Хотя дело, конечно, не только в деньгах.

Вот такие умные мысли посещают мой воспаленный мозг по редким выходным. В рабочие дни думать о всяких глупостях недосуг.



Пока я колбашусь в ресторане, в личной жизни моей и моих друзей-подруг тоже происходят всякие пертурбации.

Катя снимает квартиру вместе с тем парнем, который ей вроде еще недавно был не сильно нужен, и заводит совместное хозяйство. Не могу сказать, что меня это сильно трогает.

Нелли решает сделать усилие воли и разорвать отношения с Гошей. Просит меня пару месяцев не разговаривать о нем, чтобы она смогла забыть. Мне ее очень жалко. Плачет, маленькая моя. Все равно так лучше. Ну что это за отношения? Он считает себя совершенно свободным, может не звонить и не писать неделями, появляется только тогда, когда считает нужным. Я его не осуждаю, более того, мне кажется, что он себя вел всегда очень честно и лишнего не обещал. Жениться так уж точно. Более того, всегда держал Нельку на расстоянии. Конечно, она ему нравится, прикольная, добрая, необычная, но любви там, наверное, не было. Я не претендую на истину, может, он просто такой закрытый, волк-одиночка, не показывает своих чувств, но вообще-то меня редко обманывают мои ощущения. Жалко, что так все. Или не жалко. Все-таки Вселенная редко совершает ошибки, и значит, так должно быть. Скорей бы Нелька это пережила только. Ей-то от моих рассуждений метафизических не легче.

Со мной тоже все не слава богу в личной жизни. Дима приезжал, поздравлял с открытием ресторана, извинялся за происшедшую ссору, правда через Нелли, но для него и это прорыв. Все это не имеет большого значения. С ним закончено. Никого другого в поле зрения нет. Наверное, в первый раз я совсем-совсем одна. Раньше всегда кто-нибудь был. Мой парень, условно мой парень, но все-таки был человек, с которым можно было поговорить, о котором можно было думать, заботиться.

Мне плохо. Я хочу любви. Большой. Сумасшедшей. Взаимной. Где мой инопланетянин?! Я не могу больше так жить. Днем и вечером я работаю. Работа мое спасение. Опять, уже в который раз я в нее убегаю от своих проблем.

Но ночью, когда я еду с работы, и утром, на обратном пути, я плачу. Я стою на светофоре, смотрю на мужчин в соседних машинах и думаю: «Почему вы не видите меня? Что со мной не так?» Мне хочется, чтобы они повернулись, увидели слезы в моих глазах и поняли, что рядом с ними маленький хрупкий человек, который ждет свою судьбу и не может дождаться. Чтобы один из них, самый замечательный — сильный, мужественный, умный и нежный, понял меня, полюбил, пожалел и остался со мной на всю жизнь. Если кто-то из них, стоя на светофоре, поворачивается в мою сторону, я отвожу взгляд. Не хочу, чтобы они видели слезы в моих глазах. Не верю ни во что.

Однажды утром, стоя под душем, я вспоминаю про бога. Я прошу его помочь мне. Взамен обещаю никогда не зазнаваться, не делать подлостей, не считать себя лучше других. Это в первый раз со мной. Наверное, я в первый раз всерьез не знаю, что мне делать, и не верю в свои собственные силы. Может, так надо, бог его знает.

Пристаю к партнеру и другим друзьям с вопросом, что со мной не так. Никто не знает.

Гоша пишет однажды: «Хватит параноить!» Завязывается переписка.

— Не могу, мне плохо.

— Что случилось, ресурсы закончились? Пиши официальное письмо.

— В жопу письмо. Хочу любить и быть любимой.

— М-да. Похоже, ты попала под разлагающее воздействие землян. Я подниму этот вопрос на ежегодном совете.

— Ага. Скажи им, чтобы или забрали меня отсюда, или прислали кого-нибудь, с кем я могу на одном языке разговаривать. А то я весь их совет разнесу.

— Спокойно, мать. Время на подготовку нужно. Поиск, маскировка, переброска.

— Вот и отлично. Пусть ищут и перебрасывают. Маскировать сильно не обязательно. Предпочитаю грубые формы.

— Заметано.

Я веселюсь, мне становится полегче. Подруги мне говорят примерно то же. Чего ты паникуешь, просто ты еще не встретила своего, того самого. Приводят примеры чудесных лав стори. Фу. Надоело даже слушать, не помогают мне чужие примеры.

Работа вот только помогает. В начале сентября у меня день рождения, который хочу совместить с презентацией заведения для друзей. Для меня день рождения — главный праздник. Так меня с детства приучили. Это было святое. Мы скорее Новый год бы не справили, чем день рождения кого-нибудь из нашей семьи. И действительно, ведь если бы не это событие много лет назад, то меня бы не было на свете. Может, кому-то на это плевать, и в планетарном масштабе это не трагедия, но лично мне бы очень не хотелось, чтобы меня не родили.

Поэтому готовлюсь. Надоели мне столы, тосты и хвалебные речи. Хочу сделать праздник для друзей. Будет фуршет, стриптиз, танцы с огнями и дискотека. Вот за что я благодарна больше всего своей бывшей работе, так это за то количество друзей, которое у меня есть. Я думаю, что это мое самое главное жизненное богатство. Я жить без них не могу и не хочу. Как только их в кафе поместить? Непонятно. Ладно, все продвинутые, сядут друг другу на коленки.

