Стук каблуков затих вдалеке, и Вика чуть не плюнула начальнице вслед. Девушка тщательно намылила руки до локтей и начала чистить ногти щеточкой. Это успокаивало, к тому же обработка рук никогда не бывает лишней перед работой с пациентами. Виктория пробежалась по назначениям животных стационара. Все стабильны, смена обещала быть легкой, но утренняя выволочка безнадежно испортила настроение. Дверь приоткрылась, и в помещение заглянул охранник Арут:

Не успеваю я затеряться в мыслях, Скок опять болтает – спрашивает, как, по-моему, в этом году пройдет луковое состязание. Никогда не дает мне чересчур задуматься.

– Твое оно будет, Скок. Стопроцентно твое.

– Э, прости, Вика-джан! Я пытался ей объяснить, что это шютка у нас такая, да она и слушать не стала. Нехорошо получилось, да!

Он бесспорный чемпион, лук убирает целыми ведрами. Кроме самого первого года ни разу не проигрывал. А все потому, что мы стырили несколько банок из фестивального шатра до того, как Скок начал. Скок весь первый ряд заплевал.

Виктория ловко поймала пачку сигарет, которую бросил ей приятель, спрятала в ящик стола и незаметно стерла слезинку из уголка глаза:

Кто-то, может, и в толк не возьмет, кому охота становиться чемпионом графства Карлоу по поеданию зеленого лука? Ну, никто – даже в Карлоу – с таким желанием не рождается, но никогда не знаешь, в чем окажешься талантлив. Если уж тебя все равно будут звать лукоедом, так чего б не стать в этом деле лучшим.

– Все нормально. Вали отсюда, черномазый! А то хватятся, что на посту нет – тоже втык получишь!

– Они, между прочим, в этом году приз дадут больше, чем раньше, – могут поэтому, не знаю, профессионалы подтянуться, – Скок говорит.

– Профессионалы-лукоеды?

Пожилой армянин подмигнул ей и исчез за дверью. А в груминг-салоне, любимом проекте Марго, уже кипела работа. Костя крепко держал Жорика. Пес намеревался спрыгнуть со стола при первой же возможности. Мужчина тайком вдыхал тонкий запах духов Маргариты. Она стояла совсем рядом, такая сосредоточенная на работе и в то же время радостно-оживленная. Марго щебетала что-то про учебу на курсах грумеров, но Костя потерял нить повествования. Ему просто нравилось слушать ее голос. Внезапно женщина замолчала и вопросительно посмотрела на него.

– Есть ребята, которые только этим и заняты: у них железные желудки, они галлонами подсолнечное масло хлещут и червей едят. Или даже стекло. Кто-то из таких может заявиться.

– Эм-м-м, да, что? – ответил Константин невпопад, страшно смущаясь. К счастью, Маргарита, кажется, и не ждала от него ответа. Она резко сменила тему:

– Сомневаюсь.

– Константин, а почему вы носите очки? У вас такие красивые глаза.

– Рад, что ты за меня, Фрэнк, и как только заполучу ту пачку бабла себе в лавин[93], сразу вручу ее тебе.

Бедный Костя окончательно растерялся:

– Пинту выставишь – и ладно.

– Очки? Да знаете, я не переношу линзы. Ну и привык, со школы еще.

Умолкает на минуту. А затем достает из кармана склянку и протягивает мне.

– Да нет, я имела в виду – почему вы не сделаете лазерную коррекцию? В двадцать первом веке живем как никак. Сейчас исправить можно очень многое, – задумчиво подытожила женщина и сразу, по своему обыкновению, сменила тему:

– Этот тебе миссис Э-Би дала? – спрашиваю.

– Так, почти закончили! Сейчас мыться-сушиться и верну вашего малыша в лучшем виде!

– Недешево досталось.

– Ты это купил?

Маргарита подхватила Жорика под мышку, и йорк – неслыханное дело – тихонько зарычал. Костя начал жалеть, что не надел на питомца намордник. На худой конец, можно было завязать мордочку обычным бинтом, но это же добряк и трусишка Жорик! Кто бы мог подумать, что стрижка и окрашивание настолько ему осточертеют. К счастью, до укусов дело не дошло. Через пятнадцать минут Константину вручили благоухающего шампунем и причесанного йорка, в котором он с трудом узнал Жорика. Его шерсть была ярко-розовой.

– Ты слыхал, сколько женьшень стоит. Высший класс. От него аж мертвые клетки отрастают обратно.

Тут у меня вдруг возникает вопрос: почему он ни разу не просил меня полечить ему нос, раз для него это так важно? И тут он вываливает то, вокруг чего круги наматывал все это время. Порошок для носа он от миссис Э-Би не просто получил – он его купил. Гаденыш все наши деньги высадил на эту склянку. Мои тоже отдал. Вытянул конверт из моего рюкзака, пока я был с Розой на кузне. Не-бля-вероятно.

– Это что, бантик? Но Жорик же мальчик! – только и смог выдавить Костя.

– Она тебя поджидала, – говорю. – Небось джонсоновская детская присыпка в корейском стиле.

Марго лучезарно улыбнулась:

– Оно уже помогает. Я тебе верну, с походом, как только из долгов вылезу.

