Евгений Анатольевич Бабушкин
Пьяные птицы, весёлые волки
© Бабушкин Е.А.
© Блюхер Ю.Н., иллюстрации
© ООО «Издательство АСТ»
Песни из-под палки
Хороший товар, можно выменять на людей
Волна первая
Я так устал, что вместо порно просматривал туры в Рим, Иерусалим, Багдад, Афины, лишь бы в тепло и к вечному, но всюду была война и втридорога.
Нашёлся Карфаген по скидке. Приятель ездил. Небо, сказал, сиреневое, но насрано у бассейна, а за холмом – чума.
Я кинул в рюкзак четыре дурацкие майки со словом «время», поспал в самолёте, проверил остаток денег – ноль – и лёг у моря. По периметру шла проволока. Но пальмы были как из мультика.
Целыми днями в отеле поили. Заливая водку газировкой, бармен пел:
– Ром-тириром! Тириром-ром-ром! Хорошо, друг!..
Последние пьяные, мы молча валялись на лежаках. И мы не удивились, когда из моря вышел, спотыкаясь, человек.
Он сказал нам «салам», а потом «бонсуар», но вгляделся в наши странные тапки и толстые лица и на хорошем русском спросил врача.
– Я дизайнер.
– Я бухгалтер.
– Я писатель.
Он засмеялся и плюнул кровью.
– Ты нарисуешь мне носилки на песке. Ты посчитаешь дырки в моём боку. А ты споёшь, пока я сдохну.
Море сделало долгое «шшш» и застыло, и я спросил, каких ему песен.
Он лёг на пляж, сказал, что всё сейчас исчезнет и что хотелось бы наоборот.
Александровскiе кадеты
И я спел, как всё возникло.
Смута
Встал в пять, пошёл работать
Воскресенье
Уволили, а всё равно встал в пять. Пошатался по тьме, лёг обратно. Надо было как-то жить. А как жить.
Обнял себя от ужаса, не помогло.
Посмотрел в окно. Посмотрел в другое.
Светлой памяти моих бабушки и дедушки, Марии Владимировны Онуфриевой (урожденной Пеленкиной) (*1900 — †2000) и Николая Михайловича Онуфриева (*1900 — †1977), профессора, доктора технических наук, ветеранов Белого Движения и Вооружённых Сил Юга России, посвящается эта книга.
– Свет, – сказал.
И настал одинокий день. Пустой, пустейший совершенно.
Пролог 1
Понедельник
Любил порядок и чтобы всё по-честному. Избегал дождя и разговаривать. Слова и капли всё не вставали как надо.
Академический поселок под Ленинградом, дача профессора Онуфриева, конец мая, 1972-ой год
Работал уборщиком, потом уборщиком, потом уборщиком, потом старшим уборщиком – руководителем бригады.
— Прощайте, — сказал профессор и перекинул массивный рубильник.
Что-то такое зачем-то нашли в бумагах, какую-то гнусь, какой-то лаз, и уволили из порядка в хаос легко и не заплатив.
Место, где только что стояли гости, заволокло тьмой, чёрной и непроглядной.
Уравняло с дождём.
В дверь наверху колотили так, что весь дом ходил ходуном.
А вот и хорошо, что некуда идти. Сверху ливень без конца, снизу лужа без начала. Так всё бесформенно, что и незачем идти, и не надо.
Профессор хладнокровно ждал.
Стоял и стоял у окна, ждал в этой жиже хоть кусочек твёрдого. И на секунду появилось небо.
Вторник
Тьма не рассеивалась. Так и стояла, плотная, непроглядная.
В холодильнике нашлись гнилая зелень и огурец. Зелень понюхал и выбросил, огурец разломил и съел.
Профессор поднял одну бровь, как бы в некотором удивлении. Постоял, глядя на чёрную полусферу. Потом усмехнулся и громко крикнул:
Стал считать, сколько осталось денег, сколько можно на них купить огурцов и сколько нужно их в день, чтобы выжить.
— Да иду, иду открывать! Что за шум, не дадут отдохнуть старому человеку!..
Выжить не получалось.
Дверь распахнулась, в лицо ему ударил свет мощных фонарей.
А кто-то, подумал, ездит на море. Кто-то, подумал, ездит на светлые острова.
— Гражданин Онуфриев!..
