– Только ты сама начни разговор с этой женщиной, Тань, ладно? Я не смогу…
– Ладно… Но что я ей скажу, Оль?
– Да сообразишь по обстоятельствам… Просто скажи, что поговорить надо, узнать кое-что. А потом уж я сама спрошу в лоб… Про Мишу…
– Но ты хоть знаешь, как эту женщину зовут?
– Нет. Не знаю. У мамы только адрес ее был.
– А откуда он вообще взялся, ты у нее спросила?
– Спросила, конечно. Мама говорит, что когда-то давно к ней мать этой женщины приходила. Ну, вроде как поскандалить… Вроде у ее дочери ребенок от Миши родился…
– А чего она хотела? Чтобы Миша признал ребенка?
– Не знаю. Мама не сказала. Только сказала, что Миша все знал…
– Господи, час от часу не легче!
– Ну да… А мама тогда с той женщиной на высоких нотах поговорила, попросила не тревожить меня. Я тогда беременная Лизой ходила… Вот-вот должна была родить.
– Погоди! Значит, если ребенок все же есть… Он где-то на несколько месяцев должен быть старше Лизы? Значит, ему лет семь должно быть?
– Ну да, где-то так… Если это все правда, конечно. Может, эта женщина все придумала про ребенка, да и про дочь свою тоже… Ведь все могло быть, правда?
– Ладно, давай не будем гадать. Идем, Оль.
– Ой, подожди… Страшно мне что-то, Тань… Такое чувство, будто судьбу свою в руках держу. Или будто жизнь моя рушится…
– Все, хватит! Не начинай! Идем!
Таня решительно вошла в подъезд, потянув за локоть Олю. Уточнила деловито:
– Какая квартира?
– Восемнадцать… – тихо прошелестела Оля, едва одолевая первые лестничные ступени.
– Значит, это на четвертом этаже. Смотри, тут и лифта нет… Пешком идти придется. Давай, Оль, шевелись… Что ты как неживая!
– Да я и так почти неживая… – прошептала Оля, поднимая на нее измученные глаза. – Может, все-таки не пойдем, а?
– Поднимайся! Еще один пролет остался! Ну!
Когда добрались до нужной двери, Таня сразу нажала на кнопку звонка, не давая Оле опомниться. И даже слегка хлопнула ладонью ей между лопаток – распрямись, мол! Чего скукожилась знаком вопроса!
Им долго не открывали. Наконец за дверью послышались слабые шорохи: кто-то явно пытался справиться с замком.
Наконец, дверь открылась, явив им бледное личико белобрысого мальчугана. Длинная прямая челка, серые любопытные глаза, нос в конопушках. На худеньких плечиках болтается клетчатая ковбойка, до такой степени выношенная, что смотреть неловко. А снизу из-под ковбойки ножки длинные, с востренькими коленками – на одной из них свежая ссадина с запекшейся кровью.
– Здравствуйте, тетеньки… Вам кого? Дверью ошиблись, да?
А голосок у мальчишки звонко звучит, уверенно. Почти насмешливо. Еще и свою помощь предложил тут же:
– Вы скажите, кого ищете, я всех тут знаю! Может, вам Никифоровы нужны? У них семья неблагополучная, к ним часто приходят! То из полиции, то из этой, как ее… Ну, где за детьми смотрят, чтобы их не обижали…
– Из опеки, что ли? – невольно уточнила Таня.
– Точно, из опеки! Так вам к Никифоровым, значит! Это надо еще выше подняться, на пятый этаж!
– Нет, нам не надо к Никифоровым. Мы не из опеки. И не из полиции. А скажи… Кто-то из взрослых есть дома?
– Бабушка в магазин ушла, а мама… Мама в комнате лежит. Болеет она… Давно уже болеет. А может, уснула, не знаю…
– Сережа, кто там пришел? Ты с кем говоришь? – прилетел из глубины квартиры слабый женский голос. – Закрой дверь, не разговаривай ни с кем… Что за привычка – сразу дверь открывать нараспашку!
– Мам, тут какие-то две тетеньки пришли! – повернув назад голову, крикнул мальчишка.
– Ну, спроси, чего им надо, если пришли!
– Нам бы с мамой твоей поговорить, Сережа… – торопливо ответила Таня, улыбнувшись. – Очень надо поговорить…
– Мам! Тетенькам поговорить с тобой надо! – снова крикнул Сережа и добавил уже от себя: – Вроде хорошие тетеньки, мам… Не такие, как в прошлый раз, которые денег на хлеб просили и с бабушкой ругались!
– Ладно, проведи их ко мне…
– Заходите! – гостеприимно распахнул дверь Сережа. – Сейчас я вам тапочки найду… Только не долго с мамой разговаривайте, ладно? Ей нельзя долго. Устанет сильно, и приступ начнется. А бабушки дома нет… А я не умею укол ставить. Проходите вон туда, в мамину комнату…
Квартира оказалась двухкомнатная, но слишком ущемленно малометражная – из маленького коридорчика можно было попасть в одну комнату, а уже из нее – в другую. А может, просто в одной комнате когда-то перегородка была поставлена… Слишком уж крохотными были эти комнатушки, не разбежишься. Да и обстановка в них была… Казалось, что это и не квартира даже, а декорация из кинофильма пятидесятых годов. Один гобелен с оленями над кроватью чего стоил, и скатерть бархатная на столе, вытертая почти до основания. Таня с Олей переглянулись в недоумении: надо же, как еще люди живут…
– Мама там, в дальней комнате… – указал рукой Сережа. – Ей там лучше одной. А здесь мы с бабушкой… Вот мой стол, где я уроки обычно делаю, а на кровати бабушка спит… А я на раскладушке сплю. Между столом и кроватью еще места немного остается, видите? Как раз можно раскладушку поставить.
Таня с Олей стояли, кивали послушно. Будто и правда с какой комиссией сюда пришли – проверять жилищные условия. Старались не подать виду, до какой степени удивлены этими самыми условиями.
– Кто там? Проходите сюда… – услышали прежний слабый голос из другой комнаты и пошли на него, как сомнамбулы.
И застыли в дверях, разглядывая хозяйку этого голоса.