Да ё-моё. Впервые в жизни привалило денег – и вот оно уже кверху брюхом. У нас, похоже, всего пара фунтов на руках. Дальше едем молча. Вдруг налетает зверская вонь силоса. Надеюсь, Скоку в нос это говно шибает хорошенько. Смотрю на него – хоть бы хны. Вот же дубина. Чтоб как-то уравновесить эту блядскую несуразицу, пляж обязан оказаться лучшей тусой во вселенной.

– Конечно, мальчик, но мне нужно было сделать фото! Вы простите, розовый цвет просто самый популярный. Спасибо вам огромное!

Одинокой тропой идти

Если б открыла ты сердце своеИ впустила бы свет моей любви…[94]

Маленький йоркшир выглядел подавленно, словно мог мыслить человеческими категориями и чувствовать себя глупо. Константина захлестнул обжигающий стыд, как будто он предал друга ради девушки. «Но ведь это собака, и он нисколько не пострадал», – старательно успокаивал себя Костя по пути к машине.

Насчет хора ангелов небесных не знаю, но вот в этом варианте послежизни мне достался личный музыкальный автомат. Каждый такт музыки, что хоть раз залетал мне в уши, доступен мне – руку протяни, из всех возможных источников, со всех сторон. То вот только что Роджер Миллер, “Король дорог”, а то вдруг налетает Дуэйн Эдди, тащится сорок миль по дурной дороге[95].

– Не грусти, Жоркшир, – мужчина потрепал песика по голове и снял с него дурацкую заколку с бантиком. – Всегда можно вернуться к нашей фирменной армейской стрижке. Шерсть у тебя растет быстро.

Жорик в ответ только вздохнул, с тихим ворчанием устраиваясь на сидении поудобнее. Хозяин продолжал беседовать сам с собой:

У парней сейчас какой-то клятый хип-хоп орет в машине, но слышу я не только этот звук. Я ловлю стук сердец этих двоих и треньканье – нервы у Фрэнка в руках, стук-постукивает пальцами себе по коленке. Не в ритм никакой музыки из радио, выстукивает песенку тревоги, что у него на уме. Каждая его мысль, как чирканье спичкой, гонит сигнал ему по рукам, мышцы напрягаются, как эластичные ленты, а затем сжимаются и разжимаются пальцы, падают молоточки, поднимаются и снова падают. Тебе, может, кажется, что ты одинокой тропой идешь, Фрэнк, но знал бы ты… Как говорил мистер К., открой свое сердце – поймешь, что я готов пройти ту тропу с тобой.

– Сейчас отвезу тебя домой и поеду к твоим сородичам. Ничего личного, не подумай, только работа. Прибылые пальчики убрать у двух малышей. Поздно, конечно, спохватились, им уже месяц, ну да ничего.

Еще один звук мне слышен – ясный, как колокольчик: это дорога поет под колесами. Словно все эти годы, что провел я, латая выбоины, насыпая гравий и накатывая битум, словно память об этом возвращается ко мне через звуки колес при их встрече со шкурой земли. Только так я это могу объяснить.

Константин не считал себя сентиментальным, но, увидев четыре черно-подпалых комочка в коробке, невольно расплылся в улыбке. Все йорки для него были «Жориками», поэтому он тепло относился ко всем собакам этой породы.

Помню, видел по телевизору программу об аборигенах – про их умение петь друг другу, как добраться с одной стороны Австралии до другой, разные звуки значат то гору, то реку и где ее переходить. Даже где похоронены люди. Тогда я не разобрался, что к чему. А вот теперь понимаю, что способов нарисовать карту столько же, сколько есть на свете людей. Путь, какой я сейчас держу, ближе к правде того, как мы странствуем, – по трассам чувств и желаний.

Как я уже говорил, это может быть последним моим путешествием. Как тот старый волк, зверь, что бежит по собственным линиям – маршрутами, тропами, ничего общего с картами и границами. Почувствую ли я это, когда подберемся мы к последней точке моей, к середке истории, моей истории? Или Фрэнка? Будет ли то конец?

– Сложно поверить, что у них будет серебристая шерсть, как у мамы, – заметил Костя, и заводчица охотно включилась в разговор:

Пока я был жив, иногда размышлял: чем все это увенчается, когда тушка испустит дух? Для кого-то след в мире – это его работа: изобрел человек что-то, или написал книгу, или дал имя свое небоскребу или мосту. Из того, что останется после меня, я имени своего не дал ничему – за вычетом жены и детей.

– Да, интересно смотреть, как они перецветают. Но это позже, месяцев в пять, все уже будут у новых хозяев, надеюсь.

И все же, бывало, еду на танцы, навещаю инвалида, привязанного к дому, – и горжусь поверхностью шоссе у себя под колесами, будто это произведение искусства. Потому что это мы с ребятами ровняли обочины на той же неделе, а может, годами выглаживали этот самый участок дороги. На скорую руку работа никогда не делалась, справедливости ради добавлю, а все неспешно да прилежно.

– Достаньте, пожалуйста, тех, что с лишними пальчиками, – попросил Костя.

Катился я по той дороге и думал себе: вот на что ты кладешь свои дни, и ничего в том стыдного. Что-то добавляешь к каждой поездке теми трассами и шоссейками. Колеса и ноги, а то и, бывает, копыто или лапа – всем им можно странствовать, размышляя о том, куда направляются они, и нисколечко не замечать гладкости дороги, которую они выбрали. Разговоров не оберешься, только когда неполадка случается.