Среда
— Уже семьдесят с гаком лет гражданин Онуфриев, — ворчливо ответил профессор. — Что вам угодно?
А раньше даже писал стихи. Не хотел убирать офисы, а хотел космонавтом, а лучше астрономом, чтобы самому никуда не летать, а смотреть на них в трубу. На самом деле там, в трубе, не видно никаких деталей, а всё такое же говно, но крупным планом.
— Комитет государственной безопасности, — крупный, плечистый человек в штатском сунул профессору под нос раскрытое удостоверение. — Сейчас будет произведён обыск принадлежащего вам домовладения. Предлагаю заранее сдать все предметы, относящиеся к категории запрещённых, как то: незарегистрированное холодное и огнестрельное оружие, незаконно сооружённые установки любого рода…
— Это самогонный аппарат, что ли? — перебил профессор. — Не увлекаюсь, знаете ли.
Настала снова ночь, из тучи выпали луна и звёзды. Когда-то выучил, чтоб веселить девчонок, всё небо наизусть, но всё, забыл. Вот разве что Медведица, вот звёзды с краешка ковша и до кончика ручки: Дубхе, Мерак, Фекда, Мегрец, Алиот, Мицар, Бенетнаш. В детстве верхом на Мицаре сидела совсем незаметная звёздочка, но то ли звёздочка пропала, то ли сам состарился. Не вспомнил имени – видимо, выдумал.
— Прекратите балаган, Онуфриев, — прошипел один из штатских. — Отойдите в сторону, гражданин. Не хотите добром, придется по-плохому!
Четверг
— Ищите, — хладнокровно сказал Николай Михайлович. — Что вы рассчитываете найти? Самиздат? Солженицына? Да, а ордер на обыск у вас имеется? Понятые? Я, как-никак, член Академии Наук.
Вымыл посуду. Вымыл полки. Вымыл пол. Постоял. Постоял. Постоял. Вышел. Или слишком рано, или слишком поздно. Нигде и никого.
Ввалившиеся в прихожую люди, казалось, несколько замешкались; однако человек с удостоверением нимало не смутился.
— Спокойно, Саня, спокойно, — сказал он своему и добавил, поворачиваясь к Николаю Михайловичу: — А вы на меня жалобу напишите, уважаемый профессор, — он усмехался жёстко и уверенно. — Прямо в ЦК и пишите. Копию в Комитет партийного контроля. И лично товарищу Юрию Владимировичу Андропову.
Сквозь остатки дождя уже проступили дороги. Постоял на углу. Посмотрел наверх, увидел безымянную чёрную птицу. Птицы всегда одинаковые, как буквы. Посмотрел вниз, увидел жабу. Удивился. Давно – возможно, никогда – не видел жаб вживую.
— Напишу, можете не сомневаться, гражданин…
Вернулся домой. Вымыл пол ещё раз.
— Полковник Петров, Иван Сергеевич, — слегка поклонился человек с удостоверением.
Пятница
— Петров. Иван Сергеевич. Так и запомним.
В офисе ждали мужчина и женщина. Мужчина блестел, будто его только сделали. Женщина была одета так хорошо, что казалась голой. Она пилила ногти, а мужчина ел из картонки что-то полезное, травы и семена, и задавал, жуя, вопросы.
— Запомните, Николай Михайлович. Имя у меня простое, народное. Ну, так что, не желаете ли…
— Не желаю, Иван Сергеевич. Уж раз вы такой высокоуполномоченный, что аж Юрию Владимировичу предлагаете на вас жаловаться, то сами справляйтесь.
– Претендуете на вакансию младшего менеджера по клинингу. Почему?
— Сами справимся, не сомневайтесь, — заверил его полковник. Молча кивнул своим людям — те немедля и сноровисто разбежались по комнатам, не путаясь, не сталкиваясь, не мешая друг другу, как истинные профессионалы.
– Хочу порядок.
Николай Михайлович так и остался сидеть у небольшого бюро красного дерева, явно дореволюционной работы, на котором стоял старомодный чёрный телефон, с буквами на диске рядом с отверстиями.
– Чем привлекла вакансия в нашей компании?
Затопали сапоги и по ступеням подвальной лестницы. Николай Михайлович потянулся, взял остро отточенный карандаш, на листе блокнота принялся набрасывать какие-то формулы.
– Не понимаю вопроса.
Полковник Петров откровенно наблюдал за ним, совершенно не скрываясь.