Зрелище было очень жалкое, если мягко сказать. Лицо на фоне белой подушки казалось неживым, а будто на ней нарисованным неумелой рукой. Белая косынка туго обтягивала лоб, доходила до бровей, тем самым подчеркивая темные полукружья под глазами. Да и самих глаз почти не было видно – казалось, они утонули в этой страшной черноте. Высокие скулы женщины были обтянуты тонкой, как папиросная бумага, кожей, сухие губы застыли открытыми, словно она жадно пыталась вобрать в себя как можно больше воздуха.
Надо было что-то говорить, как-то объяснять свое неожиданное появление, но Таня с Олей молчали, неотрывно глядя в это лицо на подушке. Женщина заговорила первой, неожиданно растянув губы в улыбке:
– Ой, а я вас узнала… Вы ведь Оля, правильно? Мишина жена?
– Да… Я жена… – пролепетала Оля, тоже слегка улыбнувшись. – А вы…
– А меня Тамарой зовут. Я… Я знакомая вашего мужа, будем так считать. То есть бывшая знакомая. Да вы проходите, садитесь поближе, я вам все объясню… И не бойтесь меня, не бойтесь. Я ведь не всегда такая была, просто сейчас болею… А я давно хотела с вами поговорить, да никак не получалось. Последние два года из больниц не вылезаю, все лечусь, лечусь… Рак у меня в самой последней стадии. Теперь уж все, не лечусь больше. Домой меня выписали. Умирать буду. А кто это с вами, знакомая ваша, да? – указала Тамара сухой ладонью на Таню.
– Да… Это моя подруга. Ее Таней зовут…
– Подруга – это хорошо. У меня вот давно уже подруг нет. Как заболела, сразу все подевались куда-то. Не сразу, конечно… Дружба, она ведь только на празднике хороша, а если в горе…
– Ну зачем вы так? – тихо спросила Таня, потянув Олю ближе к кровати. – Куда нам можно сесть, подскажите? Здесь только один стул…
– А Сереженька сейчас табурет с кухни принесет! – поискала глазами сына Тамара. – Давай, Сереженька, принеси! А потом иди на кухню, не надо тебе слушать, о чем взрослые говорить станут. Иди, там еще пряники остались, наверное. Чайку себе сделай. Посиди, подожди, скоро бабушка из магазина придет.
Сережа сходил на кухню, принес табурет и послушно ушел, слегка понурив голову. Тамара проводила его глазами, улыбнулась ласково:
– Кровинка моя… Даже подумать страшно, что с ним будет, когда я уйду… А это уже скоро, наверное… Врачи не сказали, сколько, но я знаю, что скоро.
– Ну зачем же вы так? Не надо отчаиваться! Бороться надо! – вдруг сердито заговорила Таня, сцепив пальцы перед собой. – Сейчас медицина вперед ушла, некоторые клиники просто чудеса творят с онкобольными! И даже в последней стадии! В Израиле, например… Хотите, я вам телефон клиники дам? Или адрес электронный…
– Да какой такой Израиль, о чем вы, милая… – снисходительно улыбнулась Тамара, обнажив бледные, почти белые десны. – Это ж уйму денег на ваш Израиль нужно, а где я их возьму? Мы с мамой всегда скромно жили, от зарплаты до зарплаты, никаких накоплений не делали. А потом, когда Сережа родился, и вовсе каждую копейку считали. Правда, Миша нам хорошо помогал… Да я сейчас вам все расскажу… Все как было…
Тамара осторожно взглянула на Олю, закрыла глаза и будто подобралась вся, готовясь к рассказу. И начала тихо:
– Да, Оля, я вас узнала… Я ведь специально ходила на вас посмотреть, когда Миша женился. Такая вы счастливая были на свадьбе, и платье красивое, и сама вы красавица… И Миша был счастлив. Господи, как он на вас смотрел! Я так радовалась за него, правда…
Тамара снова глянула на Олю и даже приподняла слегка голову на подушке, проговорила уже более настойчиво:
– Нет, я и в самом деле радовалась! Поверьте мне, Оля! И к Мише я никогда никаких претензий не имела и всегда ему благодарна была! За сына моего, за Сереженьку! Благодарна, что он мне не отказал… Я ведь сама его просила… А он добрый, он не отказал…
Будто задохнувшись от этой настойчивости, она обессиленно замолчала, но ненадолго. Заговорила снова, уже более спокойно, даже с некоторой иронией в голосе, звучавшей, впрочем, довольно грустно:
– Я ведь с детства гадким утенком была, знаете ли… И в красавицу-лебедя так и не выросла, как в сказках бывает обещано. И в юности была неказистая, никто на меня не смотрел… Маленькая, кургузенькая, волосенки на голове жиденькие, и лицо совсем некрасивое. Мама мне так и говорила – ничего, мол, одна проживешь и со своего лица воды напьешься, если умеючи. Просто мечтать ни о чем не надо, вот и все. Так легче, когда не мечтаешь. Живешь себе и живешь. Но я все равно мечтала, знаете ли… Нет, не о счастливой замужней жизни, хотя бы о ребеночке! Только не знала, кого бы попросить… Ужасно боялась, что на смех поднимут, еще и камнями вслед закидают – ишь, мол, чего захотела, уродина! А Мишенька… Он такой добрый был… Он к нам на комбинат работать пришел после института и как-то сразу от всех отличался. Умный парень, воспитанный, но вовсе не тихоня, а… Сильный такой, отчаянный. Да вы и сами знаете, какой он, чего я тут вам описываю! В общем, влюбилась я, голову потеряла. Взяла и подкатила в один прекрасный момент к нему с просьбой… Мол, ребеночка от тебя хочу. Только ребеночка. Если получится, уволюсь потом с комбината, ты меня больше и не увидишь. И не найдешь даже. И дальше будешь жить и не казниться знанием, что где-то дитя растет безотцовщиной. Очень тебя прошу, уважь бедную женщину, сделай счастливой! Ну что тебе стоит, ведь ничего…
Тамара замолчала, улыбнулась мягко, будто воспоминания о былом приносили ей тихую радость. Но тут же спохватилась, заговорила быстро и виновато:
– Да вы не подумайте ничего плохого про Мишу, Оля! Тогда он с вами еще и знаком не был, это уж потом вы в его жизни появились! Когда… Когда у меня получилось все, когда я уж знала, что ребеночек будет… И с комбината уволилась, как Мише и обещала. И на вас ходила глядеть, когда свадьба была… Стояла около загса, лицо прятала, чтобы Миша меня не узнал. А через полгода после вашей свадьбы уже и Сереженька родился. Да так бы все и было, как я Мише обещала, если б не моя мама… Миша бы и не знал ничего о Сереже… Мама ведь настояла, чтобы я все ей рассказала. А я всегда была послушной дочерью, что ж… Я ж не знала, что моя мама будет потом Мишу искать, честное слово, не знала! Что она на комбинат пойдет, в отдел кадров, что адрес его узнает… И заявится по этому адресу – прямо к вам домой…
– Да, понятно… – тихо проговорила Оля, коротко глянув на Таню. – Понятно, откуда моя мама все знает…
– Правильно, все так и было… Моя мама пришла в тот момент, когда ни вас, ни Миши дома не было. И поговорила с вашей мамой, Оля… Уж не знаю, о чем они договорились, но Миша через неделю пришел… Поглядел на Сережу, на руках его подержал. А я ему опять повторяю: не надо, мол, что ты! Мне ничего от тебя не надо, не хочу в твоем семейном счастье помехой быть! Посмотрел один раз на сына, и ладно, и уходи, не приходи больше! И не обещай мне ничего, не надо, и помощи никакой не сули! В общем, гнала его, как могла… Да, видать, плохо гнала, все равно он приходить начал. Не ко мне приходить, к сыну… И деньгами помогал, конечно. Денег-то много надо было, Сереженька болезненным рос. То в санаторий его надо отправить, то лекарства дорогие купить… Да и то сказать – не мог Миша по-другому поступать. Он ведь такой… Порядочный слишком. А в последние годы больше не приходил… И не помогал…
– Да, не приходил… – эхом откликнулась Оля, вытирая слезы со щек. – Он просто не мог к вам прийти, Тамара. Он… Он…
– Да я знаю, что вы. Я все знаю, Оленька. Знаю, что Миша сейчас в колонии, знаю, что вы тоже одна с детьми… И я бы никогда о себе знать не дала, поверьте… А кстати, откуда вы обо мне узнали, Оленька?
– Мне моя мама сказала…
– А, ну да. Как же я сразу не догадалась. Столько лет ваша мама молчала, покой ваш берегла… Зачем же сейчас-то сказала?
– Не знаю… Так получилось, Тамара. Да это теперь и не важно, в общем…
– Да, неважно. Все равно я скоро умру. А что с моим Сереженькой теперь будет – один бог знает. И с деньгами у нас туго совсем… Какие были, все на лекарства ушли. У мамы пенсия небольшая, и моя пенсия по инвалидности – без слез не сосчитаешь. Только и хватает, что едва концы с концами свести. Так и ломаем с мамой голову – где бы денег взять, чтобы хоть Сереженьку в школу собрать! Скоро ведь первое сентября, а он изо всех одежек вырос…
Таня слегка дернула Олю за рукав, будто спрашивала у нее разрешения – можно ли этот грустный монолог как-то прервать? Ведь сил больше нет, мол, все это слушать! Не дождавшись Олиной реакции, проговорила решительно:
– Тамара, а давайте, мы вам поможем, а? Хотя бы одежду для Сережи купим и в школу его соберем? Вы разрешите нам это сделать, Тамара?
– Да, да… – будто очнулась Оля, глянув на подругу с благодарностью. – Давайте, мы это сделаем… Прямо сейчас и сделаем! А чего тянуть? Первое сентября уже скоро, мы сегодня же все и купим!
Тамара ничего не смогла им ответить, всхлипнула тяжело, отвернулась к стене. Оля протянула руку, огладила ее бледную худую ладонь:
– Ну что вы, не надо плакать… Просто разрешите нам помочь…
Тамара тут же повернула к ней лицо, заговорила горячо, задыхаясь:
– Спасибо! Спасибо вам, Оля! И простите меня за все, ради бога, умоляю! Простите, что я воспользовалась когда-то Мишиной добротой… Он ни в чем не виноват перед вами, это все я… Вы верьте ему, верьте…
– Да я поняла, Тамара, я все поняла! И Мишу я не обвиняю, что вы!
– Вы правду сейчас говорите?
– Да, Тамара. Чистую правду. Мне не за что осуждать Мишу. Я же знаю своего мужа, что вы… Он не мог поступить по-другому.
– Ой, как хорошо, Оленька… У меня прямо гора с плеч. Я уж думала, так и уйду с этим грехом на душе…
– Нет никакого греха, Тамара. И успокойтесь, пожалуйста, не надо больше плакать. Вы отдохните пока, а мы возьмем Сережу и пойдем…
– Да, идите, пока моя мама из магазина не пришла. Еще неизвестно, как она на вас прореагирует… Нервы совсем сдают, сами понимаете… Она старый человек, везде врагов видит. Идите, спасибо вам за участие! А мне и впрямь надо поспать, сил совсем не осталось…
Таня с Олей встали, молча вышли из комнаты. Сережу они нашли на кухне. Сидел на подоконнике, смотрел, как пацаны во дворе гоняют в футбол. Повернулся к ним, спросил вежливо:
– Вы чаю с пряниками не хотите?
– Нет, Сереженька, не хотим. А ты почему не идешь в футбол играть с мальчишками? – спросила Таня, подходя к нему и выглядывая в окно.
– Мне в футбол нельзя, у меня ноги слабые. Когда вырасту, тогда и можно будет, так мне папа говорил, вот! – хвастливо проговорил Сережа, делая акцент на слове «папа».
Оля от этого нечаянного акцента вздрогнула, слегка изменилась в лице. А Сережа продолжил почти с вызовом:
– Да, у меня есть папа, вы не думайте! У всех есть, и у меня есть! Просто… Просто он сейчас не может ко мне приходить… Раньше приходил, а теперь пока не может. Мы и в зоопарк с ним ходили, и на футбол… А сейчас я никуда не хожу, потому что мама болеет. А у бабушки ноги болят, она только в магазин может ходить, да и то очень медленно, с палочкой. А вы зачем к маме приходили, тетеньки, а? И почему мама плакала, когда вы с ней разговаривали? Вы зачем ее обижали, как вам не стыдно?