Постороннему человеку щенки могли показаться одинаковыми, но женщина безошибочно вытащила двух мальчишек из коробки. Константин довольно кивнул:

Наверное, жизнь человека продолжается в людских умах: вот тот незримый след, который оставляешь. Многим я буду памятен целительством, а то и вообще об этом человек не задумается, как только шагнет за порог. Что б там ни было у меня в руках, оно несло кой-какое облегчение людям. И прочим созданьям. Помню, лечил как-то раз лошадь, в скверном она была состоянии – ужасные ветры в брюхе. Леди Барроу. Прекрасная зверюга, мускулистая, в хороший день выше своего роста прыгала. Вышел я тогда из ее стойла, а она лежит мирно, и я подумал: это животное имеет столько же понятия о том, что сейчас случилось, сколько и я. Странное дело, я тогда лучше почувствовал, каково это – быть животным. Как ласточка пролетает половину света белого и обратно в то же самое гнездо под тем же самым карнизом. Так, будто есть в нас инстинкт дома, а натура наша – дом всякой твари. Моим инстинктом дома было целительство.

– Пальчики без сустава, держатся на одной коже. Никаких следов не останется, уберем под местной анестезией. Сможете подержать их?

Я получил от отца нечто редкое. Вопреки себе самому в конце концов исполнил свое обязательство – передал дар. Но вот поди ж ты, а теперь и не могу сказать, есть ли он у Фрэнка и кем Фрэнк постепенно станет. Он весь в узлы вяжется. Может, та история с Летти и с тем, что тогда случилось, подложила ему свинью. И это не считая Берни и его двух пенсов во всем этом.

Хозяйка только усмехнулась в ответ:

В мыслях о том, что я по себе оставил и чем буду памятен, трачу время впустую. Не буду я памятен никак – ну или почти никак. Не на первом ли ряду мне досталось место в последней-распоследней главе… как она там называется, та, которая после конца? Эпилог. Вот он, эпилог в развитии. Кто ж откажется? Мне везло, пока жив был, – и покойник я везучий: ускользнул из деревянного ящика в само дерево.

Эта маленькое деревянное узилище даровало мне освобождение, какого я сроду не переживал. Если удастся сбежать из него, придется решать, куда податься и что делать дальше. Похоже, теперь все в руках у Фрэнка. Одно скажу: к чему б ни вела вылазка эта, второе пришествие, я готов двигаться этой тропой.

– Да уж справлюсь, поди. У меня ведь раньше ризены жили, а эти так, не собаки – одно название…

Если б открыла ты сердце своеИ впустила бы свет моей любви…

Константин обработал последний шовчик защитным спреем и аккуратно убрал инструменты и препараты в сумку-укладку. В голове вертелось: «Может, рассказать ей про салон Маргариты? Хотя не, она сама ризеншнауцеров тримминговала, думаю, йорков тоже сама стрижет».

– Отличная работа, – заводчица прервала его размышления, – задержитесь еще на минутку, пожалуйста. Посмотрите этого щенка. Видите, какой маленький? Родился нормальным, а теперь вот отстает в росте.

У Кости в руках крошечный йорк чихнул, и у ветеринарного врача похолодело в груди. Он передал щенка хозяйке и аккуратно открыл ему пасть, подсвечивая фонариком. Да там и без фонарика все было ясно.

“Бодега Чудси”

– У него расщелина неба. Волчья пасть.

Скок заставляет нас искать выкрашенный в синий с белым дом, в саду перед ним целый выводок гномов, а также грот. Как только я замечаю кивающую нам Деву Марию, Скок резко сворачивает влево. Выкатываемся на дорогу, которая постепенно превращается в узкую аллею с высокими обочинами и густой травой, ширины в ней – на одну машину. Дальше едем мимо купы деревьев, за ними мелькает синева моря. Чумовая дорожка, ни за что б по такой не поехал. Выкатываемся на площадку, где уже стоит парочка машин, и Скок объявляет, что мы на месте. Для мощной толпы, которую он обещал, тут как-то тихо.

Хозяйка ахнула и развернула щенка к себе:

Прямиком на пляж дорожки никакой нету, поскольку там, где мы встали, склон довольно резко обрывается вниз, но Скок замечает тропу, которая ведет назад в деревья. В ту сторону указывает и деревянный знак, на нем надпись краской “Бодега Чудси”. Проходим мимо груды черных мешков для мусора и ящиков с пустыми бутылками. За деревьями оказываемся прямиком на каменистом пляже. Для начала – ни звукоусилителей тут, ни огней, ни полуголых танцующих. С ходу кажется, будто оказался в тайной нахаловке. Длинный деревянный сарай с косой крышей из гофры, стены наклонные, вокруг всякая недостроенная хрень, здоровенный островерхий шатер типа как на Диком Западе, бельевая веревка с полотенцами на ней. Не разберешь, что к чему крепится. Дальше виднеется грузовой контейнер, какие-то палатки и бытовка. Откуда-то несет дымом барбекю.

– Да вы что!

– Прямо-таки пляж Бондай[96], блин, – Скок мне.

Он, конечно же, пытается делать вид, будто все так и задумано, да только ясно, что нет. И я все еще дохера злюсь на него из-за денег.

Константин хотел заметить, что всех новорожденных надо проверять на наличие врожденных дефектов, но женщина была искренне расстроена, и вместо пустых упреков он решил обрисовать ситуацию:

– Да уж конечно. Скорей Бейрут.