— Ну, так где же она? — вкрадчиво осведомился он у профессора.
Женщина хихикнула.
— Где кто? Моя супруга? Мария Владимировна дома, в Ленинграде. Как вы говорите, по адресу прописки.
— Нет, не ваша супруга. Ваша машина.
– Кем видите себя в нашей компании через десять лет?
— Принадлежащая мне автомашина марки ГАЗ-21, номерной знак 14–18 ЛЕМ, находится у ворот гаража.
– Через что?
– Десять лет.
— Очень смешно, — фыркнул полковник, нимало не рассердившись. — Умный же вы человек, гражданин Онуфриев, а дурака валяете.
— Ищите, ищите, за чем приехали — то и ищите, — отвернулся Николай Михайлович.
– Не понимаю вопроса.
— Сложный вы объект, гражданин профессор, — покачал головой Иван Сергеевич.
— Какой есть. Иначе б ни званий ни заработал, ни орденов, ни премий ваших.
Женщина хихикнула. Мужчина вздохнул.
— Нас, Николай Михайлович, очень интересует высокочастотная установка дальней связи, кою вы тут собирали в кустарных условиях, опираясь якобы на некие «идеи Никола Теслы». Тесла, конечно, великий человек и много полезных открытий совершил, но «идеи»-то его — всё полная ерунда!
– Ладно. Берём. Свободны до послезавтра.
— И что же? — поднял бровь профессор. — Мало ли что я тут собираю! Или вы меня «несуном» выставить пытаетесь, мол, из лаборатории радиодетали таскаю?
— Так вы подтверждаете? — мигом выпалил полковник.
Пошёл домой, и снова было всё определённо, всё нормально, нет, не нормально – очень хорошо, всё – так! Сел на скамейку послушать мир, закрыл глаза, и под веками проступило то детское небо и та забытая звёздочка:
— Ничего не подтверждаю, всё отрицаю, — сварливо отрезал Николай Михайлович. — Ну, долго вы еще будете у меня дачу вверх дном переворачивать? На чердаке смотрели? На втором этаже? В подвале? Всюду побывали?
– Алькор!
К полковнику Петрову и в самом деле стали возвращаться его люди. Ничего не говорили, даже головами не качали, просто выстраивались у входа.
Человек с удостоверением на имя «Ивана Сергеевича Петрова» поднялся. Взгляд его оставался спокоен, но изрядно отяжелел.
И люди – заметил вдруг людей – обернулись на крик.
— Значит, будем по-плохому.
Суббота
— Бить будете? — деловито осведомился Николай Михайлович. — Валяйте. Только ничего вы из меня не выбьете. Нет тут никакой «машины». Ничего вы не нашли. Теперь меня запугать пытаетесь. Ну да, мы-то, люди старшего поколения, мы пуганные, верно. Вот был у меня… гм, знакомец. Красный комиссар Михаил Жадов. Прославился на Южном фронте. Вот это был чекист, глыба, матерый человечище! Метод допроса у него был один — рукояткой нагана да по зубам. А если и после этого человечек отмалчивался, так комиссар только плечами пожимал, да и отправлял к стенке — на виду у других подозреваемых. Все тотчас признаваться начинали, целая контора только и успевала протоколы заполнять…
Спал всю субботу. Думал: порядок! Написал стихи. Но, конечно, никому не показал.
— Это есть злостная клевета на доблестные органы революционного правопорядка, — ровным бесцветным голосом сказал полковник Петров. — Скажите, от кого вы услышали эти лживые измышления?
И настал одинокий день.
— От Миши Изварина, — с готовностью отозвался профессор. — От Изварина Михаила Константиновича.
Было так одиноко что
— Вот как? Что ж, спасибо. Не ожидал, что ответите… Можете не сомневаться, с гражданином Извариным мы проведем профилактическую работу.
выходили в одном белье в одном носке
— Эх, вы, — Николай Михайлович глядел на полковника с непонятной горечью. — Работу они проведут… разве что на том свете. Миша Изварин, мой гимназический товарищ, расстрелян ЧеКа в Ростове поздней осенью тысяча девятьсот двадцатого года. Думайте ж вы головой хоть чуть-чуть! Иначе всё провалите и всё потеряете. И страну тоже.
было так одиноко что
Люди в штатском стояли, молчали. Полковник Петров — если он и впрямь был полковником и Петровым — только пожал плечами.
