Мама ревёт:



– Де т, сука, бла семь месь?



Семь месяцев?



Мама бьёт девчонку в лицо, промахивается, снова бьёт, попадает. Синяк девчонку не волнует, её волнует, чтобы штука была цела. Мама выражается в том смысле, чтоб девчонка поискала другое место жить, пусть валит к своим мясникам.

И девчонка валит. Обратно к Голубю, больше некуда. Завтречка, похоже, нет никакой близости, но вынувший тебя из тела человек – пожалуй, поближе прочих.

Картинка восьмая, из которой мы узнаём, что девчонка действительно особенная, как и подозревала

Есть мялка и мялка. В одной всё сверкает, туда дорогие билеты, с них платят налоги. В другой дивы постарше, люди поплоше, в общем – треш. Туда-то и возьмут поработать с подвальным обвесом.



У Голубя знакомые повсюду, и в мялке-нелегалке тоже. На зов приходит Кока, маленький человек с ожогом от побочек на щеке. Кока – продюсер подпольных мялок. Он проверяет обвес, предлагает контракт и называет цифру.

Казавшийся неоновым и чудным мир мялки состоит почему-то из крохотных грязных подвалов. Зрители заполняют один из них.



На входе ящик с пробками и чан с дезинфектором, чтобы не занести себе в затылок дряни.



Девчонка думает, что через мгновение всё сбудется. Она Лана Ля. И сегодня – «Лана Ля ложится спать», её первое шоу.



Она на сцене, ещё не голая, но скоро зрители почувствуют, как шёлк сползает с кожи. Ждёт. Людей мало, мялка тесная, от ассистента пахнет пылью.

Девчонка думает, красива ли она. Кажется, красива. Но это неважно, поверхности не важны, важна только душа. Цокнув трижды об нёбо и пятикратно об левую щёку, девчонка превращает душу в передатчик, а ассистент без лишних слов кладёт девчонку в койку.



Сценарий велит делать то да сё, но без подробностей, в меру таланта. Это обычная порномялка с рудиментарным диалогом. Итак, девчонка начинает стрим, но зал реагирует странно.



Тут и не скажешь «в ту же секунду»: в мире дырявых мозгов всё куда быстрей. Миг в миг люди в зале чувствуют, чего не ждали. Не чужие лапы на чужой жопе. А лёгкий стыд, и это чужой стыд. И бесконечную надежду – чужую. И застарелый страх – не их, но теперь он будет с ними. И вот уже один бросается к выходу, пугая девчонку до паралича, и зал в ответ заходится в панических корчах, все молча ломятся наружу, кроме парня, который блюет на заднем ряду, и ещё пары ошалелых, которые остаются смотреть на плачущую девчонку в цветных шелках. Коку трясёт за кулисами. Девчонка продолжает стримить всю себя, и Кока, вырвав пробку, бежит на сцену и бьёт девчонку в горло, делая выкл. (в голову нельзя, она бесценна).

Очнувшись, девчонка плачет, но Кока доволен. Он трещит в три раза быстрей обычного, лучше сразу переведём.



– Ты поняла? Ты поняла? Сегодня мы с тобой нащупали. Много. Много денег. Много больше, чем соматосенсорная трансляция. Односторонняя телепатия. Слышала? Слышала? Ты, дорогая, единственный в мире прибор для стрима эмоций. Это что-то в тебе самой или что-то Голубь в тебе наковырял. Не знаю, но выясню. Я же учёный. Пришлось вот этой сранью жить, но я учёный. Ничего. Ничего.



Девчонке страшновато, но Кока похож на всех продюсеров мира. Он приятно бормочет приятные слова – «мечта» среди них, – и девчонка успокаивается.



Кока ласково хлопает её по заднице. Без эротики, это радость владения. Кока её вообще не трогает, его интересуют только деньги, или не деньги даже, а что-то такое за ними, что он никогда не назовёт, да и сам не знает, потому что тараторит.

Картинка девятая, в которой мы доламываем четвёртую стену, и наконец-то происходит убийство

Девчонка – первый цветной телевизор. Мобильник среди ЭВМ. Она как мялка, только лучше. Как прыг, но доступнее.