В день рождения с утра звонит Нелли.

— Поздравляю тебя, моя дорогая. — Говорит кучу приятных слов.

— Спасибо большущее, скажи, как ты? Настроение?

— Я сегодня самый счастливый человек.

— Да ладно! Рассказывай.

— Я беременна.

Я падаю в моральный обморок и некоторое время там лежу. Нелли терпеливо ждет, пока я приду в себя.

— Гоша знает?

— Знает.

— И?

— В шоке.

Ну и новость. Ну что ж, ребенок — это главнее всего. Молодец, Нелли. Естественно, никакие способы избавления от ребенка не обсуждаются. Если Гоша не будет помогать, поможем мы. У Нелли много настоящих подруг. Не пропадем. Нелли будет лучшей мамой в мире.

Я плавно погружаюсь в грусть. Мне завидно, я хочу ребенка. Всегда хотела. Уму непостижимо, сколько я для этого усилий приложила, когда была замужем. Все-таки бог, если он есть, весьма странная личность. Чем, интересно, он руководствуется в своих действиях?

Ну почему я должна была узнать об этом сегодня, в день рождения? Мне надо гостей встречать, а не плакать.



День рождения прошел отлично. Все пришли в сумасшедших нарядах. Нелли с ошеломленным Гошей пришли одетые чертями, сидели рядышком и периодически синхронно вертели хвостатыми задами.

Я купила белоснежное вечернее платье, расшитое черными блестящими стразами, и белоснежные туфли на каблуках. Выглядела я во всем этом сногсшибательно. Довершила наряд коричневая замшевая кобура «Мисс Сиксти», которую принес и подарил мне мой друг Антон.

Девочки, танцующие с огнем, всех зачаровали, восхитили, потом примчались парни-стриптизеры, ловко разделись сами и раздели половину девчонок на глазах у изумленных мужей.

Серега Ли долго ругал наши микрофоны, но все-таки спел. Лично для меня. Сбылась одна из моих мечт.

Я все-таки, как это, в общем, и бывает в день рождения любого вменяемого человека, выслушала о себе огромное множество прекрасных, удивительной красоты слов. Очередной раз изумилась. Никогда не могу поверить, что это все про меня. Иногда, после очередной именинной феерии я лежу в постели, свернувшись калачиком и плачу. Мне кажется, что это все огромное надувательство, что я каким-то образом умудрилась всех обмануть, обвести вокруг пальца. Что очень скоро они это поймут и сильно разочаруются во мне. В этом же году праздник растянулся до утра, я устала и, не успев попараноить, уснула.

В общем, жизнь удалась. Частично.



Мои ненормальные друзья Алена и Виктор подарили мне прыжок с парашюта. С парашютом то есть. И через неделю после дня рождения мне пришлось это сделать. Добровольно выпрыгнуть из летящего самолета.

А поскольку выпрыгнула я непосредственно в тучу с градом, то теперь похожа на девушку, съевшую ведро клубники. Девушка в мелкий горошек… Это могло бы быть красивым, если бы не выглядело так странно — миллион крошечных синячков на руках, ногах, шее. А на лице их нет, лицо закрыл руками мой инструктор. Сама я не догадалась это сделать, почему, не помню. Может быть, я думала, что так и должно быть. Или что мне все это кажется с перепугу.

Но, скорее всего, я ничего не думала. Мои мозги остались где-то там, в самолете. Унеслись дальше, параллельно поверхности земли, на высоте четырех тысяч метров. А я, безмозглая, начала свое падение в сторону родной планеты. Со скоростью двести километров в час. По формуле E = mc², если я не ошибаюсь.

Вообще-то раньше прыгать я не имела ни малейших намерений. Никогда. У меня была весьма категоричная позиция, и все уговоры меня моими друзьями я зарубала на корню. Во-первых, мне на всю жизнь хватило трех прыжков с тарзанки. Во-вторых, я высоты боюсь с детства. Даже на балконы, которые расположены выше второго этажа, стараюсь не выходить.

Поэтому это была с их стороны невыносимая хитрость. Я вежливо попыталась от подарка отказаться, однако пьяные персонажи навалились на меня с таким горячим энтузиазмом, что я неосторожно пообещала поехать вместе со всеми в неведомые Борки. Буквально в следующие выходные. Обещая, я думала: вдруг забудут.

Не забыли, заразы, и ближе к выходным мой маленький красивенький телефончик раскалился от звонков невменяемых, но горячо любимых друзей, которые уже частично добрались до этих самых Борков и даже успели попрыгать с неба.

В звонках содержались эмоциональные призывы к яркой и страстной жизни, настойчивые требования выполнить обещание, грубые манипуляции, связанные с потерей уважения ко мне лично, и прочий словесный мусор.

Я лихорадочно пыталась придумать повод не ехать. Моих друзей на мякине не проведешь. Какой-нибудь двухсторонний бронхит или, хуже того, загруженность по работе веским обоснованием для отказа не являются. Продвинутые все больно. Они знают, что все проблемы решаемы, а болеем мы от хитрости. Чтобы с парашюта не прыгать, например. То есть с парашютом.