– Да мы не обижали ее, Сереж… Мы просто поговорить с ней хотели… А еще насчет тебя хотели договориться, чтобы мама тебя с нами в торговый центр отпустила!
– В торговый центр? Это зачем? – радостно оживился мальчишка.
– Ну как зачем… Скоро же первое сентября, надо в школу готовиться! Купим тебе новую одежду, ботинки, ранец… Что там еще надо, не знаю… Да сам подскажешь, что надо!
– Так тетради надо, дневник, пенал… Ручки, карандаши всякие… Ой, да много чего надо! Бабушка хотела все купить, но у нее пенсия только пятого числа… К первому сентября никак не успевает! У соседей хотела денег занять, да никто не дал. Нету ни у кого лишних денег. Бабушка говорит, что в нашем доме только одни бездельники да пьяницы живут, у кого занимать-то? А у вас деньги есть, да, тетеньки?
– Да. У нас деньги есть. Мы не бездельники и не пьяницы. А если так, то чего мы тогда ждем, Сереженька? Давай, поехали! Где тут ближайший торговый центр, знаешь?
– Так это на автобусе через две остановки… Я знаю, я покажу… Там еще парк с аттракционами рядом есть…
– И в парк зайдем, Сереженька! И в кафе тоже! Ты мороженое любишь, наверное?
– Ой, да я лучше пирожное… Знаете, такое высокое, с большим толстым кремом… И с газировкой… Я очень газировку люблю, обожаю просто! Я сейчас, я только рубашку переодену, ладно? Я быстро…
Сережа убежал в комнату, а они пошли в прихожую, на ходу переговариваясь:
– У тебе деньги есть с собой, Тань?
– Да, есть сколько-то на карточке. Но если не хватит, я в банк заскочу, со счета сниму.
– У меня тоже немного есть… Я думаю, хватит, если вместе с твоими. В общем, гуляем мальчишку по полной программе, вместе с высоким пирожным и газировкой, ага, Тань?
– Да, Оль, гуляем. А вот и наш Сережа готов к выходу… Молодец, что чистую рубашечку надел!
– А как вас зовут, тетеньки? – спросил Сережа, моргнув глазами. – И вы кто вообще? Вы ж так и не сказали…
– Меня зовут тетя Таня! – живо представилась Таня. – А это у нас тетя Оля! А кто мы такие… Да разве это так важно, Сереж? Мы просто тетя Таня и тетя Оля…
– Ладно. Не хотите говорить, так не говорите. Пойдемте, я готов.
– Вот и отлично… Еще бы в парикмахерскую тебя не мешало отвести. Вон челка в глаза лезет… – задумчиво проговорила Таня, потрепав мальчишку по белобрысому затылку.
– Ой, я не люблю стричься! Совсем не люблю! Давайте это в другой раз, ладно? Ведь вы еще к нам придете, правда?
Таня глянула на Олю озадаченно, не зная, что ответить Сереже. Придут ли они еще раз? Непонятно пока… И Оля ничего не ответила, только улыбнулась и обняла Сережу за худенькие плечики. И задумалась о чем-то, нахмурив брови.
– А куда мы сначала пойдем, в торговый центр или в парк с аттракционами? – деловито поинтересовался Сережа и тут же предложил, не дожидаясь ответа: – Давайте сначала в парк. Там тир есть, а я так давно в тире не был! Я очень хорошо стреляю, между прочим! Меня папа научил…
При слове «папа» Оля опять будто вздрогнула, а Таня произнесла решительно:
– Нет уж, друг ситный! Сначала дело, а потом уж удовольствия! Ты разве не знаешь такую поговорку: сделал дело, гуляй смело?
– Значит, сначала в торговый центр, да? – разочарованно уточнил Сережа.
– Да мы ж быстро… Купим все, что надо для школы, а потом развлекаться пойдем… И в тир обязательно заглянем… Я тебе обещаю!
С покупками они разобрались и впрямь быстро. Народу в школьных отделах было немного: по всей видимости, уже все успели завершить покупки к первому сентября. Кто ж оставляет такое важное дело напоследок? Только те, кто по недоразумению не успел… Или те, кто совсем уж не смог по разным тяжким причинам.
– А теперь в парк, как договаривались! – то ли потребовал, то ли попросил Сережа. – И лучше сразу в тир… Вот вы посмотрите, как я стреляю! Сами увидите, что я не обманываю!
Пока Сережа стрелял, они стояли в сторонке, переговаривались тихо. Вдруг Оля вздохнула и, глянув на Сережу, произнесла на слезном выдохе:
– Господи, Тань… Да ты посмотри только, как он на Мишу похож… Если сравнить с Мишиной детской фотографией – просто один в один…
– Ну давай, расплачься еще, ага! – тихо урезонила ее Таня. – Держи себя в руках, чего раскиселилась!
– Но этого же его сын, Тань… Ну почему, почему мама мне ничего не сказала?
– Да она ж берегла тебя, дурочка! И Миша тебя берег… Как там умные люди говорят? Многие знания несут в себе многие печали?
– Да какие печали, Тань? Ведь все равно мама сказала… Сейчас вот сказала…
– Она тебе про любовницу сказала, а не про ребенка. Это во‐первых. А во‐вторых, она ведь в запале это сделала. Теперь страшно жалеет, наверное.
– Да я ей сразу про любовницу не поверила, Тань! Вот не поверила, и все! Я же знала, что этого просто не может быть… Не было у Миши никакой любовницы, просто быть не могло… А мальчишку мне ужасно жалко, правда. Очень хороший мальчишка. Тем более он не просто мальчишка, он Мишин сын… Слушай, Тань! А если Тамара и впрямь умрет… Она сама говорила, что врачи ей полгода дали… Ведь тогда Сережу точно в детдом заберут, а?
– Да почему сразу в детдом? – махнула рукой Таня. – У него, между прочим, родная бабушка есть!