люди шли поперёк дорог
— Не пойму я вас, Николай Михайлович. Установка ваша нас очень волнует, не буду скрывать. Сверхдальняя связь…
закрыв глаза.
— Да не слушаю я эти ваши «вражьи голоса», — опять поморщился профессор. — В чём я с вами, как бы это ни показалось странным, согласен — что у России есть только два союзника, её армия и её флот. Никто за границей нам помогать не стремится. «Огромности нашей боятся», как сказал классик.
Было так одиноко что
— Как это «только два союзника», Николай Михайлович? — с готовностью подхватил разговор полковник. — А как же наши друзья по Варшавскому договору, а как же…
говорили с куском стекла в руке
— Вы ещё какую-нибудь «спартакиаду дружественных армий» вспомните, — фыркнул профессор. — Ладно, полковник — вы нашли, что искали? Нет? И не найдёте. Потому что нет никакой тайной установки, которую я бы тут собирал, с намерением передавать шифром за границу секретные сведения, как в детективах про майора Пронина. А если Сережа Никаноров опять с доносом на меня прибежал, так то дело обычное. Я привык. Да, кстати. Жучки не пытайтесь у меня ставить. Я ж их всё равно найду. И сдам в первый отдел по описи, как в тот раз. Помните?
говорили с куском света в руке
— Товарищи перестарались, — мягко сказал полковник. — Им было указано на недопустимость подобного рода действий. Виновные понесли наказание.
где ты господи
выходи на связь
— Именно. Не на меня аппаратуру свою тратьте, наверняка дефицитную. И, полковник, очень вас прошу — думайте. Головой думайте. Иначе и в самом деле страну про… потеряете.
это я человек у тебя в руке.
Полковник Петров помолчал, барабаня пальцами по бюро.
Я иду один
я иду один
— Вы, Николай Михайлович, человек заслуженный, очень. Страна, родина, партия высоко ценят ваш труд. Очень надеюсь, что вы не совершите никаких… необдуманных поступков.
я иона иуда и августин
— А когда я их совершал? — пожал плечами профессор. — Я ж вам не этот блаженный идиотик Сахаров, прости Господи.
я все те кто с тобой говорил в пути
выходи на связь
— Очень рад, — слегка повеселел полковник, — что мы с вами сходимся в оценке деятельности этого… отщепенца.
выходидиди.
— Он не «отщепенец». Он блаженный, — вздохнул Николай Михайлович. — Физик выдающийся, хотя Зельдовича я ставлю выше. А в остальном… — он только махнул рукой. — В общем, «поступки» я никакие совершать не собираюсь. А Никаноров пусть пишет заявление о переводе в другой отдел.
А на небе вот
Полковник этого словно бы не услышал. Поднялся, сделал короткий знак своим людям.
огоньки горят
— Всего вам доброго, Николай Михайлович. И помните — что бы ни врали про организацию, в коей я имею честь нести службу, мы не царские жандармы, не душители свободы и не церберы. Мы всегда готовы прийти на помощь. И, если у вас возникнет какая-нибудь нужда…
это ты онлайн
сука ты онлайн
— Благодарю, — коротко кивнул Николай Михайлович. — Да, и… аппаратуру вашу приносите. Посмотрим, нельзя ли её покомпактнее сделать. В рамках хоздоговорной тематики.
почему со мною не говорят
Полковник только усмехнулся и шагнул за порог.
почему со мною не говорят.
За ним потянулись и его люди.
Было так одиноко что они
Профессор долго сидел неподвижно, только пальцы у него начали трястись всё сильнее и сильнее. Поднялся он уже с немалым трудом, тяжело дыша и держась за сердце, прошаркал ко спуску в подвал. Включил свет.
так и шли себе продолжали ночь
Тьмы, заливавшей угол, где стоял его аппарат, больше не было.
продолжали ночь продолжали ночь
Машины не было тоже.
и настал одинокий день второй.
Николай Михайлович подрагивающей рукой полез за пазуху, вытащил пузырёк, сунул под язык сразу две таблетки.
И сказал бог: да соберётся вода.
И потом ещё долго, очень долго смотрел в тот пустой угол.
И стало так.
И стало так.
И надо как-то жить
Пролог 2
в такие дни
Ленинград, конец мая 1972 года
а как жить
в такие дни.