В день моего гипотетического отъезда количество звонков достигло апогея. Причем голоса в трубке становились час от часу все более веселыми. Думаю, что это связано в первую очередь с увеличением содержания алкоголя в их крови.

И в субботу, в десять часов вечера, так и не придумав качественной отговорки, я выехала в неведомые мне Борки. Заручившись, впрочем, горячими заверениями, что у меня по-прежнему остается выбор и что программа моего пребывания легко может ограничиться шашлыками, купанием в Волге и поглощением продукции пивоваренных заводов.

Свобода выбора придала мне некоторую легкость, и я, уже в ночи, быстренько доехала до места назначения.

Меня жестоко обманули. Не было у меня никакого выбора. Я поняла это через десять минут после приезда. Там, в Борках, все пронизано небом и парашютами. Там дух, контекст. Там все дышат, думают, едят, пьют, разговаривают, живут только с одной целью — дожить до завтра и выпрыгнуть из гудящего самолета в небо. Там каждый кусочек мяса на мангале мечтает о том, чтобы его съел парашютист. Там машинки самых разных марок терпеливо ждут своих летучих водителей, повязав в знак понимания на зеркала голубые ленточки с надписью «Только небо»… Там гаишники не штрафуют, узнав, что я еду прыгать в первый раз. Там незнакомые люди из соседней, дружественной шашлычной компании, узнав, что я новичок, улыбаются и показывают мне большие пальцы. Там симпатичный инструктор, шагающий в темноте мимо нашего стола, подсаживается ко мне, начинающей уже осознавать степень своего попадания, и, глядя в мои круглые и несчастные от страха глаза, с нечеловеческой теплотой говорит:

— Ничего не бойся. Завтра ты попадешь в мои надежные руки.

Подумав немного и приглядевшись ко мне, многозначительно добавляет:

— Хотя лучше бы сегодня.

В общем, потусовавшись, я поняла, что назад дороги нет, и, поплавав с друзьями в Волге, от горя легла спать. В аэродромной гостинице.

Не помню, что я видела во сне. Наверное, свой собственный ужас, в виде каких-нибудь дурацких ехидных мурашек с зубами.

Утром солнце светило нам в полную силу, а в баре сварили гречневую кашу на молоке. Как в детстве. Я старательно обращала внимание на разные несущественные детали, стараясь не думать о всяких там самолетах-парашютах. На отколотую плитку в душе. На шоколадки в баре. На ковровые дорожки в коридоре. На травку, растущую у подъезда гостиницы. Такая внимательная стала. Хотя обычно я вообще ничего не вижу, кроме людей. Да и то не всех. На то, что окружающие одеты в летные комбинезоны, я предпочла внимания не обращать.

Поев, повеселев и смирившись с действительностью, я вместе с друзьями отправилась на летное поле, где тут же и попала в обещанные руки вчерашнего симпатичного ночного инструктора по имени Володя. Володя стремительно подтащил меня к другому инструктору, не менее симпатичному, со словами:

— Вот тебе новенький «перворазник», для тандема. — И строго поглядев на меня, добавил: — Я нашел тебе лучшего тандемщика!

Тандемщиком оказался активно анонсируемый накануне Володей инструктор, по имени опять же Дима, в руках которого с этого момента и оказалась моя драгоценная жизнь. От страха я тут же привязалась к нему как собачонка. Был бы у меня хвост, я бы им завиляла.

— Жди! — многозначительно сказал мне мой Дима. — Сейчас у меня во-он тот парень, — он абстрактно махнул рукой в сторону, — а потом ты!

Я жалобно проследила за его рукой и отползла на здоровенный резиновый матрас, который тем временем надули и бросили на траву мои друзья.

Там я, нарушая законы мироздания, расфокусировала свой взгляд и стала одним глазом смотреть на небо, самолеты и людей, падающих с того и другого одновременно, а вторым глазом наблюдать за Димой.

На матрасе мы долго лежали, болтали и разглядывали летящих по небу личностей. Виктор, Мадина, Сема и разные другие персонажи периодически исчезали с матраса, словно под землю проваливались, и появлялись через двадцать-тридцать минут с прямо противоположной земле стороны, счастливые и удовлетворенные жизнью.

Дима мой тем временем полез целоваться к какой-то девушке, что меня несколько возмутило. Нормально, нет? Мне с ним в тандеме с четырех километров прыгать, а он с девушками целуется.

В общем, жизнь моя протекала нескучно. Несмотря на страх, мне было весело. А чего грустить? Солнце светит. Красивые парашюты-крылья в небе играют всеми красками, народ на поле дружелюбен чрезвычайно, собака какая-то дурацкая бегает и жизнерадостно жрет все, вплоть до арбузных корок. Вообще по контексту очень похоже на горнолыжную базу. Тусовка, атмосфера, бар, общность интересов. Так же все друг друга знают. Только здесь, мне кажется, еще больше солидарности. И меньше пьют. Наверное, оттого, что вид спорта более экстремальный.

Через несколько часов ко мне подошел мой Дима-инструктор в рыжей майке, дал мокрый синий комбинезон и сказал:

— Надевай и подходи ко мне на «манифест».

Манифестом называется домик, где все подписывают бумагу о том, что они прыгают с неба сами, добровольно, осознавая всю степень опасности, и в случае своей нечаянной гибели, претензий клубу предъявлять не будут.