– Но ведь той бабушке явно больше шестидесяти… И Сережа говорил, что она болеет, из дома только в магазин выходит. Ей же не разрешат на Сережу опеку оформить!
– Ну, тут уж мы с тобой ничем не поможем, Оль… – печально развела руки в стороны Таня. – Так уж судьба распоряжается, ничего не поделаешь.
– Ты думаешь? – задумчиво спросила Оля, глядя внимательно на Сережу. – Ты правда так думаешь, Тань?
Сережа будто почувствовал, что они говорят о нем, обернулся, улыбнулся им радостно. Глаза его горели счастливым возбуждением, рука ловко держала винтовку. И еще он победно вскинул вдруг подбородок – видите, как я стреляю, мол?
Они послушно закивали, заулыбались – видим, видим, ты молодец… Таня через улыбку произнесла довольно осторожно:
– Ты чего, Оль? Ты усыновлять мальчика собралась, что ли?
– Не знаю… Я теперь и сама ничего не знаю, Тань… – вздохнула в ответ Оля.
– Да ты сто раз подумай, прежде чем что-то такое решать! У тебя же своих двое, их тоже как-то растить надо! Да и Валентина Борисовна тебе этого никогда не позволит, ты что…
– При чем здесь мама, Тань? Это уж мне решать…
– Ну, не знаю! Ты просто сейчас под впечатлением находишься, жалость над здравым смыслом преобладает! А так нельзя, Оль. В таком состоянии решений не принимают, пойми.
– Да не принимаю я никаких решений, Тань! Я просто думаю, рассуждаю вслух…
– Да? А я думала, ты со мной советуешься… – немного обиженно произнесла Таня и ойкнула вдруг испуганно, глянув на часы: – Оль, я же на встречу опаздываю, я ж Диме обещала! Отвезешь Сережу домой без меня, ладно?
– Отвезу, конечно. Поезжай. А мы еще тут побудем немного, пусть мальчишка наиграется. Да, я еще Наташке сейчас позвоню…
– Ну все, я тогда убегаю! Наташке привет от меня передавай! Скажи, что мы завтра к ней приедем!
Таня ушла, а Оля посидела еще немного, потом достала телефон, кликнула Наташин номер. Услышав голос подруги, спросила с тревогой:
– Ты что, плачешь, Наташ? Что случилось?
– Да ничего не случилось, Оль… Просто у меня теперь голос такой, наверное. Все звонят и сразу спрашивают, почему плачешь…
– Хочешь, мы завра с Олей приедем к тебе, Наташ?
– Нет, не надо… Потом как-нибудь, ладно? Завтра Денис хотел приехать. Сказал, поговорить надо.
– Одумался, что ли?
– Нет… Наоборот, Оль… Ладно, не буду ничего говорить, а то и впрямь расплачусь… Пока, Оль, не могу больше разговаривать, прости…
Оля бросила телефон в сумку, задумалась. Что ж они все такие невезучие-то, господи? Почему их судьба все испытывает, испытывает, никак эти пытки не кончатся? Хорошо хоть Тане наконец повезло – выкарабкалась из страшной болезни. Интересно, чего от нее бывшему мужу надо? Опять Таню новое испытание ждет, какая-то каверза? И конца-краю этому нет?
А Наташку она зря послушала, да. Не надо было разрешения спрашивать, просто поехать, да и все! И наплевать на этого Дениса, невелика птица! Поговорить ему надо, видите ли…
⁂
– …Ну что, как дела, горемычная? Как с мамкой справляешься, рассказывай?
Наташа подняла голову от цинковой ванны, убрала мокрой ладонью прилипшую ко лбу прядь, улыбнулась:
– Здравствуйте, тетя Настя! Ничего, справляюсь потихоньку. Вот стирки накопилось много…
– Да я уж вижу, что много. Вон руки все истерла, жалко ведь руки-то!
– А что делать, теть Насть? Стиральную машину все равно никак не установишь, водопровода же нет.
– Вот-вот! Сколько раз я говорила твоей матери – проведи в дом водопровод! А она все одно повторяла – скоро помру, скоро помру… Вот и получилось теперь не по-людски: и сама не померла, и тебе всю молодую жизнь испоганила.
– Да ничего она мне не испоганила, что вы такое говорите, теть Насть…
– А то я говорю, что своими глазами вижу! Глаза-то у тебя на мокром месте, а? Не спрячешь глаза-то? Ревела, поди, только что? Признавайся?
– Ну да… Поплакала маленько. Мне подруга позвонила, хотела в гости приехать, а я ей сказала – не надо…
– А чего не надо? Приехала бы подруга, помогла тебе!
– Нет, теть Насть, я сама. Зачем я буду… Это теперь моя жизнь, и я сама ее жить должна. Если бросила маму, уехала, так мне и надо теперь… Долги отдавать надо…
– Значит, казнишь себя все-таки? А зачем уехала тогда?
– Так я влюбилась очень сильно… Влюбилась и счастлива была до невозможности, жила в своем счастье бездумно. А мама тут одна с трудностями справлялась. Совсем одна, больная…
– Да ладно, не наговаривай на себя! Я ж ей помогала, а ты за это мне деньги платила! Не виновата ты ни в чем, брось казниться! Ишь, чего удумала, вериги на себя решила надеть… Хотя ты молодец, конечно, чего уж там. Не каждая дочь так сможет… Чтобы все бросить да примчаться за парализованной матерью ухаживать. Я вот сильно сомневаюсь, что моя Ирка ко мне из города бросится, случись что со мной… Спрашиваю ее – как, мол, со мной поступишь, когда немощной стану? В дом престарелых я не хочу, ты лучше сразу меня убей…
– И что Ирка вам на это ответила? – заинтересованно спросила Наташа.
– Да ничего хорошего не ответила, заржала как лошадь, вот и все. Просмеялась, а потом говорит – ладно, мам, как скажешь… Сразу тебя и убью, и дело с концом…
– Ну, это она так пошутила, теть Насть… Я же вашу Ирку прекрасно знаю, она очень ответственная.