Юлька Маслакова и Игорёк Онуфриев теперь вместе ходили домой из школы. Оно получилось как-то само собой — после того вечера во дворе игорева дома.
Воскресенье
И после того, как она, Юлька, ученица 5-го «а» класса 185-ой ленинградской школы, стала причастна настоящей, великой Тайне. Тайне, от которой заходилось сердце и прерывалось дыхание. Тайне, о каких Юлька раньше читала только в приключенческих книжках (какие удавалось достать в школьной библиотеке).
Встал в пять, пошёл работать.
И это было здорово. Здорово, как ничто иное. Оно и впрямь заставляло забыть обо всём, ну, почти.
Волна вторая
О том, что папа ушёл.
На севере было море, на юге пустыня, на западе фламинго гуляли по бескрайней помойке, а на востоке клубился город, похожий на кучу волшебных тряпок.
О том, что Юлька с мамой жили в огромной коммуналке (еще восемнадцать соседей, одна уборная, одна ванна) — но в небольшой комнатке всего в двенадцать квадратных метров, разделённой на две части платяными шкафами — в одной стояли вешалка, обеденный стол со стульями, за которым Юлька обычно и делала уроки, висели хозяйственные полки; в другой, светлой, с двумя окнами были мамин диван, Юлькина узенькая постель в самом углу, книги, швейная машинка, здоровенный кульман — мама часто брала работу домой, денег вечно не хватало — да старенький черно-белый телевизор.
В уборную вечно приходилось ждать своей очереди, а в ванну нечего было даже и пытаться прорваться — Юлька с мамой ходили в бани, чего Юлька ужасно стеснялась.
Нет ничего скучней отелей не в сезон, нет ничего прекрасней. И чтобы нас развлечь и чтобы красота была не так невыносима, затейники заводили с утра омерзительный хоровод, и мы пили так, что путали концы света.
…До окончания пятого класса оставалось всего ничего; последние дни мая выдались тёплыми, лето заманивало, соблазняло, но Юлька более, чем хорошо — это всё неправда. Стоит начаться каникулам, как сразу же резко похолодает, наползут низкие и серые, словно половая тряпка, тучи, начнет сеять мелкий нудный дождик — словом, «типично ленинградский июнь», как в сердцах говаривала мама. Ни то, ни сё. Снова натягивай противные колготы, а то и штаны.
Но сейчас Юлька ни о чём подобном не думала, не вспоминала — словно ножом отрезало. Они с Игорем после уроков, не сговариваясь, как-то сами по себе, рядом, бок о бок, вышли из школы, повернули направо, по Войнова, потом ещё раз направо — на проспект Чернышевского, повернувшись спинами к Неве и маячившим на другом берегу её знаменитым Крестам.
Раненый выжил. Весь день из воды, из песков и из мусорных куч сходились другие выжившие. Они пытались даже улыбаться и говорили: «Хорошо, друг!» и совсем не больно тыкали винтовками – собирали к бассейну.
По левую руку оставался магазин «Бакалея», ларек с мороженым (мороженого Юльке очень хотелось, но пятнадцати копеек на «крем-брюле» у неё отстутствовали), пирожковая «Колобок», хлебозавод, где всегда так вкусно пахло — аж слюнки текли.
Можно было поехать на метро, от «Чернышевской» одну остановку до «площади Ленина», но школьная проездная карточка у Юльки была только на трамвай — потому что на месяц она стоила рубль, а не три, как та, что с метро.
– Меня зовут Али.
Эх, тоже жалко. Кататься на эскалаторах и вообще под землёй Юлька тоже любила.
Раненый вытер кровь со рта и сделал паузу, и она вышла красивой, потому что на море всё красиво.
И потом они с Игорьком шли дальше, мимо сероватого вестибюля станции, туда, где проспект Чернышевского упирался в улицу Салтыкова-Щедрина и где ходили трамваи. Сесть можно было на любой — «17», «19» или «25». Они все поворачивали направо по Литейному, шли через Неву, минуя Военно-медицинскую академию; но лучше всего — если повезет и быстро подойдет «25»-ый. Потому что он, проехав мимо Финляндского вокзала — или «Финбана», как его звали родители и вообще взрослые — свернет налево, оставит позади мост через Большую Невку и серую тушу «Авроры», и, наконец, доберется до узкого ущелья улицы Куйбышева, что идет прямо к Петропавловской крепости.
