодяев можешь оказаться ты.

…И вот уже пациент с инфарктом никогда не дождется врачей. А если бы не метель? А если бы лифт в больнице не застрял между этажами? А если бы…

— И это я понимаю, здесь есть и моя косвенная вина.

То, что наполняло ее, сделалось сильнее человеческой оболочки. Сашку завертело, кинуло в штопор, швырнуло в мир со многими измерениями, холодный и сухой, будто сброшенная змеиная кожа. Все, бывшее извне, сделалось враждебным. Все, бывшее внутри, стало избыточным. Сашка почувствовала, как растворяется, растекается бульоном то, что с детства она привыкла считать собой, девочкой, дочкой, человеком, личностью…

— Косвенная? Сукин сын. — Пул поднял голову и гневно посмотрел на Тайрела. — В моем словарном запасе, который гораздо шире твоего, это слово носит оправдательный оттенок, как ту я хочешь того, но все-таки вина за тобой есть, мистер Хоторн. Ты ведь даже не сказал нам с Кэти, в чем вообще было дело, пока я не вынудил тебя сделать это на том маленьком острове после убийства Чарли.

Темный силуэт промелькнул над ее головой, едва различимый в снежной мути. Острый кончик чужого крыла полоснул по щеке — резко, до крови.

— А это что-то меняло... после того как был убит Чарли?

«Полностью выразить себя через то, чем ты не являешься. Сейчас».

— Откуда я знаю? — воскликнул лейтенант. — Как я могу вообще что-то знать? Я просто говорю, что ты не был откровенным с нами.

* * *

— Я был откровенен с вами настолько, насколько мог, и старался не подвергать вашу жизнь опасности, таящейся в информации, которую вам не следовало знать.

Она не имя, не признак, не местоимение и не союз. Не Александра Самохина, погибшая на шоссе. Не мужчина. Не кленовый лист. Не функция, никогда не бывшая человеком. Не безвольное орудие Речи…

— Это все шпионская мура!

Сашка поняла, что падает, валится, ломая крылья — вверх. Там, в небе, уже разинута, как пасть, прореха в небесной ткани, как если бы след от реактивного самолета разошелся дырявым швом. И внутри горит не то прекрасный свет, не то трещит огонь печи, но Сашка не выбирает, она просто падает — в зенит.

— Безусловно, но я сам когда-то был шпионом и видел мужчин и женщин, убитых за то, что они кое-что знали... даже обрывочные сведения. Я уже давно отошел от этих дел, но до сих пор вспоминаю погибших.

…Не зеркало, в котором отражается ее куратор. Не мешок для абсолютного страха, не контейнер для неизбежности смерти. Она — не Фарит Коженников…

Дверь операционной отворилась, и из нее вышел врач в белом халате, забрызганном кровью.

Сашку подхватило вихрем, она закувыркалась, роняя перья. Ее стошнило, и, срываясь с губ, разлетелись золотые монеты — весело сверкая, переворачиваясь, как звезды в нарисованном небе, будто конфетти; чужой крылатый силуэт пронесся прямо под ней, коснулся, подтолкнул, подхватил и сразу выпустил, и направление гравитации поменялось.

— Кто из вас Пул? — устало спросил он.

Тошнота пропала, осталась ватная тишина в ушах. Падая с неба, Сашка медленно поворачивалась в воздухе, и когда ее лицо было обращено вверх — видела тень с большими крыльями, описывающую круги, сопровождающую ее падение. Потом ее повернуло лицом вниз, она увидела под собой лес и тонкую железнодорожную ветку с червячком ночного поезда на ней. Семафор горел зеленым, и блестели рельсы из-под снега, и притягивали, как бабочку притягивает огонь…

— Это я, — ответил Джексон, затаив дыхание.

Ее опять подтолкнули и подхватили, увели в сторону, изменяя траекторию, меняя судьбу. Сашка успела на долю секунды увидеть лицо машиниста за стеклом электровоза, бледное лицо с глазами как чайные блюдца. А потом ее поглотил снег.

— Она просила передать, чтобы вы успокоились... Именно так и сказала.

Поезд грохотал мимо, Сашка лежала, замерев, надеясь, что в сугробе никто не разглядит полумертвую девушку с огромными крыльями, а впрочем, если и разглядят — ничего страшного, спишут на пьяные фантазии. Плохо, что и поезд видится ей чередой символов и вариаций, колеса стучат — «распад, распад», и представляется катастрофа, вывернутые рельсы, вагоны друг на друге, как собаки во время случки…

— Как она?