Это фантастический рассказ, а фантастика, говорят, для тупых. Надеюсь, бедный мой читатель, вы не такой. Но на всякий случай разжую. Вот мы… вот нам же часто надо побыть не собой. Кем-то другим конкретным. Или просто кем-то другим. Мы же все ради этого, всё ради этого. Смотрим наши киношки, играем в игрушки, чтобы пожить чужое. Это же такая свобода, сбросить себя, как вонючую майку после часа в летнем метро (я пишу это душным июлем, но можете представить зиму).



В общем, девчонка – это чудо и задёшево.

Сначала приходят ценители. Им секса взаймы уже мало, им нужно поглубже в мозг. Ценители трезвонят любителям. Любители всем.



Подвалы становятся больше. Билеты дороже. Девчонка стримит. Зал стонет, чувствуя чужое с утроенной силой. Упоённая, девчонка даже не замечает в зале своего бывшего обычного мальчика. Мальчик дрочит.



Всё кончается быстро. На очередное шоу приходят не зрители, а четверо в чёрной броне. Трое солдат с идиотскими лицами и командир с искусственной рукой. Солдаты не были в гримёрке настоящей звезды и ухмыляются.



– У тя бз выбора, – говорит командир. – Гришь, кто те ставьл, кто катал.



И так далее. В переводе с юридического на наш: девчонка должна сдать Голубя и Коку, и тогда её отпустят, вынув подвальный обвес, всю нелегальщину. А если не сдаст, если упрётся, то вынут без наркоза.



Мялка – большой бизнес, государство любит большой бизнес, а самый большой бизнес – это государство и есть, так что с его стороны это просто самозащита.



Девчонка вяло тычет локтем в подсобку, но даже не скажешь, что она успевает кого-то сдать, потому что Кока, обезумев и горя́ щекой, сам выбегает навстречу солдатам.

Командир сверхбыстро бубнит три строчки из Уголовного кодекса. Это для порядка. Для закона он стреляет. Если бы девчонка прямо сейчас облизнула губы, она бы узнала мозг на вкус.



Коку уносят, пойдёт на консервы для самых бедных, а девчонке теперь нужно явиться туда-то тогда-то, вынуть обвес в особой клинике – кровью поплачешь, и всё пройдёт, говорит командир.



Пошатавшись и повыв, она идёт на Свалку.

Голубь улыбается.



Девчонка излагает ситуацию как может. И пока говорит, понимает, что в общем и целом мечте конец.



– Пста ме смер.

– Что?

– Убей мя.

Это логично. От колёс откачают, с крыши страшно, из пистолета стреляются только в кино. Но если просто лечь мяснику под нож, ничего не почувствуешь.



У этого рассказа три финала. Снова вам выбирать, но теперь уже насовсем.

Картинка десятая, с вариантами

Первый финал – затейливый и красивый.



– Я даю людям жизнь, – повторяет Голубь. – Новую, всякую, странную. Жгу людей, шью людей, рву людей, но не убиваю. Ты сама себя убьёшь. Я поставлю тебе смерть. С секретом. Я люблю этот город, он сделал меня мной, и я хочу ему отплатить. Будет легко. Ложись.



Чернота; вскоре девчонка уходит с новым шрамом и новой льдинкой в мозгу. Склонная к драматизму, она ждёт полуночи и врубает хит.

дыр-ка в кееедахбееелое нееебочёоорное небовдох-выдох иии нету

Но не решается и шатается ещё полчаса. Цокает, наконец, и ждёт, пока тайная штука сработает, пока тихая темень хлынет в мозг. Поверх фальшивой крови из ушей течёт настоящая. И тут вдруг оказывается (это красивый финал), что рядом со смертью в её голове стоит усилок, ну, например, не простой, а, предположим, военная какая-нибудь разработка, которую Голубь выменял у дряхлого генерала за чип в член. Да неважно, что именно. Важно, что Голубь – мастер обвеса, и вот чудо.



Девчонка в агонии – Голубь опять соврал, – и усилок разносит её боль на тысячу квадратных километров. Тут и не скажешь «в ту же секунду»: в мире дырявых мозгов всё куда быстрей. Миг в миг миллионы мялочников цепенеют, чувствуя девчонкину смерть в затылке. Свою смерть.