– Ну да… Это ты у нас ответственная, а у Ирки той ответственности – с гулькин нос. Так что насчет водопровода-то, ведь решать надо, Наташ? Долго ведь так не протянешь, если вручную стирать да воду из колодца таскать. А зимой как? Ты подумала? Я б договорилась с кем надо, да деньги нужны, сама понимаешь. И немало. Есть у тебя деньги-то, а?
– Нет, тетя Настя. Нет у меня денег.
– Как это – нет денег? Ты ж вроде за обеспеченного замуж вышла? Неуж он денег тебе не давал?
– Почему же не давал? Давал… Но я же их тратила…
– А не догадалась для себя типнуть помаленечку? Там типнула, тут… Глядишь, и прикопился бы капиталец… Все девки так делают, которые за богатых замуж выходят!
– Не знаю. Может, и все. А мне как-то такое в голову не приходило.
– Ну да, ну да… Счастье, оно ведь глаза застит, о плохом не дает думать. А плохое-то вот оно, уж за углом поджидает… Э, ты чего это, Наташка, опять плакать собралась, что ли?
– Нет, тетя Настя, нет… Просто мыло мне в глаз попало…
– Ага, мыло! Что я, не вижу? А скажи-ка мне лучше… Муж-то твой хоть приезжает к тебе иногда? Может, у него попросить денег на водопровод, неуж не даст, для того чтобы жене жизнь облегчить?
– Он… Он давно здесь не был, теть Насть. Некогда ему, работы очень много.
– Да ладно, работы много… Так и скажи, что ни разу и не был.
– Почему же? Он завтра обещал приехать, например… Я сегодня хочу баню истопить, надо бы маму помыть. Только не знаю, как мне в баню ее перетащить, одной не справиться. Может, попросите своего внука, чтобы он мне помог?
– Да попрошу своего Ваньку, отчего ж не попросить… Только ведь он с тебя бутылку стребует за труды, стервец.
– Я дам ему денег, дам… Но только чтобы он в баню маму отнес, а потом обратно… Она сейчас не очень тяжелая, похудела сильно.
– Ладно, договорились. Скажу я ему. А маму надо помыть, это правильно, что ж. Иначе твой муженек зайдет завтра в дом и нос воротить станет. Он ведь городской да балованный, наши запахи ему хуже армагеддона, как мой внук Ванька говорит. Хотя хрен его знает, кто такой этот армагеддон… Сразу и не выговоришь… Может, это одеколон какой неприятный, а?
– Нет, теть Насть. Это сражение сил добра и зла перед концом света так называется.
– Ишь ты… Значит, у тебя теперь свой армагеддон в жизни случился, так надо понимать?
– Ну да… Вы правы, есть в этом что-то… – грустно усмехнулась Наташа, выкручивая в руках мамину ночную сорочку.
– Ладно, пойду я… Не буду тебя отвлекать. Значит, я пришлю к тебе Ваньку часам к шести? Успеешь баню-то истопить?
– Успею, теть Насть, успею…
Хорошо сказать – успею. Если не считать, что надо еще к реке спуститься с тазом настиранного белья, прополоскать в проточной воде. Потом обед надо приготовить, потом маму переодеть и накормить… И на минуту задуматься некогда.
Хотя белье и потом прополоскать можно, уже ближе к ночи. Сейчас лучше обедом заняться. Тем более мама уже долго в доме одна… Надо же около нее посидеть, поговорить о чем-нибудь. Если она не спит, конечно…
Сполоснув руки, Наташа быстро вытерла их о фартук, вошла в дом.
Мама не спала, глядела на нее довольно странно, будто не узнавала. В последнее время у нее часто стал появляться такой взгляд, и приходилось заставлять себя улыбаться, и нести какую-нибудь веселую околесицу, доказывать всеми способами – это я, мол, чего ты! Твоя дочь Наташка! И мама приходила в себя и тоже улыбалась ей в ответ, чуть дрогнув губами. Только глаза все равно оставались настороженными, будто она из другого измерения на нее смотрела. Так страшно становилось в этот момент…
– Ну как ты, мам? А я белье постирала! Сейчас суп сварю, обедать будем! Или суп долго варить, а? Может, лучше кашу овсяную?
Подошла к постели, села на стул, протянула руку, заправила маме за ухо седую прядь. Жаль, что поговорить нельзя, не может мама пока говорить, речь так и не восстановилась. Значит, ей одной нужно все время говорить, чтобы мама ее слышала. И как можно бойчее говорить, стараться изо всех сил… И не дай бог расплакаться! Поплакать потом можно будет, уже ночью. Или когда белье к реке понесет…
– Вот пообедаем, а потом я баньку истоплю, мам! Намою тебя, напарю… Будешь спать спокойно всю ночь… После баньки очень хорошо спится, правда?
Ей показалось, что мама чуть улыбнулась, и в глазах мелькнул отсвет этой улыбки. Значит, мама сейчас здесь, вместе с ней… Интересно, что бы она ей сказала, если б могла говорить? Наверное, завела бы свою старую песню – не надо со мной возиться, мол… Поезжай в свою замужнюю жизнь и будь счастлива…
Да, она обязательно бы это сказала. И мало того – потребовала бы. Потому что добра хочет своему ребенку, только добра. И не объяснишь ей ничего про тот самый армагеддон, что у ребенка в жизни сейчас происходит… Что ребенок не хочет такого добра за счет собственного зла… Разве бросить мать в таком состоянии – это не зло? Или оставить ее в доме престарелых на чужих руках – не зло? И как потом жить после этого, если в тебе зло победит? Как быть счастливой? Ведь не получится больше…
Хотя оно и без того не получится, это ж ясно. Не будет она больше счастливой. Не будет стоять у стеклянной стены и смотреть бездумно на верхушки сосен дальнего леса. Не будет бежать от дома к воротам, чтобы встретить с работы любимого мужа, чтобы повиснуть у него на шее и вдохнуть привычный его запах. Ничего больше этого не будет…
На маленькой кухоньке зашуршали призывно часы с кукушкой, и вот уже она сама, птица-кликуша, высунулась из круглого окошка, прокуковала три раза.