Сашка погрузилась головой поглубже в сугроб. Запустила в себя лед и холод, вымораживая знаки и символы, заново превращая их в человеческие мысли. Затих стук колес, перестала дрожать земля.

— Об этом потом. — Хирург повернулся к Тайрелу:

Семафор переключился. Сашка с трудом встала, чувствуя, как проникает ветер под разорванную на спине куртку. Огляделась, будто кого-то разыскивая между стволами, но в лесу, кроме нее и пары снегирей, не было ни единой живой души.

— А вы наш второй пациент, Хоторн?

* * *

— Да.

Очень трудно найти телефон-автомат, особенно если для этого надо выбрести из леса пешком, по шпалам.

— Она хочет видеть вас.

— Да что вы такое говорите? — воскликнул Пул, вскакивая с кушетки. — Если она и хочет кого-то видеть, так ээто меня!

— Саша?! Сашка… Ты здорова? Где ты? Я шлю сообщения, звоню, а тебя нет на связи… — его голос звучал, будто сквозь вату, еще бы: десятки тысяч километров. Почти как до Луны. Странно, что ей вообще удалось дотянуться. Наверное, он очень этого хотел — ее услышать.

— Я предоставил ей право выбора, мистер Пул. Вообще никого не хотел к ней пускать, но она настояла. Один посетитель, и максимум две минуты.

— Что-то случилось? — он пытался говорить спокойно, как говорил на борту с пассажирами. — У меня вылет через полчаса… Просто скажи, что случилось?!

— Как она, доктор? — повторил Тайрел вопрос Джексона, но в голосе его прозвучали требовательные нотки.

От звука его голоса у Сашки слабели колени. Нельзя было молчать, нельзя мямлить, но о чем говорить тогда? У него вылет через полчаса, отменить не получится. Сотни людей на борту. А если сегодня, после этого разговора, где-нибудь над океаном у него дрогнет рука?!

— Вы сейчас выступаете в роли ее ближайших родственников?

Она стояла в старой телефонной будке на пустом заснеженном полустанке, и серо-стальные перья вертелись смерчем возле мокрых ботинок.

— Считайте как угодно, — продолжил Хоторн, — но это мы доставили ее сюда, и вы наверняка знаете, что дело касается правительственного задания.

— У меня разбился планшет, — сказала она, надеясь, что расстояние приглушит вранье в ее голосе. — Еле нашла будку, чтобы позвонить. Прости… не волнуйся. Счастливого полета. Свяжемся потом…

— Конечно, знаю. Два незарегистрированных пациента, никаких сообщений в полицию, никаких ответов на запросы о состоянии здоровья, потому что у нас нет таких пациентов... а у пациентов огнестрельные ранения. Очень необычная ситуация, но я не могу спорить с властями. Никогда не приходилось разговаривать с высшими чинами из разведки.

— Ты здорова?!

— Тогда ответьте на мой вопрос, пожалуйста.

— Все станет ясно в ближайшие двадцать четыре часа.

— Конечно, — сказала она, прижимая ладонь к заиндевевшему, в «звездочках», стеклу. — Прилетай.

— Что станет известно? — взорвался Пул. — Выживет она или нет?

* * *

Она добралась до института к вечеру, под конец растеряв все силы, и единственная мысль, тащившая ее вперед, будто на резине, была мысль о Стерхе. Она не могла дозвониться до него, что совершенно не удивительно, но сегодня вечером в расписании стояло занятие, а занятия Стерх по своей инициативе не отменял никогда.

— Откровенно говоря, я не могу обещать вам, что она не умрет, но мне кажется, мы устранили эту опасность. А ещё я не могу обещать вам, что она останется полноценным человеком и ее двигательный аппарат полностью сохранит свои функции.

Значит, подняться в четырнадцатую аудиторию. Значит, выслушать все, что он пожелает ей сказать… у него, наверное, накипело, он отыщет слова, которые заставят ее, возможно, заплакать от обиды и боли. Но Сашка не боялась разбирательств — докладную Стерх не напишет. Ругать и стыдить у него есть полное право, она обязана ему не просто жизнью.

Пул опустился на кушетку и снова обхватил голову руками.

Где сейчас была бы Сашка, если бы не Стерх? Там, где Захар и все двоечники, — в безвременье? В месте хуже смерти, в замкнутом кольце, где Сашка парит над разрушенной Торпой, как опереточный злой гений, и воспроизводит единственную идею — страх?

В холле общежития без звука работал экран под потолком: «Скорая» в сугробе, горящее дерево на проводах, полицейские, врачи, перевернутые машины. Сашка остановилась на пороге и вспомнила все кадры, что она видела здесь прежде: «Заткнитесь, падальщики…»

— Кэти, ох, Кэти... — всхлипнул он.