Никакой тусовки не видать – одни объедки от какой-то вечерины. Может, что-то тут и происходило, да уж закончилось. Скок двигает к двери сарая, зовет хозяев. Голос изнутри что-то ему отвечает. Внутри сарай просторней, чем могло б показаться, и устроен как бар: куча всякого из плавника свисает с потолка, коряги, всякие плакаты, дорожные знаки. Экипирован он неплохо, есть даже бильярдный стол в дальнем углу, и какой-то крендель там как раз укладывает шары.

– Часть пищи попадает ему в дыхательные пути. Пока он питается материнским молоком, проблема не так заметна, но стоит ввести прикорм, как станет хуже. У него уже может быть пневмония.

Парняга за стойкой расплетает какую-то сеть, представляется нам.

– Как дела, ребята? Чудиссеем меня звать, Чудси.

Хозяйка поджала губы и нахмурилась, потом спросила:

Мы киваем, тоже называемся в ответ. С виду Чудси этот настоящий хиппан: длинная борода, седые волосы стянуты назад, и, может, еще байкерский дух такой – из-за джинсовой безрукавки и кучи татух.

– Нашли сюда дорогу. Это самое трудное.

– Что вы посоветуете? Само собой, с кобелем этим мы больше не вяжемся. А с малышом-то как быть?

– До тебя никого с именем Чудиссей не встречал, – Скок ему.

– Ну когда-то меня звали Эггменом[97]. Поди знай, что к тебе присохнет на всю жизнь, верно? Может, женщина, а может, и имя.

Вопрос был на самом деле непростой. Большинство заводчиков безжалостно выбраковывало щенков с волчьей пастью, но рекомендовать эвтаназию Костя был не готов.

– Точняк. Короче, мы тут познакомились кое с какими женщинами в Балликалле, – Скок ему. – Они сказали, тут сегодня вечеринка намечается?

Женщины? До меня доходит, что Скок имеет в виду миссис Э-Би и Розу.

– Надо оперировать. Я знаю хирурга, который за это возьмется. Но прежде надо сделать рентген челюсти, чтобы понять, насколько сильное расхождение костной ткани. И рентген легких. Если есть аспирационная пневмония – ставить зонд для кормления и курс антибиотиков…

– Промашка вышла, – Чудси ему. – То было в пятницу. Толпа из Утрехта. И потом еще один мужик приезжает прямо с парома, устраивает нереальный фейерверк по всему берегу. Пикассо небесный.

Костя продолжал рассказывать, но чувствовал, что он плохо говорит, неубедительно.

Предполагалось, что вечеринка будет на все выходные, но кого-то сгребли по дороге сюда с кучей колес, и местный стражник предупредил Чудси. Почти вся толпа двинула на рейв, который бразильцы устроили под Ардмором[98]. И опять мы упустили пароход. Приперлись в такую даль, а тут уже все кончилось. Вечно со Скоком все наперекосяк.

Дружок наш Чудси говорит, дескать, оставайтесь с палаткой, если хотите, только прибраться надо бы на пляже и в прилегающей роще. Предлагает нам пару стаканов домашнего сидра, и мы выходим на улицу. От столов открывается вид на воду. Мощно так бьются волны. Если просто сесть и пялиться, вид классный.

– Проволочные стяжки сблизят края расщелины, и можно будет ушить мягкие ткани…

– У тебя бывает такое чувство, будто кто-то другой твою жизнь живет? – говорю, как только мы устраиваемся. – Твою настоящую жизнь?

– Ты о чем?

Женщина строго посмотрела на ветеринарного врача и прервала его:

– Мы опоздали. Вечеринка уже прошла. Ты просадил все деньги, мы даже не успели от них удовольствие получить. А теперь согласился прибраться за кем-то, чтоб мы могли тут палатку поставить? Все как в дурацкой песне кантри. Должно было бы…

– Операция поможет?

– Да блин. Нет никакого “должно было бы”. Наслаждайся всем как оно есть.

С учетом того, что тут ничего не происходит, я считаю, что нам надо закругляться и ехать домой сегодня же. Вижу, что Скока здешний дух к себе тянет, но он соглашается, что, может, лучше бы вернуться к дому Рут пораньше.

Этого Константин обещать не мог.

Уходит в тубзик в бытовке, а Чудси как раз сдает фургон задом как можно дальше. Закидываю к нему несколько мусорных мешков, следом запихиваю ящики. Спрашиваю Чудси, откуда у него все это, он рассказывает, что получил от дяди в наследство несколько акров. Начинал со старого сарая и потихоньку городил этот шалман. По неведомым причинам власти к нему не лезут. Кто-то стоит здесь лагерем подолгу, а кто-то приезжает и уезжает. Чудси выручает каких-то денег с выпивки, и все довольны.

– Иногда происходит повторное расхождение в процессе роста и требуется очередная операция. Но есть масса успешных случаев!

Возвращаюсь, Скок тем временем разжился для нас парой куриных ножек. Беру рюкзак с Божком, ставлю его на скамейку рядом. Не то чтоб я пытался как-то вписать его в компанию или что-то типа, но все-таки. Тут такое место, что можно дохлого кота усадить, выдать ему пинту и соломинку, и никто глазом не моргнет. После кормежки у Розы я не очень-то голоден, но сидеть тут и жевать куриную ногу расслабляет. Поевши и попивши, Скок извлекает здоровенный косяк.