Я задрожала всем телом, надела комбинезон и пошла подписывать этот страшный документ.

Дима мой выдал мне смешные очочки и шлемик, мы пошли на поле, легли на расстеленный баннер, и я стала старательно изгибаться, как червяк, по примеру моего инструктора. Изгибаться таким образом мне надлежало в воздухе, после выпрыгивания из самолета.

Действие это называлось инструктаж.

Вообще, все вдруг завертелось со скоростью света. Или это у меня в голове все смешалось, и время начало течь произвольно, а не так, как ему предписано стрелками часов. Поэтому дальнейшее слито в моей голове в один моноблок, из которого я с трудом выделяю разные фрагменты.

Например, такой фрагмент.

Мы стоим шеренгой на поле, я, мой инструктор Дима, мой оператор Алексей, мой друг Виктор (с ударением на втором слоге) и еще человек двадцать парашютистов, которых я вижу весьма смутно. Вдоль шеренги к нашему краю двигается вчерашний ночной инструктор, останавливаясь возле каждого на несколько секунд. Дима выдает мне очередной инструктаж.

— Когда инструктор остановится напротив тебя, ты должна очень громко произнести свое имя и фамилию и слова «к прыжку готова». Поняла?

Я молча киваю. Я вообще последние полчаса непривычно мало разговариваю, только улыбаюсь. Иногда смеюсь. По привычке.

Инструктор добирается до Димы, и тот орет на все поле:

— Дюмин Дмитрий к прыжку готов!

Володя довольно кивает, осматривает амуницию и делает шаг вправо, после чего оказывается напротив меня.

Димка толкает меня локтем в бок и говорит:

— Громче.

Я уже набираю воздуха в легкие, и тут до меня доходит, что, кроме него, никто, собственно, не орал. Разводят, негодяи! Тут меня опять разбирает смех. Орать я отказываюсь.

Володя строго сводит брови и спрашивает:

— Курсант, к прыжку готова?

— Готова.

— Тогда контрольный вопрос. Сколько пуль в револьвере у майора Штейна?

— Шесть, — отвечаю я, не задумываясь.

— Ответ правильный, к прыжку готова, — резюмирует Володя, и мы всей шеренгой топаем в самолет.

Посидев несколько минут в этом гудящем самолете, мы выходим и идем в другой.

В новом самолете все усаживаются на пол, как картошка. Дима пристегивает меня к себе, и мы вдвоем садимся на единственное нормальное место, размером с полтабуретки.

Смотреть сверху на всех остальных прикольно. Скайдайверы сели правильными рядками, между ног друг у друга, лицом к выходу, и на полу нет ни одного свободного сантиметра.

Впрочем, выходом называть эту дыру, наверное, некорректно, так как люди через нее не выходят, а вылетают. Тогда это вылет. Или выпад. В зависимости от мировоззрения.

Мы взлетаем. В иллюминаторе появляются облака. Мне становится все страшнее, и в какой-то момент начинает просто колбасить. До сих пор я храбрилась. Смеялась, шутила, была просто маленьким героем. А сейчас все слетело, как шелуха. Мне очень-очень страшно. Я повернулась к Диме и говорю:

— Дима, я очень-очень боюсь.

Голос дрожит.

— Наташка, ничего не бойся. Я все сделаю правильно. Ты крепко пристегнута, все будет хорошо, малыш.

Он говорит еще какие-то теплые слова, и на несколько минут мне становится немного легче.

Через некоторое время все началось сначала, и я расплакалась. Сижу реву. Ну зачем, думаю, я опять ввязалась в какую-то авантюру. Себя жалко. Страшно. Не прыгать не могу. У меня характер, будь он неладен.

Тут народ самолетный увидел мои слезы. Сидят, смеются, большие пальцы показывают, поддерживают всякими невербальными методами. Вербальными, наверное, тоже, только не слышно. Шумно, моторы гудят. Видно только, что все губами шевелят. Как рыбы. Воздушные рыбы. Девушка, сидящая около моей левой ноги, сумела все-таки сквозь шум со мной поболтать. Я отвлеклась, и мне опять стало легче.

А затем вдруг открылась дверь выпада-вылета и народ начал стремительно исчезать.

Мы с Димкой подошли к двери, посмотрели на облака и выпрыгнули. Сразу. Я предпочла не тормозить.

Этот миг я никогда не забуду. Все мои внутренности сместились куда-то в другую реальность и исчезли. Никаких кишок, желудков и глупых мыслей не осталось в этом мире. Остались только гибкое тело и чистые ощущения. Да еще Дима в качестве ангела-хранителя. Впрочем, его не видно. Я вспомнила Димкины инструкции, и все сделала правильно.

Через некоторое время я поняла, что меня пронизывают миллионы острых маленьких предметов. Еще через некоторое время я догадалась, что мне больно. В следующий промежуток времени откуда-то появились руки в перчатках и закрыли мне лицо, оставив свободными только глаза в очках. Потом я обнаружила напротив своего лица лицо оператора. Он строил мне рожи, надувал щеки воздушным потоком и махал руками. Смешно. Мы все летели целую вечность. Потом мы с Димой остановились, а оператор наш стремительно улетел вниз.