На экране девушка с микрофоном беззвучно кричала что-то в камеру, за спиной у нее догорал дом, а в глазах скакал нездоровый азарт: ее жизнь ненадолго наполнилась смыслом. Страх оставляет по себе эйфорию; Сашка коснулась экрана, зачерпнула узенький информационный поток: всего-то ей надо было узнать, сколько в Торпе погибших. Сколько — точно — жертв?! Но девушка не ответила, она поперхнулась на экране и закашлялась, чуть не выронив микрофон. Сашка отступила; разве дело в статистике. Узнает она точную цифру — дальше что? Стерх когда-то сказал: «Пока вы верите в ваше всемогущество, вы в опасности. И все, кто рядом, в большой опасности…»

Она вспомнила о Стерхе и уцепилась за эту мысль, как за спасательную веревку. Он мне поможет, думала Сашка, стуча зубами. Всего-то и надо провернуть обратно коротенькое временное кольцо. Работа над ошибками. А потом пусть ругает, бьет ее, пусть делает что хочет; до занятия пять минут. Три минуты. Две. Одна.

— Позвоночник? — холодно поинтересовался Тай.

* * *

— Значит, вы кое-что понимаете в подобных ранениях?

— Простите, Николай Валерьевич, я опозда…

За окнами было темно, и стекла казались плоскими черными зеркалами. Сашка стояла в дверях четырнадцатой аудитории, а на месте Стерха за преподавательским столом сидел Физрук, массивный, будто космический скафандр, и очень неуместный в этом интерьере.

— Скажем так: мне приходилось раньше бывать в вашей больнице. Нервные окончания после травмы...

— А где… — Сашка запнулась, в последние секунды пытаясь поверить, что недоразумение скоро прояснится.

— Николай Валерьевич Стерх, — сказал Физрук безо всякого выражения, — больше не будет преподавать у вас на курсе, Самохина.

— Если они будут реагировать, — кивнул хирург, — то она начнет поправляться через несколько дней. А если нет, то что я могу вам сказать?

Сашке показалось, что ее, как сверчка, насадили на булавку. Что флюгер над ратушей проткнул ей ребра — ни слова сказать, ни закричать, только хватать ртом вытекающий, исчезающий воздух.

Она хотела сказать «нет», «не верю», «ерунда», она хотела выкрикнуть: «Где он?!» Она готова была выйти из аудитории, досчитать до пяти и войти уже правильно, и увидеть Стерха на его обычном месте.

— Вы сказали достаточно, доктор. Могу я теперь увидеть ее?

— Я надеюсь никогда больше не слышать от вас «не буду» в учебное время, — равнодушно продолжал Физрук. — Если я предложу вам вымыть сортир после занятий, тогда отвечайте «не хочу», вы в своем праве. На занятии — пойдете и вымоете. Понятно?

— Вы не имеете надо мной власти, — шепотом сказала Сашка. — Вы не живой… даже не белковое существо. Без личности. Без памяти.

— Конечно... Давайте я вам помогу, вы сами перенесли довольно неприятную операцию. — Хоторн поднялся, с трудом сохраняя равновесие, и направился к двери. — Вы забыли костыли, — сказал хирург, протягивая их Хоторну.

— Перестаньте. Мне. Хамить, — сказал он с расстановкой. — Не в вашем положении самоутверждаться. Вы серьезно нарушили учебную дисциплину, были за это наказаны и устроили фестиваль в городе Торпа. Вас чуть не вывернуло наизнанку и не упаковало навеки в иррациональный карман. Не могу сказать, что я бы огорчился, но правила есть правила.

— Я только что решил больше не пользоваться ими, доктор, — ответил Тайрел. — Но все равно спасибо.

Сашка молчала. Четырнадцатая аудитория плыла перед ее глазами.

— Надоело спасать котят? — желчно осведомился Физрук. — Вы наконец-то поняли, кто вы на самом деле, что собой представляете и как будет выглядеть мир, который вы создадите?

Она мысленно досчитала до десяти. Сказала после паузы, совсем другим тоном, как прилежная девочка-школьница:

Сестра проводила Тайрела в палату Кэтрин, спокойно, но твердо заметив при этом, что время визита крайне ограниченно. Хоторн увидел Кэти, лежащую на кровати: пряди белокурых волос были спрятаны под операционной шапочкой, прекрасные черты бледного лица освещались мягким светом лампы, висящей у изголовья. Услышав шаги, Кэти открыла глаза, повернула голову и, увидев Хоторна, слабо махнула рукой, призывая его подойти поближе и сесть в кресло возле кровати. Прихрамывая, Тайрел подошел к креслу и сел в него, их руки как-то нерешительно двинулись навстречу друг другу и наконец встретились.