– Жуть мощный, – говорю, выкашливая легкие.

– Спасибо, я подумаю.

– Кто-то забыл тут пакет дряни, – он мне. – Парняга с бильярда мне дал чуток.

Костя торопливо продолжал:

– Ты б полегче, тебе еще за руль.

– Хирург, про которого я говорил, Воронцов, у него своя клиника. Он возьмется оперировать бесплатно, опубликует потом статью о вашем случае. Вам надо будет только оплачивать расходники и ухаживать за щенком.

Но Скок передумал: он теперь руками и ногами за то, чтобы зависнуть. Считает, я все еще мог бы попробовать выяснить насчет женщины, которую Батя искал. Не понимаю, с чего он эту тему поднимает, я про это не заикался с тех пор, как мы уехали от Розы.

– Я от этой затеи отлип, – говорю. – Оставлю в покое ту тему.

– Ты – что?

– Спасибо, я позвоню.

Его не на шутку заклинивает – говорит, это для меня типично. Стоит мне только подойти к чему-то поближе, как я сдаюсь. Врубаю, блин, задний ход на полную скорость. Я не понимаю, чего он так завелся. Не то чтоб я без двух минут что-то там выяснил. Если и было что в Лениных байках, с Розой я особо не продвинулся.

Константину недвусмысленно указывали на дверь. В машине он положил руки на руль, не заводя мотор, и прижался к ним лбом.

– Если б ты задал поиск в интернете по фамилии “Кайли”, – он мне, – в этом графстве и глянул бы, есть ли…

– Надо было забрать щенка и самому вырастить. Леха бы его прооперировал, а Жорик воспитал.

– Кого?

Ветеринар ехал домой и вспоминал слова, которые часто слышал от друзей и старших коллег:

– Кайли. Летти Кайли.

«Мы не можем спасти всех».

– Ты откуда это имя взял?

– Когда ты пошел в тубзик у Розы, она мне сказала, что, если ты спросишь, ту женщину звали Летти Кайли.

«Ты сделал все, что мог».

– Но я же, блин, не спрашивал, правда?

«Ему просто не повезло».

И тут он мне выкатывает по полной программе: мне надо выходить из зоны комфорта, что бы это ни значило; мне надо все выяснить – ради Бати; может, у меня есть дар и если мы отыщем ребенка, еще одного сына, станет проще смириться с тем, что Берни – женщина. Он очень убедителен.

Божок все еще рядом со мной, лицом к морю. Я смотрю туда, куда смотрит он.

Проблема заключалась в том, что Костя всегда считал, что сделал недостаточно, что можно было сделать больше. А осознание того, что всем помочь нельзя, никак не улучшало настроение после потери очередного пациента.

– Ты почему не спросишь его, чего он сам хочет? – Скок такой.

Может, от дыма, может от еды это, а может, вечерний свет так ложится на воду, или все вместе, но я всю свою сосредоточенность устремляю к Божку.

“Что думаешь, Бать? Хочешь, чтоб я нашел эту Летти Кайли? Или, может, скажешь мне сейчас, был ли у тебя ребенок? Сын, дочка?”

Глава 24

Если прислушаться, покажется, будто волны говорят “да”, когда бьются о берег, и “не”, когда откатываются. “Да” отползает в “не”, покуда не превращается в “дане-даввнуу-давввнушш” и вроде слышится “давай, ну же”. Нет у меня ни сил, ни воли спорить со Скоком. Хер с ним, останемся на ночь.

– Есть у тебя соображения вообще, как ее найти? – спрашивает, закидываясь сидром. – Ту дамочку.

Хотя у Кости больше не было суточных смен, оставлять Жорика одного на целый день ему не хотелось, поэтому он, как обычно, привез питомца к маме перед работой.

Мужчина старательно делал каменное лицо, слушая ахи-охи по поводу экстравагантного вида песика.

Что-то в этой фразе напоминает мне, как Матерь треплется о шурах-мурах Ричи Моррисси. Непотребство какое-то.

Ярко-розовая шерсть привлекала внимание, что и говорить: на прогулке с любимцем Костя устал объяснять, что Жорик – мальчик, тем более кастрированный, а потому никаких щенков у него быть не может. Вера Николаевна подхватила йорка на руки и отнесла в комнату бабушке. Костя, улыбаясь, слушал их разговор:

– Знаешь эти программы по телику про семьи и усыновление, всякая такая лабуда? Матерь с Берни от них прутся, – говорю.

– Глянь-ка на Жоржика! Точь-в-точь как Тишка, когда борщ на себя опрокинул.

– И?

– Для тех программ постоянно проверяют всякие церковные архивы, чтоб отыскивать людей.

Костя не помнил Тишку – белоснежного метиса болонки. Тот погиб от парвовирусного энтерита[25], не прожив и двух лет. К сожалению, тогда прививки от «олимпийки» еще не вошли в массовый обиход, да и как лечить заболевших собак никто толком не знал. Кто-то пытался отпаивать водкой с яйцом, кто-то – слабым раствором марганцовки. Девять из десяти собак умирали, несмотря на все усилия.

– Она могла замуж выйти и сменить имя.

– Ага.