Два, три… Господи, да как это – три?! А баню когда топить? Надо же успеть до шести, чтобы протопилась! К шести тети Настин внук придет! И кашу еще варить… Господи, да когда ж она все успеет? Еще и сидит, про армагеддон философствует, а время ни с чем не считается, бежит себе и бежит! Значит, и ей тоже надо бежать, поторапливаться…
Уже поздним вечером, сидя на крыльце, она с тоской глядела на тазик с бельем, которое надо идти полоскать в речке. Но как идти-то? Ведь сил нет никаких… А может, завра прополоскать? Встать утром пораньше – и на речку…
Но ведь завра утром Денис может приехать. Хотя это вряд ли. Он в выходной обычно долго спит, почти до обеда. Значит, на завтра можно белье отложить. А сейчас – спать… Господи, как спать хочется.
Думала, сразу уснет, а не получилось. Почему-то вспомнился давешний разговор с тетей Настей и ее законный вопрос – а зимой, мол, как будешь со всем управляться? Когда колодец замерзнет, когда белье в холодной воде не постираешь? Что, все время баню топить придется? А где столько дров взять? С дровами та еще проблема…
Так и проглядела в потолок полночи, пока не спохватилась – что ж это она делает? Что, в другое время этим грустным мыслям отдаться нельзя? Завра же Денис приезжает, а у нее от недосыпа будут страшные темные круги под глазами! Все, надо заснуть… Тем более завтра вставать рано, на речку идти с бельем…
Утро ворвалось в раскрытое окно привычными звуками и запахами. Особенно был навязчивым запах падалицы под яблоней – никак недоставало времени собрать с нее остатки яблок, и они гнили-пропадали напрочь, и каждое утро начиналось у нее с этой отчаянной мысли – надо бы сегодня собрать… Да и вообще, на огороде еще полно работы. Но когда до этой работы руки дойдут – неизвестно.
Тропинка к реке была скользкой от росы, и Наташа едва не упала прямо на таз с бельем, потому как несла его перед собой, не чуя от напряжения рук.
Мосток тоже был скользким, и надо было устроиться на него так, чтобы не плюхнуться в реку. Раньше, помнится, это занятие у нее ловчее получалось – белье в реке полоскать. А сейчас как-то плохо получаться стало. Разучилась, наверное. Казалось бы – вот недолга, чего там сложного? Протяни вниз руку с бельем и полощи себе в проточной воде… Да только как бы не так! Это ж надо, чтобы все тело в процессе ловко участвовало, а не только руки! Чтобы нужный поступательный импульс от бедер к плечам шел! Чтобы весело дело делалось, от души! А если веселья нет и на душе тошнехонько…
Но, как бы то ни было, а дело сделано. Теперь осталось подняться к дому, да не выронить тяжелую ношу из рук. Ночью дождь прошел: если постирушки упадут в мокрую грязную траву – считай, вся работа насмарку.
А солнце уж высоко… Наверное, мама проснулась, и надо бы ее переодеть да завтраком накормить, да в доме потом пол помыть, что ли…
Какой подъем в гору тяжелый – задохнулась! Но вот поднялась наконец… Теперь огородом пройти – и во двор…
А во дворе-то машина уже стоит. Денис приехал. А вот и он сам – сидит на крыльце, руки с колен свесил. Лицо такое задумчивое…
Или нет, вовсе оно не задумчивое. Скорее брезгливое. Поднял на нее глаза и, вместо того чтобы поздороваться, проговорил тоже брезгливо:
– Как же ты здесь живешь, Наташ? Ведь это ужас что такое… Я зашел в дом, думал, ты там… Я ни одной минуты в доме не смог просидеть… Решил тебя на улице подождать. Где ты ходишь? Я уж думал, вообще не придешь…
– Да куда ж я денусь, Денис? Во-первых, здравствуй…
– Да, конечно… Прости, забыл поздороваться. Да тут обо всем забудешь, если честно…
– Ну, не надо так преувеличивать, Денис. Тебя послушать, так можно сделать вывод, что все люди в городских удобствах живут, иначе не бывает. Они ведь по-всякому живут, Денис. И что-то я не помню, чтобы ты вот так брезгливо о моем доме отзывался, когда сватать сюда меня приходил…
– Ладно, прости. Давай не будем развивать эту тему.
– Давай не будем…
– Так я не понял, где ты была? Я вроде все кругом обошел…
– Я ходила белье на речку полоскать.
– На речку? А что, в доме его нельзя полоскать? Хотя да… В такой дом чем меньше заходишь, тем лучше…
– Да что ты такое ужасное в доме увидел? Мама моя тебя напугала, что ли?
– Да нет… Я не это хотел сказать… Я ж это… Я про общую картину говорю… Неуютно там очень, и запахи всякие…
– Что, неприятные запахи, да?
– Не то слово, Наташ…
– Ну, может, и запахи, да… Когда человек сильно болен и не может сам себя обиходить, эта беда с ним случается. И это еще хорошо, что сейчас умные люди для таких случаев придумали отличную вещь, памперсом называется. А раньше действительно беда была…
– Ой, Наташ! – недовольно поморщился Денис. – Вот не надо сейчас этого, а? Всех этих подробностей… Я не для того сюда приехал, чтобы…
– А зачем ты приехал, Денис? Чтобы свое брезгливое «фи» продемонстрировать? Так не надо мне этого, я без него обойдусь!
– Да ты не обижайся, Наташ, что ты… Я ж не к тому все это сказал… Я ж просто о тебе беспокоюсь: как ты живешь среди всего этого! Это же ужас просто…
– А у меня есть варианты, Денис?
– Есть! Конечно, есть! Я ведь уже пытался с тобой говорить про варианты, но ты меня почему-то не слышишь! Или не хочешь слышать! Ну почему, Наташ? Ну давай еще раз поговорим…
– Давай. Действительно, не зря же ты ехал в такую даль. Да еще утром вставал так рано. Ты ж по выходным обычно спишь до обеда, насколько я помню.
– Да какое там – спишь… Не могу я без тебя спать, Наташ. Мне так тебя не хватает, если б ты знала! Вечером еду домой с работы, и ехать не хочется… Что мне там делать, если тебя рядом нет? Ну согласись со мной, ведь всем в этой ситуации плохо… И мне без тебя плохо, и тебе тут плохо… В этом ужасе изо дня в день… Давай, Наташ, хватит вредничать и что-то самой себе доказывать! Давай возвращайся! Я за тобой приехал, Наташ!