— Дмитрий Дмитриевич. Я все поняла и прошу прощения. Пожалуйста, давайте вернемся в «тогда». В первое занятие после каникул, когда я сказала «не буду». Я исправлю свою ошибку.

— Это не ошибка, — он с сожалением покачал головой. — Это реализация вашей свободы. Проявление фундаментального свойства Пароля коррекции не подлежит… И научитесь наконец принимать последствия своих поступков.

— Мне сказали, что с тобой все в порядке, — тихо промолвила Кэти, слабо улыбнувшись.

На улице Сакко и Ванцетти не светилось ни огонька. Четырнадцатая аудитория казалась мутным аквариумом с речной водой.

— Я вас не ругаю, и я вам не враг, — устало сказал Физрук. — Вы тонете в луже эмоций, вы мыслите человеческими категориями. Вы еще решите, чего доброго, что ваш педагог пожертвовал собой, чтобы спасти вас. Или придумаете, что некие конфликты на кафедре привели к досрочному увольнению статусного уважаемого сотрудника. Это не так. Николай Валерьевич не был ни человеком, ни даже материальным объектом.

— И с тобой все будет в порядке, — успокоил ее Тай. — Не сомневайся, майор.

— Был, — прошептала Сашка.

Она хотела сказать, что Физрук понятия не имеет, что значит «быть человеком», но грамматика сделала свое дело. В слове «был» не прозвучало ничего о Стерхе — кроме того, что он навсегда остался в прошлом.

— Как информационный объект, — ровно продолжал Физрук, — ваш педагог исчерпал свою необходимость.

— Ладно, Тай, ты сам держись.

— И это вы, — сказала Сашка, — его… вычистили? Стерли, как… устаревшую информацию?

— Нет, — сказал он спокойно. — Но все, что имеет начало, имеет и конец.

— Стараюсь... Джексон слегка расстроился из-за того, что ты не позвала его.

Сашка различала его силуэт, будто в песчаной буре — зыбкая, неясная тень, и на одну секунду ей показалось, что напротив сидит Стерх. «Я не знаю, как до вас достучаться, — сказал тогда Стерх, — как объяснить… как спасти вас, в конце концов…»

Она за одну секунду вспомнила первую их встречу у Стерха в кабинете, и как он кормил ее, первокурсницу, в ресторане, и расспрашивал о родителях. Она вспомнила полеты над Торпой, «работу над ошибками» и самую последнюю встречу, темный силуэт в небе над городом.

— Я очень люблю его, но сейчас у меня нет времени для этого очаровательного ребенка, тем более что я знаю, как он себя поведет. — Кэтрин тяжело дышала, говорила с трудом, но абсолютно четко. Она покачала головой, когда Хоторн поднял руку, пытаясь остановить ее. — Ведь именно такие решения учат принимать нас, офицеров? Мне кажется, ты пытался сказать мне что-то в этом роде, когда убили Чарли.

Сашку накрыло горем и яростью. Крылья, которые она никогда прежде не разворачивала в помещении, с треском вырвались из-под свитера, заполнили пространство за спиной и почти коснулись потолка; Физрук не шевельнулся. Наоборот: его зримая оболочка сделалась такой неподвижной, что, кажется, перестала вращаться вместе с земным шаром. Зато структура, которую он из себя представлял, развернулась, как крылья, явилась Сашке в полной мере — и тут же спряталась за зрачками-диафрагмами.

Он был гравитацией для всех слов, существующих, забытых и выдуманных. Тюрьмой, противостоящей хаосу. Он был системой грамматических законов — сила, запрещающая летать, но не позволяющая и падать. У Сашки перехватило дыхание, она не могла осознать в полной мере, что сейчас увидела — не хватало оперативной памяти.

— Может быть, я и говорил это, Кэти, но из меня плохой учитель. А тот офицер рассыпался в прах в Амстердаме.

Физрук переменил личину. Вместо алебастровой статуи перед Сашкой сидел теперь юный Дим Димыч, обаятельный, очень печальный.

— Но на этот раз ты не рассыплешься?

— Возьмите лист бумаги, изъявите понятие «потеря», а потом уничтожьте. Изъявите идею «вины», а потом добавьте отрицательную частицу. Все это — знаки и символы, тени великих смыслов, проекции прямые и обратные, в разной степени искаженные. А вовсе не то, что вы чувствуете.