Бабушка, самостоятельно управляя коляской, выкатилась из комнаты, и Костя наклонился, чтобы обнять старушку. Валентина Петровна строго посмотрела на внука:

Вспоминаю, что видел в тех программах женщин, которые отказались от детей, и все это хранилось в тайне. Часто никаких записей в церковных книгах не оставалось вообще или они были поддельные. Это же сколько церквей по всему графству нужно прошерстить. Может, сотни. Имя ее болтается у меня в голове, но оно бессвязное, бессмысленное. Летти. Кайли. Пусть Скок и рассуждает насчет разных вариантов того, что мы б могли поделать, мне кажется, оно за пределами наших возможностей. Никогда мы ее не найдем.

– Как считаешь, мать твоя была в курсе? – спрашивает Скок.

– Ты пошто собаку изуродовал, а? Нет, ну парня покрасить в розовый цвет! Кость, а может ты из этих… ну, про которых по телевизору. Ты нам с матерью сразу скажи, если что, чтобы мы внуков-правнуков не ждали, не надеялись зря. И девушки у тебя нет…

Об этом я пока толком не думал. Или о том, что она по этому поводу чувствует. Если она не в курсе, будет мне еще одна заморочка, с которой придется разбираться.

– Понятия не имею.

Костя покраснел до ушей и выпалил:

Надо отлить. Иду в тубзик, голова кругом.

– Ба, что ты несешь! Я же тебе рассказывал про Марго!

Бабушка недовольно хмыкнула:

В бытовке очень чисто. Может, потому что туалетом тут и женщины пользуются. Две кабинки. Куча сообщений на стенах. Не всякое обычное говно, какое в мужских сортирах бывает. Скорее всякое странное – вроде того, что Мосси пишет на своих открытках Матери. Надо развесить их в туалете дома. Будет на что смотреть. Задумываюсь о Розе, ее бане и прочей лавочке. Вычурные уборные – как вам такое? Видать, есть в этом какой-то смысл: мы тут немало времени проводим, так чего ж не обустроить все поинтересней.

– Как же, помню. Еще одна фифа, как Нинка твоя. И где только находишь таких, а? Одно утешает – на фиг ты ей сдался, может, обойдется и на этот раз.

Что это у нас тут на двери?

Константин нахмурился:

НЕ ВСЯК, КТО БОДЯЖИТ, ПРОПАЩИЙ[99]


– Бабуль, она совсем не такая, вот увидишь! Ладно, я побежал.

* * *

Или… бродяжит? Ага, бродяжит.

Косте действительно не терпелось попасть на работу. Прошло почти десять дней с тех пор, как Алексей передал ему новообразование на гистологическое исследование. Поместить двухкилограммовую опухоль в формалин целиком не удалось, поэтому образцов было несколько. Трое суток ушло на обезвоживание и обезжиривание тканей, затем Костя вручную готовил парафиновые блоки. Даже когда он ушел на выходные, работа не остановилась: лаборантки должны были подготовить срезы на микротоме и приклеить их на стекла. Теперь осталось только окрасить их и исследовать. После обеда Костя закружился на стуле. Губы сами собой расплывались в счастливой улыбке. Он схватил мобильник и набрал Алексея:

ЗРЯЧИЕ ЗРАКИ ВРАКИ
ЗРЯТ И ВО МРАКЕ[100]


– Леха, привет, не занят? – на заднем фоне был отчетливо слышен детский плач, и Костя торопливо добавил, – я могу позже набрать, тут не срочно!

* * *

В этот не очень врубаюсь.

Из трубки бодро закричали:

– Стоять! Кость, я не тебе, говори, давай, не ломайся. Максимус просто срыгнул, а Лора сейчас лихорадочно уничтожает улики. Честное слово, если бы у меня щенок так блевал, я бы побежал проверять на дивертикул пищевода, но Катя говорит – это нормально. Знаешь, она у меня молодец, – Лешин голос мечтательно потеплел на последних словах, и Константину стало неловко вторгаться в чужую идиллию. Однако сказал «а» – говори «б», и Костя поспешно озвучил новости:

ПРОРВА ТРУДА, ДА ВСЁ БЕЗ РЫБКИ ИЗ ПРУДА


– Гистология Найды готова. Та метиска, которую ты оперировал под утро. Лех, это фиброаденома! Доброкачественная оказалась, слышишь?

* * *

– Да ладно! – тут же выпалил Алексей и сразу поправился. – В смысле, я так и знал, что это «добро», уж больно легко она от брюшной стенки отделилась, округлая опять же.

Это точно.

– Я оформлю заключение, ты когда швы снимаешь?

А ЧТО, ЕСЛИ СРЕДСТВО ОТ РАКА
ОКАЗАЛОСЬ ЗАПЕРТЫМ В УМЕ ЧЕЛОВЕКА,
КОТОРОМУ НЕ ПО КАРМАНУ ОБРАЗОВАНИЕ?


– Через три дня придет на прием, посмотрю. Собака оказалась злющая как черт, скотина неблагодарная. Но хозяйка обрадуется, еще как. Спасибо, Костян. Отбой.

* * *

Леша прижал к себе крохотного сынишку «столбиком» и пустился в пляс по квартире. Рыжая такса решила, что хозяин повредился умом, поэтому прыгала рядом, лаяла и прищипывала мужчину за джинсы, призывая к порядку. Из ванной выглянула Катя, замотанная в полотенце:

Тут пришлось задуматься на пару минут. Может ли что-то оказаться запертым у тебя в уме и ждать своего часа? Оно либо там есть, либо его там нету. Некоторые рисунки на стене – довольно художественные. Один и на потолке имеется – рука Божья тянется, известно чьего авторства. Но навстречу ему тянется не человек, а осьминог. Смешно.