Оказывается, это открылся наш замечательный парашют. Стало тихо, и появилась возможность разговаривать. В этот момент я вдруг обнаружила, что почти все это время орала и мне стало смешно.

Еще одну полноценную вечность мы спускались вниз на парашюте. Вся земля была перед нами как на ладошке, и меня это очень тронуло. Маленькая, беззащитная и очень красивая. Я повернулась к своему инструктору и сказала:

— Может быть, я инопланетянка, не знаю точно, но я очень люблю эту планету.

Вероятно, он подумал, что я с приветом. Не исключено, впрочем, что он об этом еще раньше подумал.

Ну что я могу поделать.

Мы увидели леса, поля, реки, маленькие, словно игрушечные, самолетики и машинки.

Потом, немного позже мы пролетели над Аленкой, которая махала нам руками, и приземлились на поле.

Дима меня отстегнул и показал пальцем на оператора, который ждал нас с камерой наизготовку.

— Что тебе больше понравилось, свободное падение или с парашютом? — спросил кто-то из них.

Я не стала отвечать, просто стояла и молча улыбалась.

— Просто лучшая на планете пассажирка, — сказал Дима оператору.

Я обрадовалась, но опять промолчала. Может быть, он это всем говорит, я не знаю. Не важно. Я поверила.

Затем я немножко покричала, попрыгала, поцеловала обоих парней, упала на траву и начала потихоньку приходить в себя. Жаль. Не в себе лучше. Веселее. Правда, полноценным членом общества вряд ли кто-нибудь сочтет.

Потом я посмотрела на себя в записи, обрадовалась, что такая симпатичная, сняла комбинезон, получила из рук своего инструктора диплом, прижала его к сердцу (не инструктора, к сожалению, диплом), обнаружила на себе множество горошинок от града, всем похвасталась ими, поела с друзьями в баре, проделала еще множество всяких телодвижений.

Все было вроде бы таким же, как утром, но совершенно иным. Все мои действия были наполнены новым смыслом. И сама я была немного другая. В глаза словно фильтр какой-то инсталлировался, и я все видела сквозь призму произошедшего события.

Я прыгнула с парашюта!!! Тьфу. С парашютом то есть.

Это серьезная перемена в жизни.

Между прочим, через десять минут после прыжка мне пришла в голову мысль, что я хочу прыгнуть еще. И с тех пор она ее не покидала.

Когда я ехала домой, скайдайвер — случайный попутчик Вася — привязал на зеркало моей машинки голубую ленточку с надписью «Только небо».

Значит, теперь я тоже скайдайвер.

14.

Возможно, хеппи-энд

Как-то в конце сентября, в час ночи, я сидела в ресторане, уставшая как собачка, мечтая поскорее попасть домой, принять душ и сделать упражнение под названием «глубокий сон».

Все гости ушли, сотрудники тоже, остались только я, бармен и официант, с которым мы искали недостачу. Недостача была найдена, парни ждали на пороге, чтобы охранять меня, пока я закрываю ресторан и сажусь в машину. Вдруг, перед самым нашим выходом, в ресторан зашли наши постоянные гости — из ГИТИСа, находящегося по соседству.

— Здравствуйте, мы банкет пришли обсудить.

Наверно, в моих глазах отразилась тоска по утраченным снам, мечтам и планам, потому что они виновато взглянули на часы и сказали:

— Мы можем завтра прийти.

— Нет, нормально. Сейчас составим меню. — Я вдруг подумала, что я должна быть гостеприимной хозяйкой.

Я отпустила парней и взялась за дело. Как обычно, усталость на время отступила.

Через полчаса я снова выходила из ресторана.

Закрыв дверь на замок и повернувшись лицом к миру, я увидела трех огромных парней угрожающего вида, ждущих, пока я доделаю свое дело. Я прижалась попой к двери и сжала ключи покрепче.

— Девушка, — со страшным акцентом произнес один из них, самый большой — неприлично большой, коротко стриженный, ушастый и максимально похожий на бандита, — отвезите нас на Девятьсот пятого года, пожалуйста.

— Нет, не могу, — пропищала я, крабообразно отползая к машине и высматривая боковым зрением подмогу.

— Почему? — искренне удивился он.

— Так я же вас не знаю! — еще сильнее удивилась я.

— Подумаешь. Меня зовут Серджан. Можно Серж. А вас?

— Наташа. А вы кто?

— Серб. А это мои друзья — Милош и Ден. Теперь отвезете?

— Нет. — Я уже прокралась к водительской двери и открываю ее ключом. Между нами машина, в пятидесяти метрах шумит и пузырится Тверская, и я чувствую себя в меньшей опасности.

— Почему?

— Я боюсь.

— Что, мы такие страшные?

— Ага. И потом, меня прошлой зимой побили в Филях, поэтому я теперь всех боюсь.

— Послушай, Наташа, мы тебя не побьем, — говорит на изуродованном русском громила, — мы не криминальцы. Я шеф-повар из соседнего ресторана. Милош — мой помощник.

— Ага, шеф-повар, я таких шеф-поваров еще не видела.

— А каких ты видела?

— Ну… — Не говорить же ему, что они обычно не похожи на громил и бандитов. А похожи они на добрых толстеньких отцов большого семейства. Хотя бы иногда. Если честно, то я их не очень-то много и видела.