— Вы понятия не имеете, что я чувствую, — сказала Сашка.

— Очень странно, что именно ты говоришь об этом, но я надеюсь, что не рассыплюсь. Я сейчас злой, Кэти, такой же злой, как и в Амстердаме... а теперь это касается и тебя... Почему ты спросила об этом?

Он устало покачал головой:

— Не просто имею понятие, я знаю в точности и могу смоделировать на тетрадном листе. Вы придаете человеческим переживаниям уникальность и ценность, которых в них нет, Самохина.

— Я сложила кое-что вместе, Тай, и испугалась...

Сашка почувствовала себя слабой, усталой и едва живой. Крыльев за спиной больше не было, холодный сквозняк пробирался под свитер сквозь рваные дыры, Сашке вспомнилась река на околице — и широкие черные полыньи, промытые течением.

За окном, глубоко в темной Торпе, гудела сиреной «Скорая помощь». Звук ввинтился в Сашкин мозг, как вой старинной бормашины: Же-еертвы, — выла «Скорая». — Же-ертвы…»

— Мы все напуганы, — мягко произнес Тайрел.

— На планете Земля, — заговорил Физрук тихо и веско, — почти восемь миллиардов обитателей. В проекции на время, хотя бы на условные сто лет, все они мертвы. А в проекции на ваше предназначение, Саша… Сингулярность — единая точка, вмещающая материю, информацию, гравитацию, инфляцию, вкус меда и таблицу умножения, и вообще всё. Прозвучав, вы сожмете Вселенную не в горошину даже — в математическую абстракцию… И при этом вы горюете о жителях Торпы?

Он снова поменял облик — из Дим Димыча сделался Физруком, но лихорадочные пятна на щеках никуда не делись. То ли он играл в эмоции, то ли разрешил себе им поддаться.

— Я испугалась за тебя... Когда вы с Джексоном вернулись в СанХуане из дома Саймона, ты изменился. Я не знаю причину, да, может быть, и не особенно хочу знать ее, но это что-то серьезное, что-то ужасное...

— Я лицемерю, — он кивнул, читая ее мысли. — Но не совсем. Мне вас жалко. Вашему куратору — нет… Я могу аннулировать вас как Слово. Вы перестанете существовать, сознавать себя, испытывать страдание. Но вы сами должны сделать этот выбор.

Под далекие завывания «Скорой» Сашка посмотрела на пол, на носки своих ботинок. Ей показалось, что она стоит на льду, на краю полыньи. И черная вода течет внизу, завораживая.

— Я потерял двух друзей, — раздраженно вставил Тайрел, — точно так же, как ты потеряла Чарли.

Сашка подняла взгляд на того, кто сидел напротив:

— И вы можете гарантировать, что я точно перестану себя осознавать… помнить. Быть, располагаться, длиться. Существовать…

Его зрачки-диафрагмы расширились.

— А потом, — спокойно продолжила майор, не обратив внимания на его замечание, — в отеле «Шенандо Лодж» ты получил сообщение по телефону. Я никогда не видела, чтобы так менялась лица, ты внезапно смертельно побледнел, а затем почти посинел, глаза горели огнем. Ты сказал, что это кто-то ошибся, но позднее — ты не знал, что я слышала это, — ты назвал Генри Стивенсу номер телефона в Париже.

— Что значит — «можете гарантировать»? Я вам что, ремонтная мастерская?

Фонари на Сакко и Ванцетти зажглись, мигнули и снова погасли: по всей Торпе пытались восстановить электричество.

— Это был...

— Я могу гарантировать, — сказал Физрук другим тоном. — Вы не умрете, поскольку не рождались. Перестанете существовать в настоящем, прошлом и будущем. Александра Самохина окажется единственной вашей проекцией — внятная завершенная история, хотя и короткая. А вас никто не станет оплакивать. Ваше исчезновение никого не сделает несчастным. Небытие, противостоящее бытию — единственная свобода, Самохина. Абсолютная.

Сашка нахмурилась, будто его слова были уходящим поездом, за которым надо бежать. Чтобы уцепиться за поручень. Догнать. Ухватить. Осознать смысл:

— Прошу тебя... Сегодня ночью ты как сумасшедший выскочил из ресторана, будто собирался убить шофера... Я бросилась за тобой, а когда подбежала к дверям, то услышала, как ты крикнул «нет!». Да, Тай, именно это ты и крикнул. И тут же женщина начала стрелять.

— И все ошибки, которые я сделала…

— Да, она начала стрелять, — сказал Тай, глядя Кэти прямо в глаза.

