Любой человек рано или поздно задумывается о том, как пройдет его «последний раз» с кем-то. Ведь это то, что останется после тебя, это самая яркая черта, которая подводится под отношениями, которые иногда бывают длиною в жизнь или что-то возле того. И вспоминается все: запахи, одежда, вкус слов, соль фраз, сладкие минуты молчания, процеженный ненужными фразами час времени. И сегодня для него последний раз — сказать, что уезжает. А для меня последний шанс промолчать или что-то понять. Когда остается последний час, хочется сделать его каким-то нежным, хотя ты знаешь, что самое лучшее — это как всегда. И никогда больше.
Он вошел, надушенный Armani и с диском в руке. Это и был его последний раз. Не знаю почему, но я была уверена, что там и есть рассказ, который он стер, и, может быть, даже больше, какое-нибудь откровение, что-то такое, что многое перевернет. И заставит заплакать или засмеяться. Когда ты подводишь черту, на кону остается вся жизнь. И больше всего на свете захотелось закричать: «Черт с ним, с тем, что там и чего там нет. Черт со всем, потому как Бога рядом с нами точно нет».
Он сел и просто смотрел на меня, готовый вот-вот рассмеяться.
Когда мне плохо, я тоже смеюсь.
— Не хочешь купить мою машину?
— Это то, зачем ты меня сюда позвал?
— С ума сошла? Нет, просто спросил. Все-таки Mazda 6, пробег маленький. И потом, тебе я смогу ее почти подарить…
— Скидка десять процентов?
— Язва.
— Нет, пока гастрит. Как Жанна?
— Не знаю. В целом мы с ней порознь сейчас. Мутит с каким-то владельцем чего-то там ОАО. Ты же не хочешь о ней говорить.
— А ты?
* * *
— Не хочешь — не отвечай. — Я пристально смотрела в его глаза.
И все-таки мы можем сто раз на дню врать себе, что друг друга не знаем.
И вот сейчас стало страшно за почти семь лет этого притворства, за столько упущенного времени, когда мы чего-то боялись, все время оттягивали момент искренности. Искали нужного стечения предлагаемых обстоятельств. Отворачивались, засыпая. Отклоняли вызовы и играли, прекрасно осознавая, что завтра так и останется завтра и минута абсолютного открытия так и не наступит.
Романович молчал. Если через несколько дней какая-то груда железа умчит его за тысячи километров, это никак не изменит того, как мы общались, стоя рука об руку и держа расстояние между собой в сорок тысяч километров. И что бы я сейчас ни сказала, это уже не важно. Потому как иначе будет больнее. И еще больше сдавит грудь. Все-таки мы где-то немного и местами понимаем друг друга. И тогда не надо слов, не надо сжимать костяшки пальцев, чтобы цепями молчания повязать этот воздух, липкий от мерзости бытового и красоты нашего момента, чтобы опять заполнить его доверием к теплу нежных слов. И надо было что-то сказать о себе, чтобы он запомнил меня в момент последней встречи.
— Я в следующем году буду к Соловьеву во ВГИК поступать.
— И зачем тебе все это надо?
— Не знаю, наверное, есть что сказать. Да и вообще, кто кроме меня поедет покорять «Уорнер Бразерс»?
Я рассмеялась то ли над собственной самонадеянностью, то ли над казусностью ситуации.
— Я тебе писала, звонила. Ты не отвечал.
— Да какая теперь разница.
Он говорит, что мне не верит. Но как можно не верить человеку, ответ которого ты знаешь наперед того, как поставил вопросительный знак в конце предложения? Легко. Оказывается. У нас не было шансов — те, что были даны, Романович подарил Жанне в виде машины, я всунула в руки работе и мелкому флирту, никто из нас не решился задать сакраментальный вопрос «А ты любишь?», боялись получить ответ «нет», но еще более «да», потому что тогда надо было бы что-то менять, кого-то бросать и действовать, а каждому из нас до поры до времени было комфортнее сидеть на месте в тягостном ожидании звонка. Действительно, что говорить — случайный секс не длится несколько лет, но вот мы пропустили тот момент, когда надо было ставить все точки на цифре 7, а нам больше нравились закорючки и бесконечные знаки препинания. Я ставила точку, он ставил точку, а потом случай текущей ручкой обращал все это в многоточие. Мы не были готовы к сотрудничеству в прояснении ситуации, а, может, Романовичу было глубоко наплевать на меня. В конце концов, он был с Жанной, а не со мной, и, расставшись с ней, предпочел мне столицу вин и духов. Такова жизнь.