Тут из соседнего ресторана выходит хозяин, Алек. Алека я знаю, мы здесь в Малом Гнездниковском переулке как в деревне живем. Рядом шумит самая главная улица нашей Родины, гуляют толпы красиво наряженного народа, а в переулке тишина, люди в тапочках гуляют, хозяева ресторанов и продавцы магазинов торчат у порогов своих заведений и перекрикиваются, как в деревне.

— Гости есть? — кричим мы друг другу в жаркий воскресный день.

— Мало, два стола. А у вас?

— Один.

— Жарко!

— Ага, все на дачи уехали!

Осталось нам только сесть на лавочки и семечки грызть.

— Алек! — кричит мой серб. — Скажи девушке, что я у тебя работаю.

— Работает, — подтверждает Алек, — это наш шеф-повар, мы его переманили недавно из другого ресторана. — И он называет очень хороший и дорогой ресторан.

В результате я не только везу их на Девятьсот пятого года, но и иду с ними в клуб, позволив меня немного поуговаривать. Нормально ли у меня с мозгами?

Купив мне по дороге облезлый букет каких-то васильков, тех, что на бульварах вечно продают, Серж, видимо, ощущает себя моим ухажером и уже в клубе ведет себя так, словно я его собственность. Странное дело, мне не хочется возмущаться и сопротивляться. Я послушно сижу у барной стойки, куда он меня директивным порядком усадил, и пью апельсиновый фреш, который он мне заказывает с такой частотой, что передо мной уже выстроилась вереница высоких бокалов с бойко и непосредственно торчащими трубочками. Вот и витамины, по которым я так сохла весной. Ничего, что уже осень и мне грозит гиповитаминоз? Все в моей жизни всегда задом-наперед.

Я пью сок и дико стесняюсь. Не знаю, что со мной. Обычно удается замаскировать свои чувства даже от себя самой, но сегодня не выходит. Наверное, слишком устала. От жизни.

Я кручу волосы, отвожу глаза и молча улыбаюсь, вместо того чтобы поддерживать беседу. Девочка-дурочка. Ужасно дискомфортное состояние. Конечно, можно бы собраться и сделать вид, что я веселая девчонка без комплексов, но мне уже это все осточертело. Плевать. Не нравится — не ешьте. Пошли все на фиг.

Вообще-то парень мне нравится, но я не делаю ни малейшей попытки понравиться ему. Все эти игры мне уже поперек горла. Пусть все идет само собой.

После четвертого бокала сока я немного реанимируюсь и хрипло включаюсь в беседу. Мы разговариваем почему-то совсем не о том, о чем разговаривают в клубах, у барной стойки едва знакомые парень и девушка. О религии, например. Или о войне. О жизненных ценностях. О семьях и детях. С чего бы это вдруг такие интеллектуальные изыски мне преподносит жизнь посреди ночи?

Сербские друзья Сержа пытаются заявить свои права на общение со мной, но нейтрализовываются быстро и решительно. Он просто переставляет мой барный стул, вместе со мной, в угол и заслоняет от меня весь мир здоровенными плечами. Стаканы с соком за нами перетаскивает бармен.

— У тебя необыкновенные глаза, — вдруг говорит мне мой новый знакомый, заслонив мир, — сумасшедшей красоты.

Мое сердце вдруг начинает биться с перебоями.

Я набираюсь душевных сил и смотрю в его огромные коричневые глаза. Мне всегда трудно это делать, но я работаю над собой.

«У тебя необыкновенные глаза», — думаю я, но вслух не говорю. Не умею.

После восьмого бокала, когда я решаю все-таки быть благоразумной и поехать спать, парень увязывается за мной. В результате я еще и везу его домой. Когда мы идем в сторону машины, пьяные сербы что-то насмешливо кричат нам вслед и я, съеживая от неудобства плечи, грубовато сбрасываю руку, которую Серж пытается пристроить на мои плечи. Наверное, парни думают, что мы поехали сексом заниматься, и меня от этого коробит.

— Вообще-то, обычно парни отвозят девушек домой, — не удерживаюсь я от ехидного замечания уже у подъезда его дома. Из-за темноты и уединенности в машине я тут же обрастаю колючками.

— Знаешь, как мне это неинтересно, — заявляет он, берет меня в охапку и долго целует.

Я даже и не сопротивляюсь. Во-первых, не успеваю среагировать. Во-вторых, он мне нравится. В-третьих, все, что он делает и говорит, не предполагает какой-либо инвариантности. В его голосе нет вопросительных нот, только утвердительно-повелительные. Его действия не оставляют надежды на спасение. А это, как известно, лучший способ обращения со мной.

К тому же он очень красив. Люблю красивых мужчин.

Все мои друзья и подруги кричат на каждом перекрестке, что внешность не важна. Я соглашаюсь. Да, конечно, в первую очередь мне хочется, чтобы мой любимый был умен, силен и нежен. Но, пожалуйста, умоляю, пусть он при этом будет еще и красив.

Слава богу, на том, чтобы я пошла к нему, он сильно не настаивает. Попытка была сделана, но я так жалобно, но решительно засопротивлялась, что он сразу ослабил натиск. Видимо, решил не пугать в первый же вечер.