– “Врач, исцелися сам”, – произношу вслух. Такое Батя говаривал, залив в себя сколько-то выпивки. Может, под этим “исцелися сам” имел в виду кого-то еще. Нечистая совесть? Задам этот вопрос Божку, когда выйду отсюда. Надо записать на стенке.

– Ле-е-е-ш! У вас все нормально? – крикнула она, не выключая душ.

На умывальнике странное с виду мыло. В нем обрывки водорослей. Свое мыло делают. Живут на пляже. Люди вот так отключаются от всех сетей, умеют идти своим путем. От мыла пахнет травами, а также морем. Вся эта тема с запахами и с блядским тем порошком, какой миссис Э-Би дала Скоку. Может, мел, подкрашенная вода, но Скок-то верит – на четыре сотни фунтов у него вера. Может, все сводится к тому, во что веришь, во что верят люди вокруг. Если Берни исходно верил в то, о чем мне только теперь рассказал, могло ли оно оказаться мощнее того, во что я верил насчет себя и дара? В себя я верил недостаточно крепко.

– Все прекрасно, любимая, мойся спокойно.

Выхожу на улицу, а там свет оказывается слишком резким; будто сто лет прошло с тех пор, как я зашел в бытовку. Сколько-то времени даю глазам привыкнуть. Стою, пытаюсь вспомнить, что я там прочел только что, но в голове пусто.

Звонит мой телефон. Берни.

Алексей встал у окна. Он вспоминал ту ночь, когда к нему на хирургию привезли собаку, истекающую кровью. Стыдно признаться, но он решил, что на каталке труп. Крупная метиска, обмотанная какими-то тряпками, лежала неподвижно, ее глаза глубоко запали в орбиты, а язык, показавшийся из приоткрытой пасти, был абсолютно белым. Потом собака судорожно вздохнула, и Леша закричал:

– Ты где?

– Аня, ко мне! Капаем!

– Со Скоком уехал. А вы где?

Тут же сам бросился ставить собаке катетер в вену и рявкнул на подбежавшую с раствором Анну:

– Пока еще в Лондоне.

– Через грелку подключай, температура не определяется.

Ну конечно, я и забыл.

Анестезиолог взглянула на него так выразительно, что Алексей примиряющее поднял руки вверх и добавил:

– Как дела?

– Анна Сергеевна, ты лучшая, без сопливых скользко и все такое… Бестолковый хирург пойдет поговорит с владельцами, а ты пока подними ей давление ради всех собачьих богов.

– Айлин выносит мне мозг. Непотребные тела в непосредственной близости. Иисусе слезный, эти ее язвы на ногах.

Потом был сложный разговор с хозяйкой. Женщина была в истерике и твердила только одно:

– Матерь при тебе? Дай ей трубку.

– Я не могу ее потерять, спасите Найду!

Возникает Матерь. Задвигает насчет какого-то парка, где они гуляли, и насчет магазинов. Радует ее слышать. Когда она переводит дух, я спрашиваю, не упоминал ли Батя кого-то – какую-нибудь подругу из Уэксфорда, с которой он утратил связь.

– Нет. У него была родня в Балликалле, и вроде все. Я у Айлин заберу три пары туфель. На нее не лезут, у ней щиколотки разнесло.

Алексея интересовали детали, а их-то как раз было не добиться. Хирург понял только одно – женщина считает всех ветеринаров убийцами и принципиально против любых оперативных вмешательств. Опухоль на молочной железе у Найды начала стремительно увеличиваться после очередной течки. Тогда хозяйка только скорбно вздохнула – онкология не лечится, теперь уж сколько проживет. Но образование продолжало расти. Кожа натянулась, опухоль размером с голову младенца имела солидный вес, и приходилось подвязывать ее самодельными бандажами. В ту ночь произошло страшное – собака разгрызла мешающую ей опухоль, повредив крупные кровеносные сосуды. Кровь хлынула рекой, и хозяйка помчалась в ближайшую круглосуточную клинику.

В операционной Алексей заявил:

– Судя по всему, у вас дела в порядке. А вот еще насчет места под названием Глен-что-то-там.

– Ань, есть такое понятие – операция отчаяния. Это когда все риски зашкаливают, но без хирургии – гарантированный каюк. Вот как у нас сейчас. Хуже ей точно не будет, попробуем.

– Гленби?

Гигантская опухоль отделилась на удивление легко. Алексей удалил все нижние пакеты молочных желез, и теперь его волновало только одно – как закрыть дефект. Кожа просто физически не могла стянуться. Аня бормотала:

– Гленби, говоришь? – переспрашиваю на всякий случай.

– Алексей Петрович, у нее не кровь уже, а вода. Переливание нужно!

– Мы там ездили на тарантасах. Лошадям в ту пору подгузники не подвязывали, это я тебе точно скажу. Медовый месяц у нас там в Керри был.

Алексей мрачно посмотрел на ассистентку:

Голос ее доносится будто издалека, но она всегда трубку держит в полумиле от уха – от рака бережется.

– Где я возьму донора для собаки такого размера? Если у тебя в подсобке не сидит молодой и здоровый ротвейлер или азиат, то давай по существу.

– А ты чего спрашиваешь? – говорит. – Какие у тебя планы?