– А эти усталые люди – мои родные. Самый первый Али был двоюродным братом Пророку. Вы тоже можете называть меня братом.
…Им везло. «Двадцать пятый» исправно подходил первым. Ехать на нём было довольно долго, вагон в середине дни почти пустовал, можно было забраться вдвоем на сиденье и наговориться всласть.
Он посмотрел на нас, на пляжный бар, на лестницу, на солнце, на много лет пустой фонтан.
И они говорили. Точнее, говорил в основном Игорёк, а Юлька завороженно слушала.
Слушала про небывалые, невообразимые вещи — про потоки времени и про миры, очень-очень похожие на наш. Особенно — про один мир, в котором Пушкин не пал на дуэли, а русский флот не погиб при Цусиме. Мир, в котором живут бравые кадеты Федя Солонов, Петя Ниткин и Костя Нифонтов.
– Всё это вы купили. Еду, режим, веселье. Вот в это вы бежали. От голода, хаоса, скуки. Вы сами оплатили несвободу, а кто-то даже взял её в кредит, так что считайте меня частью развлекательной программы. За воротами – прежняя жизнь. Там надо бороться за мясо, бороться за место, бороться за смысл. Там полная свобода. И я даю вам выбор. Остаться тут, где бесконечный завтрак, стрелки старых часов замирают в полдень и вечерний конкурс караоке. Или повернуться спиной ко мне и к моим винтовкам, рискнуть – вдруг не выстрелят – и выйти на чумное шоссе до старого аэропорта.
— Игорёха, а что ж… это выходит, что и у нас они тоже есть? Ну, наши Солонов с остальными?
— Может, и есть. А, может, и погибли. В гражданскую или в войну… — Игорёк глядел в окно трамвая, медлительный ленинградский «слон» погромыхивал, осторожно спускаясь по Литейному мосту.
Солнце долго и нудно садилось и просто упало с неба.
— Они ж старички уже у нас должны быть, — пригорюнилась вдруг Юлька. — Как твой деда…
— Угу. Даже ещё старее.
– Вы свободны, – сказал Али.
— Интересно, а найти-то их можно было б?
Мы подумали и продолжили пить по браслетику «всё включено». Что мы там снаружи не видели, Карфаген же, край мира, обманут и ограбят.
— Не зна-аю… в горправку ж не пойдешь, верно? Да они могли где угодно оказаться, война знаешь, как людей раскидывала?
— Они особенные, — вздохнула Юлька. — Ну совершенно на нас не похожи!
А у фонтана сел Али и посадил меня напротив.
— Вот и моя ба говорит, что мы совсем-совсем другие…
– Ну что же, спой.
Дом, где жила Юлька, стоял в середине Куйбышева, Игорька — подальше, на самой площади Революции. Не сговариваясь, они доехали до самой Петропавловки, и потом медленно, нога за ногу, приплелись до Юлькиной подворотни.
– О чём?
Постояли там. Домой Юльке тащиться не хотелось совершенно. Что у них там сейчас, в их коммуналке? На кухне тётка Петровна опять небось кипятит бельё — она его всё время кипятит, так, что пар по всей кухне и штукатурка обваливается, а ей хоть бы хны. Соседка Евгения Львовна наверняка урезонивает своего великовозрастного сынка, который пьёт и больше двух месяцев ни на одной работе не задерживается. Пенсионер Ефим Иваныч, разумеется, как всегда, ругается с пенсионеркой Полиной Ивановной, из-за чего — неведомо, они каждый день бранятся. Наверное, просто скучно.
И тут Юльку взяла вдруг такая тоска, что, наверное, именно она и зовётся в книжках «недетской». И, наверное, с той тоски она и сказала вслух такое, что девочке говорить ни в коем случае не полагалось:
– Ну, например, как ты тут оказался.
— Игорёх… а можно к тебе сейчас пойти?
И нарёк человек имена всем скотам
Но Игорёк этому ничуть не удивился.
1
Бог сделал и это, и это, всё это большое пространство, чтоб мы тут все сгорали от любви. А дьявол сделал, чтоб мы сидели по углам от ужаса. Дьявол сделал время. Оно на исходе. Но вы успеете. Это сказка на семь минут, и вам покажется, что она грустная, но я смеюсь, танцую и пою. Правда.
— А то! Пошли, конечно же! — сказал решительно.
2