В эту ночь я открываю дверь на балкон и засыпаю, прижав к животу игрушечного медведя, с глупой улыбкой до самых ушей. О том, что дальше, я не думаю. Просто мне весело.

Первое, что я вижу на следующий день, войдя в кафе, — моего ночного знакомого, пьющего кофе. Впрочем, я не удивлена. Почему-то я была уверена, что так будет. В течение дня он еще несколько раз приходит ко мне, выкраивая свободные минуты.

Вечером мы перебегаем прямо через Тверскую и оседаем в полупустом «Бункере», где проводим остаток вечера и почти всю ночь. Мы, не останавливаясь, либо целуемся, либо рассказываем друг другу о себе.

— Ты знаешь, — говорю, — что ты на бандита похож?

— Нет, — удивляется он, — на какого бандита, я юрист по образованию. Еще на журналиста немного учился.

Я чуть с лавки не падаю. Ну и ну. В жизни не видела таких юристов-журналистов. Так же, впрочем, как и поваров.

— Чего ж ты юристом не работаешь?

— Не могу, закон запрещает. — Я первый раз вижу смущение на его лице.

— Почему?

— Можно я тебе это потом скажу? Когда ты меня узнаешь ближе?

Серьезное заявление. Интересно, какую степень близости в наших взаимоотношениях он предполагает?

— Ну скажи, пожалуйста.

— Я в тюрьме сидел.

— За что?

— Кокаин продал. В Швеции. Полицейскому.

— О господи.

— Я в туалете клуба его нюхал.

— Полицейского?

— Нет, кокаин. Подошел парень, попросил продать ему дозу. Я обрадовался, — сейчас, думаю, заработаю. Сгонял к дилеру, купил, приношу парню, а он мне показывает корочки — «полис». И наручники достает. Заработал, блин.

— А в Швеции ты как оказался?

Я узнаю сегодня много нового о жизни, о людях и политике.

Современные югославы прошли войну. У нас о войне помнят лишь небольшая армия «афганцев» и «чеченцев» да старенькие ветераны, при виде которых я каждый раз пытаюсь заплакать. Меня трогают их ордена, седые волосы, палочки и гордая военная выправка. Они совершили подвиг и знают об этом. Это видно по их походке. С каждым годом тех, кто помнит войну, все меньше.

В Югославии войну помнят все молодые парни. Война наложила отпечаток на их жизнь. Они никогда не забывают об этом. Это живет внутри, в их душах.

Серж воевал два раза. Это не выдающееся событие, все сербы это делали. Первый раз он получил орден за храбрость. После вручения ордена его отпустили на неделю домой. На войну он не вернулся.

— Мне не интересно это занятие. Пусть воюют политики.

Уехал в Европу. Денег не было. Он работал кем придется, разгружал корабли в Испании, был официантом в Греции, воровал шоколад в супермаркетах Германии, когда не было денег на еду. Ел его прямо в магазине, а обертку выбрасывал и выходил через кассу.

Скитался и вел безответственно-раздолбайский образ жизни.

Прожигал ее, жизнь, как мог. Был даже квартирным вором, опять же почему-то в Германии. Не повезло немцам с этим парнем. Продавал женские колготки в Италии.

— Почему колготки? — спрашиваю я.

— Потому что они часто рвутся, — отвечает он, — посмотри на свои чудесные длинные ногти, душа моя. — Он берет мою руку и целует ее.

Сердце мое падает на грязный пол «Бункера» и громко стучит там.

— А как ты оказался поваром?

— У меня был выбор — не учиться и сидеть в шведской тюрьме четыре года либо освоить профессию и выйти на свободу через два. Мне предложили несколько специальностей, я выбрал эту.

— Не жалеешь?

— Вдруг оказалось, что это дело моей жизни. Мне нравится кормить людей.

Мне смешно. Он похож на Шварценеггера в роли воспитателя детского сада.

После амнистии многочисленной армии сербских дезертиров Серж вернулся на родину. Открыл в Белграде ресторан. К тому времени как ресторан начал приносить прибыль, опять началась война. Его опять забрали.

Он снова дезертировал и уехал в Европу. На этот раз навсегда.

Линия жизни тем не менее стала несколько прямее. Благодаря шведскому полицейскому.

Серж нашел работу в Испании. Поваром. В публичном доме.

— Господи, что ж у тебя все экстрим какой-то?

— Так надо, — смеется он. — Гороскоп у меня такой. Я жил там на чердаке, в маленькой уютной комнате. Днем кормил проституток, ночью слушал крики и стоны. Днем, впрочем, тоже слушал. Первый месяц было интересно. Потом надоело. Мне вдруг стало их ужасно жалко. Все они наркоманки и сумасшедшие. Перверсия мышления. Иногда мы вместе ездили в клуб, где они угощали меня шампанским. Проститутки зарабатывали намного больше меня. Со стороны это выглядело странно. Молодой парень, о котором заботится толпа красивых, пьяных девушек. Я подружился с ними. Русские проститутки в любое блюдо клали майонез. Я покупал его специально для них.

Потом было еще восемь стран и пять выученных языков. Профессионализм Сержа со времен публичного дома подрос. Он начал завоевывать награды на конкурсах поваров. Купил квартиру в Испании. С бассейном во дворе. Остался при всем этом неформалом и хулиганом. В свободное от работы время.