Мы долго говорили о Жанне и Кирилле, о том, сколько гадостей натворили, больше молчали и обсуждали старых друзей. Меньше ели заказанный как воспоминательный раритет «Цезарь», а больше глотками осушали чашки с фруктовым чаем. И где-то между этими глотками и были воспоминания, поставившие прошлое выше и значимее настоящего, потому как через минуту НАС уже не будет. Никогда.
Он в последний раз вез меня домой. Мы разворачивались на Новинском, и он отдал мне диск, без надписей, рецензий и аннотаций. А это значило, что завтра он уже будет в других часовых поясах.
И «наши самолеты в небе разминутся»
[14]…
Мы хранили жизнь под замками собственной глупости,
в спешке набирая 112
В машине играла Robert Miles «Children» и кондиционер морозил воздушными струями. Те щекотали нос. Телу было до противного приятно. И холодно. Я рассказывала, как пыталась приготовить ванну в электрическом чайнике — не вышло. И, как всегда, не менее грустной мелодией запел мой белый телефон.
— Когда ты рядом, у меня постоянно звонит телефон. Тебе не кажется, что это какой-то знак? — копаясь в сумке под кодовым названием «Бермудский треугольник», спросила я Алека.
Метромост, полночь, огни, душный запах тополей и фреона.
— Я еду сзади тебя, остановись! — сказал в трубку, может, пьяный, а может, нанюхавшийся Макс.
— Алек, не поворачивай, езжай дальше, и если что — еще быстрее.
— Что такое, можешь объяснить?
Романович был почти раллист, ездил умело и быстро.
Мы обогнали в шахматном порядке несколько впереди идущих машин. Последний раз мы так гоняли на стрит рэйсинге
[15] в 2003 году, когда надо было за два часа отметиться во всех детских садах сначала Зеленограда, а потом СЗАО. Руководствуясь азартом, мы превышали допустимую скорость в три раза, давали волю беспечности, смазывали границу дозволенного. И выиграли бутылку шампанского «Асти Мартини» за риск. А потом пили из пластиковых стаканчиков прямо за рулем. И снова гнали, иногда расплачиваясь с гибэдэдэшниками, ведь их хлеб — наши штрафы. Еще чуть-чуть, и они будут принимать кредитные карты к оплате. Поверьте.
Телефон зазвонил опять.
— Хочешь поиграть? Ты первая девятнадцатилетняя девочка, которая решилась на это. Уважаю. За это уважаю, — тут трубку перехватила сестра:
— Маш, остановись, поговорить надо! Ты пойми — он просто боялся, что на него лягут подозрения из-за наследства! Никто никого не убивал. Это твое больное воображение.
Я опять скинула, с каждой секундой мы ехали все быстрее и быстрее. Я повернулась к Алеку и посмотрела на него кукольными глазами. Беззвучно игнорируя его незаданный агрессивным тоном вопрос: «Что за херня?»
И сзади были номера. И слева было недоумение.
— Это тот, с кем ты спала и кого ты не стала читать? — он поднял левую бровь и скривил губы, поглядывая на мои трясущиеся руки.
— Какая теперь разница?
— Разница большая. Я могу остановить машину, — он держал руку в готовности осуществить переключение с пятой на первую…
— Какой ответ тебе нужен, чтобы ты нажал на газ?
— Честный.
Алек отпускал газ. Я следила за его коленкой. Миллиметр за миллиметром… Еще немного, и он нажмет на тормоз. Совсем чуть-чуть.
Закололо возле солнечного сплетения.
* * *
— Да. И дело не в маленьком члене.
Я не чувствовала скорости из-за закрытых окон, звонящего телефона и той скупости чувств, которая есть в этом мире. Говорят, мы живем в постоянно изменяющемся текстовом пространстве. Так оно и есть.
— Ему нечем заняться, кроме как подрезать тебя?
— Хочет со мной поговорить.
— Ну, так давай остановимся и поговорим.