– Тогда пусть хозяйка ищет Перфторан[26].

– Никаких. Мне пора, батарейка садится.

Леша закончил рисовать что-то на собаке маркером и цокнул языком:

– Не сердись на меня, что я Берни вывезла немножко проветриться.

– Ань, ты хоть знаешь, сколько он стоит? Да и откуда в жопе алмазы… точнее, перфторан в аптеках города N? Лей что есть из коллоидов, пульс стабильный, продержится. А вот кожи кусочек в аптеках не купишь.

– Я нет. До скорого.

Похоже, она вообще без понятия.

Аня с интересом наблюдала за работой хирурга, не забывая, впрочем, следить за показателями мониторов.

Из грузового контейнера на другой стороне дорожки появляется женщина. Забыл спросить у Чудси, что это было изначально. Женщина идет ко мне.

– Привет, ты, должно быть, Фрэнк.

– Поворотный лоскут?

Откуда, блин, она знает, как меня зовут?

– Да, возьму с колена и паховая складка – смотри, закроет без натяжения.

– Вы кто? – спрашиваю.

Говорит с легким акцентом.

– Повезло им, что к вам попали, – искренне заметила Анна, и ее врач без тени смущения ответил:

– Я Мила. Скок сказал, вы тут на ночь останетесь.

Блядский Скок. Она ему по всем статьям подходит: постарше, длинные волосы, смазливая. Даже в мешковатой футболке и шортах сходу видно, что тело у ней убойное. Немудрено, что Скок так, блин, рвется остаться.

– Это точно!

– Я скоро приду, – говорит.

– Шик.

Перед тем как вернуться к столу, захожу в шалман, беру у Чудси две банки. У бильярдного стола гоняют шары какие-то женщины. Откуда эти люди тут берутся?

Найда пережила операцию. В клиническом анализе крови эритроциты упали до критического уровня, но Алексей надеялся на лучшее. И не зря – уже через несколько дней собака свирепо рычала на ветеринара, когда тот пытался обработать швы, ела с аппетитом и сама спускалась по лестнице. Но радоваться за пациентку хирург не мог. Найда успешно восстанавливалась после массивной кровопотери, а швы заживали, и в то же время собака могла погибнуть от развития опухолевого процесса. Новость, которую сообщил Костя, означала, что все усилия были не напрасны. Зловредная метиска еще поживет с хозяйкой, а может быть, даже придет к нему на удаление матки с яичниками, когда полностью восстановится. У Алексея словно гора с плеч упала.

– Что-как? – Скок мне, когда я приношу напитки к столу.

– Познакомился с твоей новой подругой.

Катя подкралась к мужу со спины и поцеловала в плечо.

– В смысле?

– С блондинкой.

– Кто звонил?

– С Милой. Она вписалась в контейнер на все лето. Там внутри все оборудовано.

– Костя. Принес благую весть, надо бы ему премию выписать. Кстати, я в пятницу обещал отвезти его на лазерную коррекцию. Решился наконец, представляешь?

– Ты там уже побывал?

– Как в пятницу? А нас с Максом кто к педиатру отвезет? Нет, я, конечно, сама могу за руль сесть, но мелкий ведь будет плакать всю дорогу, да и там без помощи тяжеловато.

– Нет. Мы просто поболтали.

Алексей хлопнул себя по лбу. Как он мог забыть? Изобразив для жены жестами извинительную пантомиму, он перезвонил другу:

– Поэтому ты и хочешь остаться.

– Костян, тут такое дело. Насчет пятницы. У меня тут накладки. Может, домчишь на такси?

– Не только поэтому. Мне правда кажется, что стоит попробовать найти эту Летти Кайли. И люди тут, типа Чудси, они шарят в местных делах. Подскажут, с чего начать.

– Понял, тогда увидимся уже после отпуска. Да, десять дней. Я бы вышел раньше, но в микроскоп пялиться мне первое время нельзя будет, сам понимаешь. Давай, на созвоне.

– Она даже не ирландка.

Константин положил трубку, философски подумав, что женатые друзья – потерянные друзья, и это нормально. Он стал вспоминать, кого еще можно попросить сопроводить его в клинику – врач настоятельно рекомендовал приехать с родственником или другом.

– У нее подруги ирландки. Они все морской хренью увлекаются, экологией. И вдобавок хорошенькие.

С той минуты, как Скок произнес ее имя, я никак не могу бросить о ней думать. Летти Кайли. Имя, фамилия. Никак теперь не забыть. Из-за того, что имя есть, все делается настоящее. Даже если Скок лапшу мне по ушам развешивает, лишь бы с этой подругой замутить, оно меня все равно зацепило. Была же у Бати какая-то причина расспрашивать Розу о Летти. Теперь у меня есть ее имя, и это теперь на мне. Кто-то должен ее знать. Какие-то записи где-то в архивах должны сохраниться.

Глава 25

Выходит Чудси, Скок спрашивает, не встречались ли ему случайно какие-нибудь Кайли. Это он только ради того, чтоб меня умаслить.

Костя несколько раз пролистал свою записную книжку в телефоне, после чего встал и направился в стационар. Дверь была открыта, но мужчина деликатно постучал пальцами по косяку, прежде чем войти. Вика оглянулась и привычно скрестила руки на груди. Она неприветливо буркнула:

– Нисколько не знакомое мне имя.

– Чего тебе?