Менял женщин. Рестораны. Страны и языки. Полтора года назад его пригласили работать в Россию. Он приехал и выучил шестой язык. Так же, как и наш, сербский язык — славянский.

— Как по-сербски нога? — спрашиваю я.

— Но́га.

— А рука?

— Ру́ка.

— Почему же я тогда ничего не понимаю, когда ты с друзьями по-сербски говоришь?

— Потому что это наш мужской секрет.



С ума можно сойти. Может, он все врет?

На следующий день я жду его с нетерпением. С моего лица не сходит дурацкая улыбка. Я не знаю, вдруг это тот, кого я так долго ждала.

Он харизматичный, обаятельный, умный, уверенный в себе и очень нежный. И красивый. Все, как я мечтала. Мне нравится и то, что он совершенно сумасшедший.

Сердце мое бьется громче, чем шумит капучинатор кофе-машины в нашем баре.

После работы едем в скромное обаяние буржуазии, а потом к нему домой.

Накануне я сумела выдержать активный натиск и не поддалась на уговоры. Серж клялся, что не тронет меня и пальцем, что он только хочет проснуться рядом со мной и видеть мое пробуждение, но я не рискнула совершить такой подвиг. Хватит с меня всяких Саш, подумала я. А сегодня еду.

Еду и боюсь. Не делаю ли я ошибку?

Мысли роятся в моей бедной голове.

Вдруг он переспит и бросит меня? Вдруг он окажется мерзким, гадким и я разочаруюсь? Вдруг мы разрушим все очарование наших нескольких встреч? И самое главное, — вдруг он мне все время врал? Это Сашино влияние, раньше я всем верила. Не хочу даже думать об этом.

Самое интересное, что у меня не хватает душевных сил отказаться. Вчера в «Бункере», отстреливаясь, я имела неосторожность пообещать это мероприятие на сегодня.

В лифте, видя мое состояние, Серж берет меня за плечи, встряхивает и говорит:

— Слушай, что с тобой? Ну-ка, соберись. Я не могу тебе ничего обещать сейчас. Ты же понимаешь. И ты ничего мне сейчас не можешь обещать. Все равно, пока мы не попробуем, ничего не узнаем.

Грубиян. Мне сразу становится легче. Конечно, по законам жанра, он мог бы предложить мне передумать, но этому человеку на законы жанра наплевать вообще. За это, наверное, он мне и нравится.

Все свободное от секса время он прижимает меня к себе так сильно, что мои ребрышки рискуют поломаться. Словно боится, что я убегу.

Под утро нам удается поспать.

На следующий день я отказываюсь ехать в его ужасную холостяцкую конуру и мы едем ко мне.

Еще на следующий день он говорит, что болен, и едет ночевать домой.

Утром сообщает, что ездил на разговор со своей бывшей девушкой и сказал ей, что не может больше с ней встречаться.

— Пойми, надо было с ней по-честному расстаться, — оправдывается он. — Так жалко ее. Плакала. Совсем молодая.

Я не успеваю еще опомниться от такой новости, как он сообщает, что едет сегодня ко мне и что ему надо забрать дома пару маек, тапочки и зубную щетку. Я, ошарашенная новостями и свалившейся на меня ответственностью, жду его, с тапочками и щеткой, у подъезда, однако он выходит с тремя чемоданами.

— Ты что, жить ко мне переезжаешь?

— Что, плохо? — закатывает он глаза к ночному небу. — Хочешь ко мне?

Хочу ли я с ним жить в принципе, — он не спрашивает. Наверное, я сошла с ума, но я послушно открываю багажник машины.

А дома выделяю полку в шкафу.

Следующие три месяца мы не останавливаясь рассказываем друг другу о себе. По ночам Серж включает мне сербский рок и поет песни на сербском языке. Мы часами валяемся в микроскопической ванне с остывающей водой и разговариваем обо всем на свете. О любви, о войне, о музыке, о разных странах и обычаях. О своих прежних мужчинах и женщинах. Потом делаем друг другу массаж и все остальное. Потом немного спим и вместе едем на работу.

Во сне он крепко-крепко прижимает меня к себе. Когда я начинаю ворочаться и выкручиваться, как винт, из его стальных объятий, эти объятия сжимаются еще крепче и Серж, не просыпаясь, грозным басом спрашивает:

— Куда?!

— Пописать, — пищу я в ответ.

— Невозможно, — выносит свой вердикт Серж и, продолжая спать, целует меня куда придется.

Днем я удираю из своего кафе и иду к нему в ресторан, где он жарит для меня рыбу и украшает ее сердечками из болгарского перца. Сердечки пронзены зелеными укропными стрелочками.

Милош пытается над нами стебаться, но мы вдвоем его уделываем каждый раз.

Когда Серж пересаливает гостям еду, официанты извиняются и говорят:

— Наш шеф-повар влюбился.

Все это время он переживает за мой бизнес, пытается дистанционно помочь и дисциплинированно отдает всю свою зарплату, чтобы я могла закрывать дыры в бюджете и оплачивать аренду. Это впечатляет. Такого стремительного благородства я не ожидала.

Переманить его я не пытаюсь, у него зарплата больше, чем весь фонд заработной платы нашего ресторана.