Я подняла волосы и показала Алеку синяк возле лба:
— Уверен, что стоит?
— Хер с тобой, золотая рыбка! Что же творишь-то, маленькая? — Романович довел спидометр пусть не до оргазма, но до ста шестидесяти секунд за пятнадцать.
И вот мы уже начали ехать на все деньги. Пролетели на красный свет. Я со своим продюсерским образованием пыталась подсчитать бюджет этой поездки, складывая сплошные с обгонами.
У нас было несколько вариантов свернуть до первого ДПС. Ближайший мы проскочили.
— Надо было свернуть направо на Удальцова, — ругнулся Романович. — Скажи спасибо, что полный бак залил.
Мы ехали прямо, не сбавляя скорости.
Я положила тыльную сторону ладони на его коленку. Он начал ерзать бедром, молча уговаривая обойтись без прикосновений.
Спустя еще полминуты тихо произнесла:
— Спасибо.
— Чего спасибо, он еще сзади…
Он был страшно зол, его одолевала ярость от возрастного незнания, что делать в таких ситуациях. Мой и его Armani слились в запах погони.
И вот развилка: если повернуть налево — приедешь к Гоше, Первому меду и Тропаревскому парку, направо — заправка «Юкос», на которой из протеста заправлялись мои знакомые после ареста Ходорковского. Тонкими пальцами Романович включил левый по-воротник и начал перестраиваться в другой ряд.
Мы готовились повернуть на Островитянова, но в последний момент Романович со скрипом вывернул руль и мы пронеслись прямо, набирая обороты.
А сзади послышался визг тормозов, скрежет и стук железа. В боковое зеркало я увидела брызги галогена и искры от удара о бордюр. Макс не успел среагировать и оказался посередине, а точнее носом в каменной глыбе тоннеля. Я резко закрыла окно, не хотелось слышать стоны людей и милицейских машин. Вот теперь я точно не знаю, что сказать. И надо ли говорить?
Несколько секунд прошли в оцепенении.
Увиденное завораживает. Пугает. Потом ты ищешь слова. Жалости, извинения, оправдания.
За нами устало следовал джип.
— Это тоже за тобой? — спросил Алек, грубо и скрупулезно проговаривая каждое слово.
— Нет. Как думаешь, они погибли?
Романович не удостоил меня ответом, пусть на этот раз он не мог просто отклонить вызов или стереть sms.
Нестерпимо молча мы двигались в направлении области и притормозили где-то за тридцать километров по Киевскому шоссе. Алек даже не колыхнулся, не испугался, не произнес ни слова. Как будто выполнил очередной заказ. Обычно в непредвиденных обстоятельствах люди теряются, а он как по мановению волшебной палочки четко следовал указанному кем-то сверху маршруту. Я хотела дотронуться до него, но не могла. Чувствовала, что вот он — катарсис.
Однажды мы с друзьями играли в пантомиму на автостоянке, я сидела на теплом капоте и кричала догадки. Я оказалась кока-колой со льдом и лимоном.
Вышли двое ребят. Один из них, виляя хвостом, подошел к вымышленной барной стойке, а другой нес воображаемый поднос.
— Что пить будете? — посмотрел на часы.
Первый актер этого почти немого кино страшно возмутился:
— Как что? В дневное время?
И тут же кто-то из вымышленных зрителей закричал:
— Кока-колу.
А я добавила:
— Со льдом и лимоном.
Кока-кола со мной всегда — я давлю соломинкой лимон на дне стакана. Мякоть забивает трубочку, а сама корка отдает горечью. Последние глотки всегда неприятны — когда растает лед.
Наша с Романовичем история покрывалась толщей льда. Было горько — как будто я съела всю цедру целиком.
Романович нажал на разблокировку дверей.
— Выйди из моей машины. Раз и навсегда. Выходи, — холодным и суровым, все больше похожим на Макса голосом, он произнес это с такой пронзительной чистотой. Начало закладывать уши.
На нем была майка Moschino. Больше ничего не помню. И голос. Как лед в палатке с мороженым. Такими словами я буду наедине с собой характеризовать нашу последнюю встречу.
Сумка не хотела закрываться. Телефон молчал.