— …не быть — значит не ошибаться, — он кивнул. — Все ваши усилия, прыжки через голову, борьба, отказ и принятие, мотивированность, дисциплина… Обуза, Саша. Сбросьте.

— Почему вы раньше мне этого не говорили?!

— Это, конечно, была Бажарат.

— Я говорил, вы не услышали, — отозвался он с ноткой сожаления. — Потому что не были готовы.

Огни на Сакко и Ванцетти снова зажглись, непроглядные плоские окна получили глубину, как если бы осветилась темная сцена у самого задника. Под восстановленными фонарями хлопотали пустыми ветками липы; Сашка вдруг заново осознала, что все происходящее реально, что Физрук прав, а Фарит, как ни странно, ошибся. Дорога, приведшая Сашку в Институт Специальных Технологий, подошла к логическому завершению.

— Да.

— И прекрасно, — сказала она шепотом.

— Подойдите ко мне, — он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил секундомер, спортивный, судейский, кажется, даже знакомый Сашке по занятиям физкультурой на первом курсе. Физрук открыл его, как медальон, и поманил Сашку пальцем.

— Ты знал, кто она такая, не так ли? Я имею в виду, что ты знал ее раньше.

Она не двинулась с места не потому, что в последний момент вздумала сопротивляться. Нет, решение было принято — но подошвы приклеились к полу.

— Я только посмотрю, — сказал он тоном педиатра, припрятавшего в рукаве готовый шприц.

— Да.

И Сашка пошла к нему, огибая стол, за которым столько раз занималась — разговаривала — молчала со Стерхом. Физрук поднялся, надвигаясь на нее, как гора:

— Подбородок вверх…

— Ты хорошо ее знал?

Луч света полоснул по глазам и ослепил ее, и Сашка облегченно выдохнула, надеясь, что сейчас этот луч растворит ее и смоет, и ни о чем не придется беспокоиться. Но зрение вернулось через несколько секунд. Сашка по-прежнему стояла посреди четырнадцатой аудитории, а Физрук с секундомером на шее нависал над столом, склонившись над большой спортивной сумкой. Что там в сумке внутри, Сашкины слезящиеся глаза не могли разобрать.

— Что-то не так? — пробормотала она, когда молчать стало невыносимо.

— Думал, что хорошо, но ошибся.

— Мне нужна воля Глагола, — отозвался он подчеркнуто спокойно, — а вы предъявляете человеческую реакцию с ноткой истерики…

— Нет! — Сашка дернулась.

— Извини, Тай... Ты ведь никому не говорил об этом, да?

— Это не упрек, — он шарил по дну своей сумки. — Это факт. И с ним придется что-то делать…

Он отыскал в сумке и положил на стол книгу — толстую, в жесткой слепой обложке, с библиотечным штампом-наклейкой:

— В этом не было необходимости. Сейчас она не та, кем была, и между ею прошлой и нынешней нет никакой связи.

— Раньше пятого курса я эту тему никому не давал, но нам с вами, похоже, отступать некуда. Открывайте.

Сашка, сжав зубы, развернула книжку на первой странице. На середине желтоватого листа помещалась единственная колонка выпуклых символов, мелких, как помет божьей коровки.

— Ты в этом уверен?

— Читать надо пальцами, — Физрук испытующе на нее поглядывал. — Как шрифт Брайля. Только не в строчку, а в столбик. И закрыть глаза, в идеале завязать. Пробуйте.

Сашка зажмурилась. Снова открыла глаза. Почему-то коснуться этой страницы в первый раз оказалось очень трудно.

— Абсолютно. Ее мир — это долина Бекаа, а я знал ее совсем в другом мире, не имеющем ничего общего с этой долиной.

— Физиологически будет неприятно, — тихо сказал Физрук. — Но это вам сейчас нужно. Это заглушит внутри вас человека, как бабочку в морилке. И тогда вы реализуете вашу свободу, Пароль.

Сашка положила указательный палец правой руки на верхний символ столбика.

Захотелось отдернуть руку.

— И в этом добром мире была прекрасная жизнь, твоя яхта скользила по волнам от острова к острову, а закаты были тихими и спокойными.

Она вспомнила лицо Ярослава, сжала зубы, крепче прижала палец и повела по линии символов вниз.

* * *

— Да.

В общежитии ее ждали. Весь первый этаж был освещен, хотя на столах и на полу у плинтусов во множестве имелись прогоревшие свечи. За окном спортзала, подвешенная в птичьей кормушке, покачивалась большая упаковка мороженого, чуть припорошенная снегом. Аня Бочкова протирала салфетками внутренность морозильной камеры.