Второй финал попроще: Голубь не будет её убивать. Он странно к ней относится, это любовь какая-то, но неправильная, голубиная. И потому он предлагает ей бессмертие в хрустале. Тело отправит гулять по Свалке, мало ли на него желающих, пусть его разорвут мясники и вышибут пустые мозги солдаты. А девчонка проведёт вечность в хрустальной пуговице.



Нет, я бы не стал выбирать этот финал и вам не советую. Уж слишком это бессмертие – если, конечно, вовремя бить пуговицу током – похоже на обычную жизнь. А кому она нужна, обычная-то?



Третий финал. Он правдивей и противней. Ни смерти, ни бессмертия. Неважно, что там ей предлагает Голубь, людей вроде Голубя вообще, вероятно, нет. А вот девчонка совершенно реальна, а значит, как и мы с вами, она ничего не решает, лишь коченеет от ужаса и так невольно выбирает жить дальше. Где-то работает, снимает какой-то угол, может, слегка продаёт себя по кусочкам, но без экстрима. О ней забывают. Это же не сраная тоталитарная антиутопия. В завтречке, как и сегодня, правят нажива и полный бардак. Слава бардаку, кто-то где-то потерял её файл, и девчонка жива и свободна, но, конечно, никаких мялок, прочь мечту и так далее.



И девчонка ходит туда-сюда, и что-то такое делает, и подпевает новому хиту. А вьюга всё сильней (если вы выбрали вьюгу), и над гниющей рекой поднимается пар (если вы выбрали южный пейзаж). Растворяется завтречко, и уж не разглядеть девчонкин силуэт (или как это назвать, когда кто-то тает во тьме).



И если вы слегка расстроены, что у девчонки не сложилось, так не расстраивайтесь. Вечность – для везунчиков. Чтобы туда попасть, нужно или сильно мучиться, или много денег. А девчонка – я бы хотел подарить ей вечность, но нет, не сегодня, – а девчонка просто подёргалась и растаяла. Как и вы, бедный мой читатель. Квы, бедны м чта. Квы.

Свинка в сентябре

Сергею
1. А дальше вы знаете

– Боба всё! – сказала Нина.



И ткнула в экран мёртвой морской свинкой.



Это Нина придумала всем встречаться в Международный день глухих. Мы не глухие, просто в конце сентября хорошо прибухнуть в лесу. Потом одно, другое, кто на таблетках, кто на работе с августа без выходных, встречи кончились, пошли созвоны. А дальше вы знаете. Старики, дети, курильщики. Не помню, сколько было волн и сколько это длилось, но однажды я обнаружил себя в опустелой Москве. И я почти здоров, только немного слезятся глаза и сохнет кожа. Я смотрю на экран, где расплываются лица моих друзей, и Нина рыдает с мёртвым животным в руках.

2. С баулом любимых платьев

Бедная Нина, парусник в полупустыне, электросамокат в горах. Организатор мероприятий в мире, где больше не обнимаются.



Сначала каждый делал, что умел. Привычно. Все говорили, что мир не будет прежним, а он отвратительно прежний, только все потеряли работу и надо по-новому как-то в этом прежнем жить.



Нина первая поняла, что звери – деньги. Свинка Боба забавно хрюкала, Нина садилась на корточки и хрюкала в унисон. Они начинали трансляцию в семь. Нина стала нормально есть, раздала долги и купила приятный светильник, элитные тапочки, очень пушистый халат – новое золото нашего милого мира.



Засунув поглубже носочки в тапочки, закапав снотворного, от которого больше не спишь, Нина хрюкала каждый вечер и заработала даже на суточный пропуск наружу. Она шаталась по пустой Москве с баулом любимых платьев. Переодевалась на перекрёстках под взглядами других таких же ошалелых. А потом сорвала пучок настоящей, живой травы, дала её Бобе, и Боба сдохла.



Новая свинка – полгода работы. И это не свинка даже, а ноль, её ещё научи хрюкать.

3. У него седая грудь и страшные глаза

А Гога из наших был главный проныра. Запустил вереницу успешных медиа, просто не заплатив ребятам и наняв новых. В эпидемию всё рухнуло, но и тут он очнулся первым и монетизировал кота. Это довольно противно, зато не длинно, так что можете сразу мотать до звёздочек.



Звали кота Вильгельм.