Не глядя в сторону Алека, я открыла дверь и сквозь узкую щелочку просунула правую ногу. Затем левую…
И покинула его жизнь, продолжив свой путь по обочине, погружая в пыль ногти, стуча каблуками.
Никто этого не слышит.
Я видела, как он проехал мимо меня, я знаю, что он не оторвал взгляда от зеркала. Потом, наверное, закурил, несмело выдыхая дым маленькими клубами в последнюю московскую ночь. Во Франции все курят.
Связь: только я и вышка «Билайн»
Почему-то начала вспоминать слова с буквой «ч». Печаль, лачужка, черствый, черника, прочтенный, черт.
Я села на дорогу и заплакала, это были смешанные слезы — счастья, что все это закончилось, и бешеного сожаления. Мне казалось, что на моей спине две татуировки «самолет» и кладбищенский крест. Я не знала, остались они живы или нет, но знала, что я не остановилась и не поверила, и не поддалась на переговоры. В Израиле есть железный закон — не идти на переговоры с террористами. Я бы поучилась у их спецслужб, у меня в Тель-Авиве живет много знакомых.
Странно, еще полчаса назад были мысли о том, что однажды мы с Алеком проснемся и посмотрим на карту мира, взгляд упадет на Калифорнию, сфокусируется на Лос-Анджелесе. Мы переглянемся.
— Не…
— Не…
Втихаря возьмем билеты, попрощаемся друг с другом, а потом окажемся в соседних креслах на большой высоте. И пусть толстый негр, сидя в небоскребе Mirax, озвучит: «Двое сумасшедших русских едут в Голливуд». И я сниму фильм, и Романович его увидит и наконец поймет, что против вируса лжи есть лекарство, и это отнюдь не «Коделак».
Я стояла на обочине, редкие машины проносились мимо с огромной скоростью, где-то были видны светящиеся окна деревенских покосившихся домиков. Не было звезд, тело застыло в ожидании дождя.
Руки крепко держали галографически переливающийся замкнутый круг откровений. Он не помещался в сумку. В тот момент, когда нас больше не было, мне не нужны были слова, я не хотела ничего объяснять, потому как в любой ситуации была бы дурой. Наступило бы либо сожаление о мыслях и чувствах, бессмысленно потраченных на человека, который этого не стоил, либо расплата за то, что еще много лет назад мы не смогли соединить наши тела, выраженные точками в неведомом пространстве, одной простой прямой. К пальцам прилила кровь, вены наполнились желчью и горестью, а искомые слова были разделены на две неровные и острые половинки и спрятаны в сумку — думала, я положу в ящик стола и прикрою школьными фотографиями.
Я шла натертыми на каблуках ногами, шелестя свежим гравием. Вытянула руку — хочу домой, нужно поймать такси.
Остановился джип «Гранд Чероки». Водитель стандартно поднял цену на пятьдесят рублей.
Я села в машину. Мне позвонила Настя и сказала, что на тех самых трех страницах дневника. Гарнидзе встречалась с мужем по вопросам недвижимости.
— Вот бл**!
Водитель, медленно, выворачивая руль, посмотрел на меня и удручающе качнул головой.
— И что вы вечно делите?
— В смысле?
— Ну вы, молодежь, живете в вечных разборках, то во дворах Фрунзенской набережной стреляетесь, то выноситесь из машин за МКАДом.
— Я просто не понимаю, к чему вы ведете?
Он нажал блокировку дверей.
— Страшно? — спросил он, чувствуя, как мои ноги прониклись странной дрожью.
— Так и должно быть.
Он начал сворачивать проселочной дорогой, размытой от постоянных дождей.
— В целом я рад, что ты так далеко уехала.
Он еще раз посмотрел на меня.
— Хочешь, промедола дам, хотя бы больно не будет. Смерть избыточна, чтобы еще мучиться.
Наверное, единственный наш врожденный страх — это боязнь смерти.
Я была права насчет того, что нас с Романовичем больше не будет.
Захотелось попросить прощения у всех близких людей, а самое страшное — за то, что позволила сделать Линде аборт. В такие моменты понимаешь, что любишь. Как в фильме «Дура», хочется высунуться в окно и кричать: «Я люблю мир, маму, малину, Романовича, Линду, Гошу, Настю, Глебастого, мучения, минет, музыку. Все люблю».