— Привет, — сказала Сашка.

— Телефонный номер в Париже помог как-нибудь?

— Привет, — Андрей Коротков приглашающе махнул рукой. — Неслабое начало семестра. Почти сутки без света, все разморозилось к хренам…

— Предки жили без холодильников, — меланхолически заметила Юля Гольдман. — Зачем, когда зима?

— Надеюсь, что поможет, мне этого очень хотелось бы.

Лиза, стоя лицом к зеркалу, поднимала и опускала руки с гантелями. Спортивная майка открывала плечи и руки. Под белой кожей со штампом на предплечье ходили мускулы. Сашка поймала взгляд Лизы в отражении — цепкий, жесткий, непроницаемый.

Кэтрин внимательно посмотрела на его уставшее лицо, глаза, наполненные болью и злобой.

— Сашка!

Она обернулась. Костя, осунувшийся, с красными больными глазами, казался старше своих лет:

— Что он… они опять с тобой сделали?!

Она могла бы сказать: потерпи немного. Скоро все изменится, но не так, как я когда-то мечтала. Не будет мира без страха и смерти, но не будет и Сашки Самохиной.

— Саша, — сказал Костя, всматриваясь в ее лицо. — Чем я… чем мы можем тебе помочь?

— Все нормально, — сказала она, глядя, как ложится снег на упаковку мороженого за окном. — Заберите эту штуку из кормушки, насыпьте семечек.

Лиза со звоном опустила гантели на стойку:

— Тебе не надо было выделываться. Сама нарвалась… «Не хочу, не буду», в нашем детском саду за такое выставляли на табуретку голыми в тихий час…

Она сочувствует мне, подумала Сашка. Хотя и злорадствует. Но сочувствует больше; Сашка огляделась, пытаясь запомнить лица однокурсников, будто мысленно складывая выпускной альбом.

Никто из них никогда ее не вспомнит.

— Ты права, — сказала она Лизе. — Я нарвалась… но вопрос практически решен.

И она поднялась на третий этаж, а рюкзак с книгой Физрука оттягивал плечи, будто мешок с камнями.

* * *

— О Боже, бедный, несчастный человек. Мне так жаль тебя, Тай... И давай не будем больше говорить об этом.

Рельефные символы на странице были холодными, горячими, ледяными, обжигающими. Они то кололи булавкой, то подергивались, как пойманные насекомые. Два или три раза палец прилип к странице, и пришлось отдирать его ножом и все начинать сначала.

Первые несколько столбцов Сашка одолела на чистом упрямстве, на привычке к невозможным упражнениям. Шарф, которым она завязала глаза, сделался мокрым, будто под ливнем. Она интуитивно чувствовала, что учебник Физрука поможет ей, и не ошиблась.

— Я ценю твои чувства, Кэти... Лежа здесь, после того что с тобой случилось, неужели ты еще можешь думать обо мне?

— Конечно, — с улыбкой прошептала Кэти все более слабеющим голосом. — Это лучше, чем думать о себе, не так ли?

Предательство Ярослава. Судьба Стерха. Ураган в Торпе, жертвы на Сашкиной совести — все, что давило на нее и не давало вздохнуть, понемногу теряло значительность. Потрясения и катастрофы становились тенями, смутными и чужими. Сашке казалось, она уходит все дальше и дальше по тропинке из рельефных знаков, оставляя позади лишнее, пустое, бессмысленное.

Тайрел наклонился вперед, погладил Кэти по лицу, и их губы, подавшись навстречу друг другу, встретились.

Она оставила за спиной Ярослава, Егора и Костю. Забыла Лизу, будто и не встречала ее. Вспомнила на минуту маму — только затем, чтобы покрепче забыть. Все, кто был с ней рядом в Институте, кто мучил и спасал ее, превратились в массовку у дальнего пыльного задника: не разобрать голосов и лиц.

Только Фарит никуда не делся. Он не желал отставать, тень его шла по пятам, Сашка не видела его, но чуяла и торопилась закончить работу. Сегодня она убежит от Фарита. Вот единственный путь от него убежать.

— Ты так красива, Кэти, очень красива.

Ближе к утру она увидела свет под повязкой на глазах. Перестала мыслить словами и образами. Впервые за много часов ощутила гармонию — как тишину за миг до великой музыки.

Потянулась вверх, мысленно пробила чердачные перекрытия и крышу общаги. Посмотрела на Торпу, разворошенную как муравейник: город-проекцию, город-призрак, город-фразу. Замерла, втягивая и усваивая дополнительные смыслы, прислушиваясь к изменениям внутри себя, но в этот момент произошел почему-то сбой — прогресс остановился. Новая информация прекратила поступать.