Вильгельм Ананасов Третий, бесценный мейн-кун с родословной до прадедов. Он равномерно презирал мир, но делал исключение для жирных сливок. И однажды Гога просто намазал сливками член и сказал «кис-кис». Через неделю он вышел с этим в прямой эфир. Свой первый миллион просмотров он собрал ещё до комендантского часа.



Я не знаю, кто смотрит эти вылизывания. Впрочем, Вильгельм красив. У него седая грудь и страшные глаза. Вот такие:

* * *

Гога богат. У окна его вьются дроны доставки. Он купается в пропусках. Он выходит наружу минимум раз в неделю. Говорит, ничего там особенного, мы всё себе придумали, чтобы тосковать, а не развиваться. Хорошо ему говорить.

4. И ничего не чувствуешь только ты

Мы дружили сто лет, но никто не знал, кем Алла работала на самом деле. В статусах писала, что психологиня и кураторка. Кажется, её просто подкармливали родители.



Она опомнилась, когда нормальных животных было уже не достать. И завела палочников. Так себе существа, но Алла умная и доказала, что у палочников есть чувства. Их можно оскорблять, и тогда будет депрессия, и только Алла знает, что оскорбительно. Это здорово прибавило просмотров.



Не знаю, много ли платят ей за толкования. Что-то платят. Она на связи дважды в день, по столу маршируют депрессивные палочники, мы смеёмся над ними, но только не вечером. Только не ночью, когда уже надо выключить свет, но стулу страшно, и креслу страшно, и готовы заплакать остатки чужих непонятных книг, и вся комната полна отчаяния, и ничего не чувствуешь только ты.

5. Кот цвета скумбрии

У меня тоже кот. Обычный стареющий докарантиновый самый убогий барсик лесного цвета. Кот цвета скумбрии. Так это называется по-английски. Забавный факт. Я этих фактов много накопил. Я работал на радио. Это теперь не нужно, каждый сам себе делает звуки. Я не очень красивый, кот совсем некрасивый, поэтому мы не показываемся. Мы мурлычем.



Люди знают, как слетать на Марс, но природа мурлыканья неясна. Забавный факт.

Я передаю на всех платформах целый день. Стараюсь не слишком гонять кота и кормлю побольше, чтобы урчал почаще прямо в микрофон. Он и так не суетится. Он старый.



Нам хватает. Нам даже писали поклонники. Писали, что им становится менее пусто. Я говорил в ответ, что это ужасно важно, делиться особой нежностью. Что между людьми почти ничего нет, одни остатки, но вот на помощь в нашу осень пришли животные. Что-то там ещё говорил. Лишь бы лайкали.

6. Люди умерли, а ты голая

– Боба всё! – повторила Нина.



И мы стали думать, что делать. Гоша сказал идти в вебкам. И это можно, Нина ничего, но это копейки, всякого тела полно онлайн. Да и немодно, люди умерли, а ты голая.



Алла сказала работать с дронами, и Нина снова заплакала. Я понимаю. Не для того мы отличали Платона от Платонова.



А я не сказал ничего полезного. Сказал, что у Таши, с которой мы не дружим, погиб Самуил, который умел читать рэп, а это довольно трудно для попугая. Она варила что-то из ботвы, какую-то полезную муть лайков на триста, Самуил пролетел над кастрюлей, попал в струю пара, упал и сварился. Таша быстро сделала трансляцию и скорбела два часа прилюдно, но скорбь ещё дешевле тела.



Надо было бы нам посочувствовать Таше, это же горе, когда умирают родные птицы, но мы почему-то начали хохотать.



А потом мы с Аллой перевели, что было, чтобы хватило хотя бы на четверть новой свинки. Гога нахмурился, но перевёл остатки. И Нина заплакала в третий раз, говорить было не о чем, и мы отключились.

7. Больше леса не будет

Надо бы музыку, чтобы не так тихо. В окне начинается осень. Идёт, куда ей надо. Я оставил себе немного денег. Я скопил на новые наушники. Но лучше вместо них куплю пятиминутный пропуск. Больше леса не будет. Забыл, что такое лес. Но рядом дерево и мёртвая автобусная остановка. За пять минут я успею дойти до дерева и обратно. Тупо потрогать листья. Я проверил, это вяз. Вижу его каждый день, но очень давно не трогал. Хорошо, что коты не болеют. Хорошо, что кот здоров.