Он начал копаться в аптечке…
— Вы что, шутите?
— Нет, а тебе что, не интересно, ты не будешь чувствовать боль — зато будешь видеть, ты будешь одной из тех, кому дано знать — как это. Умереть.
Я аккуратно правой рукой открыла сумку, проверила острый край сломанного диска, вцепилась пальцем в центровое отверстие и прорезала ему шею под ухом.
Он нажал на газ, отпустив руль. Его рука была вся в крови. Он схватил меня за волосы и ударил о бардачок. Сознание помутнело, и я провалилась в темно-синюю пещеру, выстроенную в моем сознании.
Но словно сквозь дымку я видела, как мы понеслись по ухабам, как его нога так и была уперта в правую педаль. Еще я разглядела впереди вышку «Билайн», мы летели строго в ее сторону — это была смерть. Я видела ее глаза. Если бы он не всадил нож мне в бедро, то я все так же завороженно цедила бы эти секунды.
Он нанес еще один удар — я почувствовала, как острие воткнулось в кость, боль пронзила позвоночник. Я схватила диск и всадила ему в пах. И вот он, роковой удар, выбросивший меня через лобовое стекло, которое я пробила плечом.
Жизнь — дерьмо. Я лежала, уткнувшись лицом во влажную ледяную траву, и чувствовала, как холод пронзает ноги и подбирается все ближе: из меня вытекали кровь, лимфа. Они смешивались и начинали запекаться, образуя прослойку вишневого джема, нога онемела, и я начала тихо стонать, правая коленка была уперта в безжизненный камень. Светила половинка растущей луны, что-то росло, кто-то все так же жил, а я умирала. Мне было больно, я впервые осознала, что жить в боли лучше, чем не жить вообще. Мы с детства слышим морали про наркотики, незнакомцев, чужие машины и аборты. И каждый из нас произносит: «Это с кем-то, но не со мной». Я села в незнакомую машину и угодила в клешни самого обычного маньяка. И вот вся жизнь проносится перед глазами и воспоминаниями находит начало — хочет еще немного отсрочить конец.
Вышка подмигивала красным огоньком. Наверное, бородатый, разрезающий волной скорости просторы неба старик, там наверху, отметил: «Пора».
Я тоже думала, что пора. Прошло несколько минут, и я открыла глаза, попробовала встать — с трудом, но получилось — левая джинса была вся в крови. Мне показалось это сексуальным.
Идти я почти не могла.
Врачи советуют никогда самостоятельно не вынимать осколки и острые предметы из своего тела, но я никогда их не слушала и боль в горле лечила не горячим чаем, а мороженым. Я подошла к машине и открыла водительскую дверь.
Он открыл глаза и тихо произнес:
— Мразь, — его голос стал другим, видимо, что-то со связками.
Его рука с силой открыла дверь, и я упала на землю, а он сверху на меня. Так первый из нас отправился к Страшному Суду.
На мне лежал коренастый мужчина весом килограмм восемьдесят, русый, глаза голубые. Были когда-то.
Я начала набирать 112, соединение невозможно — как всегда, система дала сбой.
На третьей попытке девушка радостным голосом сказала:
— Экстренная служба, доброй ночи! Любовь.
Когда ты умираешь, слова «доброй ночи» воспринимаются как последний глум этой планеты, а любовь… Да, последние ее слова.
— Я попала в аварию, у меня перерезана левая нога возле бедра. А на мне — мертвый мужчина, я встать не могу.
— Где вы находитесь?
— Не знаю.
— Постарайтесь вспомнить все… — она запнулась на глоток кофе (вот сука), — что можете!
— Мы ехали по Киевскому шоссе в сторону Москвы, оставалось километров десять, может двадцать. Свернули направо, сразу после указателя — как его…
— Что вокруг?
— Поле, вдалеке коттеджный поселок, рядом лес.
— Девушка, это везде так. Мы не можем искать вас, сами не зная где.
— Я умираю, бл**, я чувствую, что тут под этой сраной вышкой и сдохну.
— Какой вышкой? — как будто обрадовавшись, спросила оператор.