— Это звучит лучше, чем «мужественная», коммандер. Дверь палаты открылась, и на пороге появилась сестра. Она деликатно кашлянула.

Пришлось прерваться и вернуться. Увидев свои руки, Сашка поняла, что физическое тело предало ее: кончики пальцев темнели, будто прищемленные дверью (был в Сашкином детстве такой неприятный опыт). Пальцы перестали транслировать информацию — исколотые, обожженные и отмороженные.

— Блин, — сказала Сашка шепотом.

— Вам пора уходить, — напомнила она. — Самая красивая пациентка нашей больницы должна отдыхать.

На часах было шесть утра. Уже светились окна первого этажа, выкладывая тени на снегу под общагой, уже скрипели и постукивали там, внизу, тренажеры, уже пора было выходить на пробежку. Еще бы немножко — и она бы справилась, еще несколько часов — и она явилась бы к Физруку не девчонкой в горе и страхе, а Глаголом в повелительном наклонении, тем, кто решает судьбы, начиная с собственной.

— Готова поспорить, что вы говорите это каждому, кого оперируете, — предположила Кэти.

Она не испытала даже раздражения. Если физическое тело протестует, надо усмирить его, лучше всего — мышечным усилием, спортом.

Сашка вышла в морозное утро, выбралась на едва очищенную полоску брусчатки и побежала по ней, как шарик по желобу.

— Если бы я так поступала, то слишком часто говорила бы не правду. Но сейчас я говорю искренне.

Торпа жила, шевелилась, выползала на улицы, Сашка слышала отдаленные голоса и, кажется, даже мысли: по городу ползли панические слухи. Кто-то до сих пор не мог связаться с родственниками, потому что рухнули наземные телефонные сети и сотовая связь. Говорили, что в магазинах ужасные очереди и стремительно пустеющие полки, и нет в продаже ни макарон, ни туалетной бумаги. Сашка слышала отдаленный страх, как стук колес ночного поезда, идущего из точки А в точку Б.

Потом добавился тонкий звук, как дребезжание ложечки в подстаканнике. Сашка поняла, что это боль: ее руки сперва замерзли и потом согрелись, пальцы вернули чувствительность, а значит, можно закончить работу.

— Тай?

Только вернувшись в общагу, она обнаружила, что ходила на пробежку в футболке и тонких штанах, и странное — босиком. Сдвинув брови, оценила цепочку босых следов по коридору — и тут же отвлеклась. Учебник на столе притягивал ее, как свет притягивает мошку. Сашка огляделась в поисках шарфа либо еще чего-то, чтобы завязать глаза…

На подоконнике в комнате лежали толстые варежки для лыжных прогулок, Сашка остановила на них взгляд. Долго смотрела, пытаясь понять, откуда они взялись и для чего понадобились. Малиновый узор на светло-сером, крестики, листики, олени; Сашка вспомнила, что варежки нужны ей, чтобы чистить снег. Сегодня, в воскресенье, Антон Павлович должен вернуться из санатория.

— Что? — спросил Хоторн, поднимаясь.

Мысль была, как удар большого колокола перед самым лицом. Сашка отшатнулась посреди пустой комнаты. Посмотрела на варежки, потом на свои руки. Пальцы саднили и ныли.

— Используй Джексона, пусть он будет твоим полноправным помощником. Он умеет делать все то же самое, что и я, но делает это гораздо лучше.

Сашка прошла в ванную, сунула руки под кран и только тогда, в зеркале над раковиной, увидела, что глаза у нее и так завязаны — вероятно, она и на пробежку выходила в таком виде.

Целый месяц Антон Павлович провел в санатории, и все это время Сашка проведывала дом, вычищала снег во дворе и проверяла проводку. И, разумеется, обещала навестить старика сразу по возвращении.

— Да, конечно, я так и сделаю.

Время дискретно. С момента Сашкиного бунта и наказания прошло два дня… Или уже три? Здесь случился разрыв во времени, и началась другая жизнь. Вернее, закончилась.

Держа опухшие пальцы под струей холодной воды, Сашка попыталась вспомнить: а почему она, собственно, решила, что Антон Павлович все знал и обманывал ее? Если рассуждать логически… точнее, если искать оправдания… он мог подумать, что Ярослав и Сашка уже все обсудили. Что Сашка посчитала вполне естественным, что Ярослав женат… В конце концов, для множества людей это ничего не значит…

— Это отвлечет его от мыслей обо мне.