Московская азбука

А. Ад. Тут – говорят – ад. Врут: никто не горит, не корчится. Ни миллион Александров. Ни полмиллиона Анастасий.



Б. Бар. Некоторые приходят в бар. Приходят, ну и ждут: что-то будет, может быть, но вряд ли. Чудо, драка, любовь. Что-то будет, может быть, но вряд ли. Музыка не та. Совсем. Не такая. Белла тоже любила бары: приходила, ну и ждала.



В. Всё. Владимир пил дома, думая, что это его спасёт. Да, Владимир пил дома, он был изобретатель. Смешивал водку с водкой, выходило ничего. Собутыльники его закончились давно, он садился лицом к стене, закуривал, смешивал и говорил. «Вчера. Две. В одно лицо сделал. Одну. Сел. Выпил, скучно, мля, вторую, всё».



Г. Гол. Георгий, чтоб не умереть, играл в футбол. С гаражом, как правило: пнёт – а мяч обратно, пнёт – обратно. Ещё он перед зеркалом искал морщины, пятна, щупал живот. Тело своё любил, ничего не пил, не курил, не тратил, боялся времени. Однажды гараж снесли, и, глядя на голую землю, – «гол» сказал Георгий, Георгий сказал «гол».



Д. Дом. Хорошо, когда умирает мама. Это дом. Или папа. Тоже дом. Бабушка. Дом. Если ближний, дом вам, иначе дом не добыть. А у дальних свои потомки, и дом им. Вот здешние и ждут чужой смерти. Целую жизнь. И нездешние ждут чужой смерти. Целую жизнь. Но одна мама здесь выгодней, чем пять мам там. Дмитрий стоял у гроба и думал, как ему повезло.



Е. Ещё. Егор купил метлу, совок и бритву для прыщавых щёк. Чистил всё вокруг, скрёб, царапал, стирал как мог, украшал среду, подозревая, что всё-таки он не на «Е», а на «А». То есть в аду.



Ж. Жом. Жанна придумала есть жом. Пощупала ноги, пощупала зад, поплакала, почесала глаза. В журнале писали, что надо есть жом, похудеешь сразу. Но не написали, что он для скота вообще-то, зараза. Жанна всё продала и купила жома. Тонну свекольного, гранулированного жома. Кухня вся в жоме, коридор в жоме, всё вообще в нём. И теперь живут вдвоём девушка и жом. Тонна жома и толстая заплаканная девушка.



З. Зоб. А Зинаида пила из-под крана, и вырос зоб. Ела с пола, и выросло. Вот это самое выросло. Зоб. Огромный зоб. Брали врачи и прятали деньги, хихикали и не давали надежд – это был какой-то самый-самый злостный зоб. Наконец назвали сумму, чтоб резать. Но Зинаида пропала, никто не заметил куда. А потом из квартиры запахло чем-то неправильным и бесполезным. Так она и сидела на кухне, с ножом, в этом самом, в зобе, да, в зобе, да, в зобе, да, в зобе, да.



И. Ил. У Ивана были рыбы, он их любил. Тесно тут, не погуляешь тут, даже если ты человек. А рыбы удобны, с ними не надо гулять. Но ты умрёшь медленно, если ты человек. А если ты рыба, то быстренько кверху пузом, и ну вонять. Иван подержал своих рыб в морозилке, хоронить повёз. Ехал долго, а пригороды не кончались. А рыбы таяли: в морозилке-то не такой уж мороз. А дома остался ил. А пригороды не кончались.



Й. Йод. Помогает от зоба, и, говорят, от него встаёт. Йод. Надо, чтоб всюду был. И другие вещества. И йод. Надо, чтоб всюду был. И другие вещества. Человек с редким именем Йозеф ходил по магазинам, дёргал ртом и спрашивал, содержится ли тут йод. Ему говорили: мужчина, вы тупой? Вы тупой, мужчина? Вот вам белки, жиры, углеводы, вот вам клетчатка и клейковина. А он такой: тварь, заглохни. Поговори ещё мне тут. Заглохни. Поговори. Есть тут йод? Будет ли он у меня внутри?