— МТС, «Билайн», не знаю…
— Ребят, все вышки по области — Киевское направление — от нуля до тридцатника, — сказала она кому-то, кто был рядом…
— Висите на линии, умоляю, не вешайте трубку…
— Батарейка почти села…
Я не хочу умирать. Но последняя связь, державшая надежду, закончила свое соединение.
Ноги стали холодными-прехолодными.
У меня получилось всунуть руку ближе к его паху и поискать телефон, я нащупала его в кармане рядом с прорезанным мной членом.
Я вытащила тонко-мото и снова набрала 112…
— Мне нужна любовь!
— Она всем нужна.
— Оператор, Любовь…
Спустя минуту меня соединили с моей собеседницей, сделав очередной запрос.
Вот из-за такой бюрократии гибнут дети, вот такая дебилизация не несет ответственности, что человек умер, не дождавшись помощи.
— Сейчас я буду говорить названия поселков — если хотя бы одно покажется вам знакомым — дайте знать. Селятино…
— Нет.
— Давыдково…
— Проезжали.
— Большое Воскресенское…
— Почти сразу после поворота на него свернули.
— Девушка, к вам уже едут — разговаривайте со мной сколько можете, о чем угодно.
— Я боюсь закрывать глаза. У меня ноги совсем холодные. Онемели.
— А что произошло?
— Он всадил мне нож в бедро, а я сломанным диском прорезала ему шею. И мы врезались в вышку.
— Вас пытались изнасиловать?
— Не знаю.
— Убить?
— Да я же говорю — не знаю.
— Это был ваш знакомый?
— Я его видела один раз в жизни.
— Телефон зарегистрирован на Валиева Алексея Алексеевича. Вам о чем-нибудь говорит это имя? Назовите номер и марку машины.
— «Гранд Чероки» номер у134мм, 97 регион. А имя ни о чем не говорит.
— Вы были одни в машине?
— Да… Скажите, а вы за или против случайного секса?
— За, по-моему, это здорово.
— Знаете что, вот я из-за него сейчас лежу на земле вся в жуках-комарах под мертвым мужчиной.
— Девушка, вам надо продержаться еще минут десять.
— Вышлите наряд, убийство, — почти шепотом прошептала она кому-то еще…
Я нажала на сброс. Надоело.
Пошел дождь, капли воды смывали грязь, пот и кровь, разжижали засохшие багровые комочки. Мы уходили в землю.
Я решила перезвонить 112 — прошло уже минут пятнадцать.
Так вот каково оно — быть жертвой обстоятельств.
Послышался гул сирен. В фильмах ЗИЛы с крестом на кузове ездят быстро — в жизни заторможенно и лениво. Вышел врач в синей форме.
Сзади скорой помощи нашли свое временное пристанище два милицейских «Форда». Из них выбежал бородатый мужчина лет тридцати и начал фотосессию «Модель под трупом».
— Может, меня кто-нибудь вынет?
— Сейчас, один кадр…
Двое коренастых санитаров сняли с меня мертвое тело.
На счет три меня положили на носилки и перенесли в машину.
Врач нагнулся и сказал, что левая нога не реагирует.
— Ее отрежут?
— Да нет, не волнуйтесь.
Мне сделали экспресс-анализ — я потеряла много крови. Но я жива. Диском откровений, разломанным на две части, я спаслась.
Под общим наркозом меня зашивали, как плюшевого мишку на фабрике.
Когда я проснулась, поняла, что лежу в боксе, а в самой палате сидит, уныло храпя в кресле, правоохранительный орган.
Да, я жива, и, видимо, надо искать адвоката.
В палату зашла мама и сообщила, что Карина в Склифе, а Макс погиб.
Его собирали по всем полосам движения — а оторванную руку нашли только через несколько часов. У моей сестры перелом ключицы, ссадины и сотрясение мозга.
— Что на самом деле случилось, рассказать не хочешь?
Я взглядом покосилась на мента.
Мама поняла меня правильно.
— Скажите, а меня посадят?
— А я откуда знаю, девушка, вы причастны к смерти.
— Мам, добро и хорошее — вещи наказуемые.
— К вечеру тебя переведем в другую больницу.
— А где мы сейчас?
— В районной, в Ясенево, тебя дальше не довезли. Скоро приедет Галя, твой адвокат, и следователь.