– Хм… За мной, значит… А как ты это все себе представляешь, Денис? Я прямо сейчас маму брошу и с тобой поеду?
– Нет, что ты… Конечно, сию секунду ты ее одну не оставишь. Но ведь этот вопрос решаемый, очень быстро решаемый… Хочешь, я все эти хлопоты на себя возьму? Все организую? Завтра же приедут люди, увезут твою маму в хорошее место…
– И как я это ей скажу, про это хорошее место, по-твоему? Как объясню?
– Да кому? Кому и что ты станешь объяснять, не пойму? Она же овощем лежит, она же все равно ничего не понимает! И кому твой подвиг нужен тогда? Все равно ж его никто не оценит!
– Он мне нужен, Денис. Это же моя мама. Я люблю ее. Очень люблю. И я должна…
– Да ничего ты никому не должна! Ты только себе должна, понимаешь? То, что ты сама себе какие-то долги с обязанностями придумала – это ж идиотизм полнейший! Я больше слышать про это не могу, Наташ, честное слово!
– Ну так не слушай… Зачем приехал тогда, если слушать меня не можешь?
– Ну вот, опять та же песня… Мы так никогда с тобой ни о чем не договоримся, Наташ. А договариваться о чем-то все равно надо. Я ведь тоже живой человек, пойми!
– Ну что ж, давай будем договариваться, если так… Ты что вообще предлагаешь?
– Я? Я предлагаю тебе выбирать… Или мы дальше живем как раньше, или разводимся. Да, только так и никак иначе. А что делать? Ты же не оставляешь мне выбора!
– Ну что ж… Тогда давай разводиться, Денис. Ты тоже не оставляешь мне выбора.
– И ты… Ты так быстро это решение приняла, да? А я думал…
– Что ты думал? Что я испугаюсь? Заплачу?
– Ну… Хотя бы эмоцию какую-то недовольную проявишь… А ты… Так сразу…
– Но ведь ты тоже предложил мне развод сразу, не раздумывая!
– Да откуда ты знаешь, раздумывал я или нет? Может, я которую уже ночь не сплю… Все думаю, думаю… Ты ж никаких вариантов мне не оставляешь, Наташ, правда!
– И ты мне тоже, Денис. Ты не оставил мне никаких вариантов.
– Это значит – развод?
– Да, Денис. Развод.
Денис подскочил с крылечка, быстро пошел к машине. Постоял около нее, дергая ногой, как молодой конь. Потом зачем-то пнул старый кухонный табурет, который она давеча вынесла, чтобы поставить на него таз с водой для стирки. Табурет отлетел в сторону, но удар выдержал, не сломался. Наверное, это обстоятельство еще больше разозлило Дениса, и он развернулся, пошел на нее медленно, будто собирался ударить.
Но не ударит, она это знала. Он ведь добрый по природе, только с изнанки эгоист махровый. И любит ее так, как эгоист любит – мое и только мое, ничье больше, и делиться ни с кем не хочу и не буду…
А самое плохое то, что и она его тоже любит. Вот в чем дело. Даже такого любит, злого до ярости.
– Завтра же подаем заявление на развод, слышишь? Завтра же! Если ты так решила, то и ждать больше нечего, поняла?
– Я поняла, Денис. Только я не могу завтра, мне маму не с кем оставить. Тем более завтра воскресенье, загс все равно не работает. Давай я в понедельник в город приеду, хорошо? С тетей Настей, с соседкой, договорюсь и приеду. Я позвоню тебе в понедельник, первая электричка где-то в десять утра прибывает… Прямо с вокзала и позвоню. И договоримся, в котором часу в загсе встретиться. Хорошо?
Она и сама не понимала, отчего ее голос звучит так спокойно. Наверное, оттого, что некоторое облегчение почувствовала – все ж как-никак, а эта тяжкая ситуация разрешается. И можно больше себя не мучить выбором и сомнениями. Да, пусть будет так, что ж. Пусть это будет ее правда. А Денис со своей правдой останется, пусть… Когда что-то решишь, на душе всегда легче становится!
– Договорились! – отчаянно бросил ей в лицо Денис. – Жду тебя в понедельник, пойдем разводиться!
Развернулся, быстро пошел к машине. Так резко выехал со двора, что, казалось, в последний момент ворота напрочь снесет. Газанул с места, уехал…
Уехал, а она осталась. С тазом, наполненным мокрым бельем. С хлопотами, которым опять нет конца. С колодцем, из которого становится все труднее доставать воду. И со своей правдой, которую из этого бесприютного ряда тоже не выкинешь…
⁂
Дима встал из-за стола Тане навстречу, и она удивилась этому неожиданному проявлению галантности.
А впрочем, чему удивляться? Они ведь чужие друг другу люди. А Дима всегда был очень вежлив с чужими, старался показать себя с лучшей стороны. Говорил, что хорошее впечатление о себе всегда может пригодиться, мало ли для чего человек, на которого он произвел хорошее впечатление, может понадобиться.
Да, Дима такой… Никогда ничего не делает просто так. Даже удивительно, что он помог ей с деньгами на операцию, не раздумывая. Или все же кроется в этом поступке какая-то своя подоплека? Не зря же он ее на разговор вызвал… Вот сейчас все и выяснится!
– Привет… Замечательно выглядишь, просто глаз оторвать нельзя! – весело произнес Дима, подставляя ей стул. – Даже лучше, чем раньше! Вот что израильская животворящая медицина делает…
Ей шутка про «животворящую медицину» показалась несмешной, но сделала вид, что не заметила. Не вступать же сейчас в спор, что смешно, а что несмешно!
– Значит, ты теперь совсем здорова? – спросил довольно живенько, садясь напротив нее.
– Да. Здорова. Спасибо тебе, Дима. Ты мне очень помог. Если бы не ты… Неизвестно еще, когда бы я эти деньги добыла. Да и добыла ли вообще…
– Ладно, ладно, потом поговорим о проявлении благодарности… Ты есть хочешь? Я вот, например, ужасно голодный. Тебя ждал, ничего не заказывал.