К. Кот. Сначала глазки и хвостик, потом он сразу огромный и срёт. В еду, одежду, технику. В только что купленную посуду. Ухмыляется, издевается, срёт повсюду. Прыгает со шкафа и срёт в прыжке. Жизнь зато занята. Жизнь зато сложилась. Вот Каринэ и взяла четырёх котов одного за другим.



Л. Люк. А один – Леонидом звали – упал в люк. Тоже вот пошёл за кошачьим кормом, в люк провалился и там застрял. Потому что ел мало йода и мало жома, лежал на боку, во рту и в заду ковырял, грустил от себя и совсем разжирел. Итак, пошёл, упал, торчит он, стало быть, из люка – помогите, мол, люк, мол, люди, мол, помогите, суки. А все идут мимо, думают – ну дурак. Сутки он так проторчал. Сутки. Сверху люди, снизу мрак. Сверху люди, снизу мрак.



М. Медь. Михаилу некого было любить и не на кого смотреть. Он решил завести питомца: кристалл медного купороса. Повесил нитку в стакан с раствором, прищурился и стал ждать. Сначала не было ничего, потом вырос маленький, синий. Потом пришла к нему одна, вся такая из плавных линий, но в драном лифчике. И случайно разбила стакан с питомцем. Михаил собрал осколки, выбрал покрупней – дно оказалось – и этим дном стал ковыряться в ней. Стал ковырять ей лицо и тело. Та убежала, уползла, улетела, а он сел на пол, на кровь и купорос, прищурился и стал ждать.



Н. Нож. Ножом-то поудобней, подумал Николай.



О. Ось. Маленькой Ольге сказали, что у Земли есть ось. А у меня? Ну конечно (и мама тыкала в позвонки). Потом она выросла, Ольга, и её перестали брать на руки. Потом все совсем устали – что ты вертишься, мол, надоела, мля. И Ольга тогда ложилась на пол и представляла, что она Земля. И что вот это на ней не синяки и прыщики, а города. И что она вертится, вертится, и не остановится никогда.



П. План. Главное, чтобы был план. Вот у Павла что-то такое было, он на это всегда намекал. Запасной, говорил, вариантик. Кое-что, говорил, про запас. Так подмигивал он, суетился, по пьянкам скакал. Вот пидарас, говорили. Вот пидарас. Но однажды что-то у него лопнуло в голове. И он лёг на месте, город приняв за кровать. Подошли к нему – пьяный, что ли, валяется на траве? Сваливать, прошептал Павел. Сва-ли-вать.



Р. Ритм. Некоторые думают, что есть ритм. Ищут какие-то сходства, какую-то последовательность во всём, искренне думают, будто рифмуется то да сё. Вот и Раиса искала ритм, даже в студию пошла танцевать, дрыгала там ногами, но что-то у неё не выходило, ну то есть вообще. Плакала каждую ночь, кособокая дура, думала, тьфу, ну и пусть. Сволочи все, шептала, тыкала в стену горячий лоб. А сердце в ушах отдавалось, и это был такой хруст, будто пьяный упал в сугроб. Будто пьяный упал в сугроб.



С. Сон. Софья тоже никак не могла уснуть и думала про патиссон. Купила, не купила? Ну, купила, ну купила. А надо или не надо? Ну, не надо, нет, не надо. А зачем тогда купила? Ну, купила, раз купила. Но, наверное, хороший. Должен быть хорошим.



Т. Тон. Тимур купил штаны и много лет искал к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто.



У. Ус. У Ульяны вырос ус. Ну не то чтобы ус, а такой огромный волос. Вырос прямо на щеке у Ульяны. У неё и так не очень с мужиками было, а тут он, ус, фу, гадость, он, ус. Но она не удаляла, ничего не трогала, всё боялась, вырастет что-нибудь похуже. И она тогда совсем неприятной станет. Станет ей тогда совсем невозможно жить.



Ф. Флот. У Фёдора дедушка был капитан, а папа пилот. А сам он вырос какой-то мелкий, какой-то тупой совсем. Работал то здесь то там, что-то водил, воровал, ненадолго сел. Но от папы был дом, а в доме ванна. И Фёдор пускал в неё корабли. Сделанные из хлеба, бумаги, бутылок и всякой фигни. Это мой флот, говорил Фёдор. Да, это мой флот. Полный вперёд, говорил Фёдор. Полный вперёд.