Наши родители хотели, чтобы мы росли в свободной стране. Покупали нам сникерсы и марсы, отменяли цензуру, реставрировали церкви. Хотели как лучше, а получилось как всегда.
— Прости меня, — сказала мама. — Прости за свободу, которая вот так обернулась. Прости, что не знала и не хотела узнать, что с тобой.
Свобода — это не Россия, это не тело и не душа. Свобода — это любовь, мы заменили ее сексом и неясностями, привычкой и удобством.
А я люблю. Люблю солнце, люблю маму, малину, жизнь и даже злого опера в кресле. Мне страшно захотелось на денек стать героиней Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», но жизнь не кино, ее нельзя перемонтировать, нельзя нажать rewind. Нельзя запереться в студии и перебирать секунды, выискивая истинно красивый дубль, нельзя уткнуться усталыми глазами в мониторы и вечно давать указания наложить другую звуковую дорожку и забирать сказанные слова обратно в исходники. Rec — единственная кнопка. А мы этого не понимаем и вечно нажимаем неработающую паузу.
Я шепнула маме на ухо:
— Слушай, если меня посадят — можно в «Матросскую тишину» к Ходорковскому?
— Дурочка ты, но я рада, что ты не бьешься в истерике.
А в десять часов тридцать три минуты мне позвонила Таня Гарнидзе и сказала женское «прости»… За что бы там ни…
Интересно, а сколько стоит моя жизнь? Можно в любой валюте.
Сама оцениваю ее в миллион фунтов стерлингов. Не меньше.
CUMSHOT
Приехали Алина и Настя, влетев в палату, как на театральную сцену. С букетом бамбука и одной орхидеей. Настя плакала и просила прощения, что не поверила, мы обе ненавидели факты. Улыбка Алины была девственно лучезарной. Хрупкая и мягкая девушка. Ее образ с сайта blowjob.ru никак не соответствовал действительности. Засудить бы этих тварей, которые продали видео!
— Помните слова: «Я просил у Бога сил, он послал нам испытания»! Ты же хотела быть сильной женщиной? — оживила ситуацию Алина.
Так странно, мы все читали Ремарка и имели неплохой шанс стать филологинями. И мечтали выйти замуж, новое поколение, черт возьми! Мы только начинаем верить в сказки и готовы их писать!
— Это ты ее таким умностям научила? — я посмотрела на Настю.
— Сама с виду дура дурой, а тебя разбуди ночью, ты фильмографию Полански расскажешь, а потом озвучишь всех режиссеров итальянского неореализма.
— Я помню, как ты в шесть утра Овидия нам пересказывала.
— Не поверите, мне страшно выходить из больницы. Я просто не знаю, как все это разгребать, а особенно меня пугает надобность общаться с правоохранительными органами. Я не знаю, что им говорить.
* * *
Спустя неделю мне пришлось все рассказать — собрать файлы в отдельные папки, вырванные листы вернуть в секретный талмуд — вспомнить все встречи, слова, каждый миллиграмм спермы, каждое прикосновение, все даты, собрать нашу историю по фактам. В затхлой комнатушке ОВД «Пресня». Машинистка набирала текст откровений. Я не стеснялась в выражениях.
Мои слова входили в том уголовного дела, которое еще не было заведено. В фильмах при допросах предлагают кофе. В Москве разрешают курить. Ты изучаешь распечатанные на черно-белом принтере фотороботы бандитов, ищешь глазами кулер и натыкаешься на заляпанный грязными руками электрический чайник.
Они произносят слово «факт» постоянно — фактическими были обстоятельства дела, все вокруг опирались на те или иные факты, факты причиняли вред. Все было построено на фактах.
Уголовное дело могло быть возбуждено. Почему могло?
Все основано на фактах, без них нельзя открыть уголовное дело, факты определяют положительный иск.
А я говорила о сексе. Это был не допрос. Это было дознание. Для первого у них не нашлось фактов.
Следователь курил. Сильно сжимал сигарету пальцами, прокручивал, перед тем как прикурить, протирал указательным пальцем край пепельницы.
Мне не могли предъявить обвинение в причастности к смерти Марецкого, потому как он был за рулем, и я его не подрезала. А тем временем я имела прямое отношение к его гибели, а он к моему взрослению.
— И что теперь будет?