Х. Хром. Можно всё им украсить, чтоб было, как аэродром. Вот один человек, кажется Харитон или как-то так, заработал тем, что сидел в духоте и чужие деньги считал. Он хромированный кран купил, хромированный душ, он покрыл покрывало хромом, при помощи хрома ел еду. Звал друзей посмотреть на роскошь, но никто не шёл, справедливо считая его мудаком. Да, никто не шёл, Харитон тоже стал делать вид, что ни с кем не знаком. И теперь живут вдвоём Харитон и хром. Тонна хрома и обеспеченный, стареющий мужчина.



Ц. Царь. Тоже вот один ходил, говорил, что царь. Да какой ты царь, говорили ему, а он: а вот такой. А вот моё царство – и показывал царство рукой. Вот это вот всё он показывал. Вот это вот всё. И люди смеялись, и было похоже, будто ревёт осёл. А этот мужик даже имя себе сменил и стал по паспорту Царь. И очень плохое фото. И глупая такая фамилия.



Ч. Чек. Чарли работал рекламой, хотя учили их всех на врачей. Он в коричневой кепке приехал за счастьем, не догадываясь, что зря. Так стоял он, работал негром, то есть самим собой, долго стоял. Рекламировал голых людей, стоял на льду. Вечером стало ещё холодней, и Чарли сказал на своём языке – где я, в каком я городе и году? Взял пива, потом ещё и ещё, потом вдруг начал душить кассиршу, что-то подумав на её счёт. Чек, он кричал, ты не пробила мне чек, чек. Все удивились – пришёл такой человек и чирикает человек.



Ш. Шум. Шура давно научился не реагировать на шум.



Щ. Щуп. Я так жесток к этим людям, что никогда себя не прощу. Вот человек по фамилии Щербаков был одинок бесконечно и что-то такое нашёл. Это щуп, Щербаков, сказали ему. Щуп, Щербаков, для геологов, проверять, что там под нами. Но под нами и нет ничего – хоть по горло заройся в землю, а всё города. И тогда он поставил щуп в угол, поставил он в угол его тогда, бабу привёл, положил её на пол, стал её целовать, об неё тереться, а та ха-ха, хи-хи. А он её этим щупом. В полиции не знали, что написать, и написали почти стихи. Большое, мол, и окровавленное сверло, одна штука.



Ы. Ы. Ыыыыыы. Ыыы! Ы!!



Э. Эхо. А воздух тут вязок. Ничто никому не ответит, кричи не кричи. Один вот родился в горах, Эдуард, и ему стало тихо и больно, он-то горы любил, а вокруг одни кирпичи. Вначале визжал на улицах, но тихие люди кривили рожи, считая его дикарём. Тогда Эдуард затаился тоже. Перестал хохотать и прыгать, сложил губы в трубку и тихо в них дул. И однажды побрился, разделся, повесил штаны на стул, что-то там подумал, сломал стул, порвал штаны, сломал стол, выбросил всё из комнаты и частично сорвал обои. Встал среди полуголых стен и закричал. И эхо ответило.



Ю. Юг. Тут пересадка, тут все хотят на юг. И Юлия тоже хотела. И муж её, Юрий, хотел. Там кормят, купают, не трогают. Там вообще нормально. Типа царствия небесного. Но без царя и без небес.



Я. Я. Я, я, я. Я тут это вот тоже вот ага. Я тут это вот и вот моя нога. Господи хороший, а вот и весь я. Выбери меня. А выбери меня. Вытяни меня.

Путешествие по берлину с волком и его тенью

Памяти Лены
A. Ampel (Светофор)

Сейчас начнётся, надо только шаг. Но светофор уже минуту красный.



Через дорогу – город городов. Он может всё. Войну, любовь, наркотики. Оперу, техно, даб.

Глотать ножи,

дышать огнём,

входить ко льву,

который стонет от старости и обиды. Берлин поёт под куполом, перезаряжая пулемёт, и пляшет на канате, не вынимая члена изо рта.



Но на красный тут не переходят.

Шоссе пустое. Люди почему-то ждут. Шагаю. Здравствуй.