— Не то что суда, допроса не будет, — угрюмо подумав и выпив дешевого чая, ответил следователь. — Мы второй день тут просто толчем воду в ступе, я даже не знаю, куда ее слова пришивать. Проходит как свидетель ДТП.
Что касательно Киры, то наличие насильственных травм все-таки определило процедуру дознания, на которую была вызвана Гарнидзе, моими стараниями обеспечившая себе четкое алиби.
Как мне рассказали, она держалась сухо и отрешенно. Отвечала на вопросы короткими предложениями, ожидая жалости к собственной персоне после утраты мужа. Фактически случайной.
Следующим в ОВД приехал бывший муж Киры, господин Макеев.
После долгих разбирательств он признался, что в ту ночь у них был долгий разговор. Он был зол и пьян — стремился к вожделенной близости, не в силах перебороть желание. Они переспали. С помощью хитроумных анализов врачи патологоанатомы все-таки нашли следы его спермы на белье Киры, он был неудержимо груб — силой взял ее, со злости и отчаяния, заломив руки за спиной и кинув на диван, спинка которого, жестоко соприкоснувшись с телом, породила гематомы. Это просто была последняя капля, которая подвигла Киру пойти на страшный шаг.
Выдержка из так и невозбужденного уголовного дела:
«Знаете, как мне все надоело. Эльдорадо, шлюхи, одни и те же мысли. А я хочу трахаться. Мне не нужны денежные ротооткрывалки. Мне нужна была моя жена. Кира, моя жена. Я приехал к ней около девяти. По дороге, на Волхонке, меня остановили. Ваши же сотрудники. Я выпал с пассажирского кресла, практически в зубах держа двести долларов, и они меня сопровождали, как будто я чиновник. Чиновник, понимаете? Вам статусы нужны. А я жену хотел трахать и любить. А она вся творческая, вдохновение черпает, унюхиваясь и вмазывая себе покрепче. Она открыла дверь в халате. Это повод. Я начал ее целовать. Она фыркала, потому что не любила алкоголь. Под халатом не было нижнего белья. Она же ждала этого! Готовилась, лобок брила! Чем не повод? Я нагнул ее, прислонив щекой к подоконнику. И мой член проник в нее. Она руками скинула горшки с цветами и несколько подсвечников. Я заломил руки за спиной…» — страшные слова бывшего мужа. В новой России мужья насилуют жен.
— У нас нет фактов, чтобы открывать дело! — прокомментировал начальник PR-службы журналистам, которых взбудоражил столь странный для Москвы поворот событий.
* * *
— Черт возьми, я сейчас уйду отсюда! Я не хочу понимать, зачем ты мне все это рассказываешь?
— Тсс, — я привязала его руки шарфом к кровати. Завязала глаза.
— Нет, малыш, теперь ты меня дослушаешь.
— Что происходит?
— Ничего! Просто мы с тобой общаемся.
Мы пили виски на кладбище
Каждый за свое
Макс не был повинен напрямую, но косвенно он сломал не одну жизнь.
А ведь кто-то из нас по привычной для России нелепости мог быть осужден по статье «Убийство» и получить минимальный срок — семь лет в колонии строгого режима под Оренбургом. Забыв про секс перед убийством и про нашу извращенную любовь к соитию, мы не подумали, что никто не запрещает заниматься сексом перед смертью, люди же умирают во время оргазма. Такие мечты у мужчин.
Да мы и так чуть не переубивали друг друга. Когда у тебя есть деньги, секс и хоть капля власти, спасти твою душу могут только страдания. Когда у тебя есть деньги и кобелиная притягательность, остаются только извращения.
Мой двоюродный дедушка был знаком с Фиделем Кастро. Если бы я придумывала Максу псевдоним — его фамилия была бы Батиста. Cuba!!! Только почему я себя ощущаю янки? Потому что я вторглась в чужие тайны и сделала их своей колонией… Строгого режима.
Мы встретились с Гарнидзе на Ваганьковском кладбище, она поддерживала меня под руку, стараясь, как стедиками
[16], сделать мои хромые передвижения более плавными. Мы положили цветы на свежую могилу, прикрытую теплой, еще не осевшей землей.
Молчали несколько минут, пока Таня не достала железную флягу из сумки:
— Виски будешь?