B. Brücke (Мост)

Вук и Сенка – по-нашему «волк» и «тень».



Волк социолог. Жена его Тень – инженер. Они работают на фабрике еды. Волк режет огурцы. Жена его Тень пакует огурцы в коробки. Какой-нибудь Лес, или Дрозд, или Сон отвозят готовый обед в небоскрёб.



Там, где Волк и его Тень работали социологом-инженером, долго была война. Там старики стесняются у мусорки. На бульварах лотки с кукурузой и книгами. Тяжёлый табачный дым в чебуречных. И нет почти зимы. Нормально. Но Тень не та на четверть, с кем-то бабушка не тем легла, и сосед пырнул её маму ножом, а папа ударил соседа поленом, а митрополит сказал бить в колокол, чтоб изгнать сатану с сосисочного фестиваля.



В Берлине сосисок много. А колокол молчит.



По понедельникам Волк и его Тень на кухне по четырнадцать часов. По четвергам выходные. И если у Волка не болит спина, они танцуют. Никто так не умеет танцевать.

– Однажды, – говорит Тень, – я снова буду строить мосты.

C. Comics (Комикс)

На первой картинке девочка трёт кулаками глаза, мёртвый рядом: отец, наверно.



На второй она же, сама труп – на руках у солдата.



На третьей она же – или похожая – провожает партизана в бой. Дом горит.



И если да, если это не разные, а одна и та же, то какого чёрта всё это вышло именно с ней?



Картинки большие, каменные. Тут всё большое, это кладбище, но только для солдат, девочки лежат отдельно.



И вот ещё она же, или похожая, огромная и железная, но по сюжету маленькая и живая, сидит на ладони у своего спасителя.

Она же, не состарившись (а времени, думаю, всё-таки нет или, во всяком случае, больше не будет), катается с папой на скейте по Трептов-парку. А папа длинный, а скейт огромный, и как-то они вместе умещаются на нём, она испуганно и гордо обнимает ногу, а он как будто лихо, но, конечно, очень осторожно мчит мимо каменных комиксов.

D. Döner (Шаверма)

Рудра, грозный лучник, до тридцати не пил вина. Владыка вод Варуна до тридцати не трахался. В тридцать они попали в Берлин.



– Хорошая, – говорит Рудра, – шаверма.



Атиф, что значит «добрый», заносит над нами меч.



Последнее, что вспомню перед смертью, – берлинская шаверма. О, сытная, как осень, и окончательная, как октябрь! О, сколько бедных, глупых и голодных ты спасла! С утра сожрал полметра мяса – весь день спокоен. Атиф, хозяин забегаловки в Нойкёльне, полоской стали срезает с вертела курятину.



– Конечно, хорошая! – говорит Атиф. – Мы её изобрели.



Конечно, он знает Башара, который знает Ваэля, который знает Гюнера, внук друга внука друга которого пил сладкий чай с тем самым турком, который первый придумал засунуть строганую курицу в лепёшку.



Может, и правда знает.



– Я, – говорит Рудра, – мету полы.

– И я, – говорит Варуна, – мету полы. А ты?

– Я пишу про Берлин.



Мне стыдно. Но богам окей.



– Хорошая, – говорит Рудра, – работа.

– Напиши, – говорит Варуна, – про нас. Мы интересные.

E. Eiche (Дуб)

Каждое лето наши дворы горели. Тополь цветёт, пух летит, мир в пуху, спичкой ррраз – и всё в огне, красиво. Тополь быстрый, пару лет – и дерево. Вот его и сажали. А в Берлине наоборот и надолго: дуб. И осенью дороги в желудях. Идёшь по ним с хрустом. Если закрыть глаза – галька. А ровный шум берлинских электричек – океан.

F. Flasche (Бутылка)

По Винсфиртелю идут наци. Скучно идут. А у нас весело. Играет панк. Смеются дети. Красивые женщины вытягивают средние пальцы так, что протыкают солнце.



– В жопу наци! – скандирует Тень.



А наци тихие. Флаги у них аккуратные. Менты охраняют их от нас и нас от них. Остаётся свистеть с баррикад. Я не умею и дую в пустую бутылку, но дуется плохо, кидаю в урну.



– Ну что же ты! Ну что же ты как наци.