Поспешив в кухню, она достала из кладовки две бутылки джина и ящик тоника. Крюшон обычно смешивали в широкой хрустальной вазе элегантного дизайна, но Вероника поняла, что она слишком маленькая, и достала с полки две широкие вазы для фруктов.

– Что происходит? – В дверях появился Бу. – Я накачивал велосипед, вернулся – а здесь цирк какой-то.

– Директора банка пчела ужалила в горло. Скорую вызвали. Я крюшон для гостей готовлю.

– Тебе помочь?

– Да, ты мог бы открыть бутылки с газировкой. И еще бокалы на поднос поставить, они хранятся во втором шкафчике справа.

Вероника кивнула, вылила целую бутылку джина в вазу и потянулась за стоявшей на кухонном столе миской с клубникой.

Отодвинув в сторону сумку, Бу взялся за бутылки с газировкой, потом быстро вынул из шкафчика бокалы и подмигнул ей.

Ощущение счастья! Среди всей этой кутерьмы. Вот так она могла бы сосуществовать с мужчиной. Трудиться рука об руку. Помогать друг другу. Продолжать только что завершенное другим. По очереди выливая в вазы тоник, они заметили в окно, как во двор свернула реанимационная бригада на светло-голубом «Опеле Капитане».

– Сейчас все взбодрятся. Скорая в сочетании с алкоголем.

Бу потянулся за выпавшей из миски клубникой и сунул ягоду ей в рот. Палец задержался на ее губах на мгновение дольше, чем это было необходимо. Совсем ненадолго, но этого времени оказалось достаточно, чтобы Вероника почувствовала, как жар воспламенился в ее груди.

– Готово? Подаем? Ты возьмешь вазу? – Он взял поднос с бокалами и открыл ногой барную дверь. Ее мать как раз выходила из столовой, и они чуть не столкнулись.

– Спасибо, вы просто ангелы. Поставь поднос на буфет в холле, чтобы стоял не на проходе. И если вы еще не обыскали чердак на предмет пчел, пожалуйста, поднимитесь и посмотрите. Слушайте жужжание! Ищите повсюду. Мы должны узнать, где они поселились.

Мать снова вбежала в гостиную и хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание гостей:

– Сейчас подойдет реанимационная бригада. Давайте освободим место медицинскому персоналу! В прихожей вас ждут напитки, конечно же, за счет заведения.

Вероника видела, как на последних словах рот матери скривился в гримасу. Прибыль за неделю ушла на ветер. Пчелы обходились дорого.

* * *

На чердак вела узкая лестница. Когда Вероника была маленькой, она пряталась там наверху и играла с продовольственными карточками, лежавшими в картонных коробках со времен войны. Еще на чердаке под мощными кровельными балками стояла черная лошадь-качалка, на которой она ездила верхом, строго одергивая вожжами. В глубине, у самого чердачного окна, она оборудовала себе уголок, где можно было сидеть в подушках, листая атласы и заковыристые разговорники. Иногда ей могло взбрести в голову нарисовать свою собственную страну на полях карты мира.

Лестница поскрипывала. Бу шел следом за Вероникой. Запахи плесени и старой ткани щекотали нос так, что хотелось чихнуть. Тяжелая мебель темного дерева, украшавшая гостиную при старом арендаторе, стояла рядами вдоль стен, накрытая белыми чехлами, чтобы не собирать пыль. На полу повсюду валялись маленькие островки стружки и большие клоки пыли.

О таком Вероника мечтала раньше. Оказаться наедине с Бу в уединенном месте практически без освещения. Но сейчас она даже боялась взглянуть в его сторону. Вместо этого стояла и пристально вглядывалась в ряды бревен, пока глаза не привыкнут к тусклому дневному свету.

– Какое место! Здесь можно было бы жить.

Сделав несколько шагов по скрипящим половицам, он сдернул покрывало с комода, внутри которого стояли таз, лейка и горшок.

– Ванная уже оборудована. Ночная ваза и все такое. Очень стильно. Воду я могу снизу приносить, по ведру в каждой руке. Может быть, нам сюда переехать? – Он улыбнулся, взглянув на нее. Вероника не нашлась, что ответить, во рту пересохло, язык стал какой-то наждачной бумагой.

Ни капли не стесняясь, Бу прошел дальше, под скаты крыши.

– Понадобятся только матрас и керосиновая лампа. Почти все остальное здесь уже есть, даже диван! – Он указал рукой на небольшое пространство под окном, закрытое тонкими белыми кружевными занавесками, которые кто-то завязал в узел. – Разве нужно что-нибудь еще? И в самом деле, для чего все имущество? Следить за ним – только лишние хлопоты.

Вероника споткнулась о выпиравшую половицу. Стыки досок было не различить из-за мусора. Она тихо выругалась.

– Зачем это? – Бу подошел к оконным рамам, прислоненным к торцевой стене. Их навешивали перед закрытием пансионата в конце сезона. Вероника обычно помогала Сэльве заполнять щели между рамой и подоконником жирной замазкой, чтобы не пропустить леденящую морозную сырость.

– Это внутренние рамы, на зиму.

– Вот видишь. Мы могли бы жить здесь круглый год – ты, я и пчелы. Уверен, они – приятные домашние животные, пока не ужалят.

– Ты что-нибудь слышишь? – Вероника подошла к нему. Воздух казался пыльным и затхлым, но в его неподвижности – постоянстве – было даже что-то приятное.

Бу постучал по бревну в стене и приложил к нему ухо.

– Нет. Где бы ты спряталась на месте пчелы?

– Не знаю.

– Подожди!

Подняв руку, он указал на крышу. Там жужжала, наматывая круги, одинокая пчела.

– Стой спокойно! – прошептал Бу, обхватив девушку за плечи. – Возможно, это пчела-сторож. Если мы проявим терпение, она покажет нам вход в гнездо.

– Пчела-сторож?

– Ты же знаешь, что некоторые пчелы сторожат гнездо, другие собирают еду, а есть такие, что и вовсе никогда гнезда не покидают. Они только перемещают оплодотворенные яйца и ухаживают за маткой.

Теперь его голос звучал так тихо, что ей приходилось наклонять к нему ухо. Подлетев к старому креслу с расшатанным каркасом, пчела замедлила свой полет.

Бу взял Веронику за руку. Коленки подгибались. Вот бы ей заползти на эту сухую ладошку и устроиться, как улитке в ракушке. Ее уже не волновало, куда встать, было слышно только, как скрипят опилки под ногами. Пчела внезапно исчезла.

– Куда она полетела? – прошептал Бу.

– Я думаю, она залетела за диван. – Вероника показала направление.

– Тогда нам лучше присесть. – Бу кивнул, и они уселись на узкий диван. Повсюду выпирали сломанные пружины. В свое время они поломались под адвокатом, которому часто требовалось прилечь, чтобы отдохнуть. Так он заработал тромб. Оба сидели неподвижно. Бу все еще держал ее руку в своей. Вероника не смела даже вздохнуть, опасаясь отрыжки или икоты на нервной почве и боясь чихнуть.

Под половицами что-то щелкнуло.

– Теперь я ее слышу. – Бу крепко сжал руку Вероники. – Когда пчела находит хорошее место, где можно достать еду, она летит обратно к гнезду, останавливается у входа и танцует, – тихо сказал он. Чем быстрее движения танца, тем ближе пища. Они даже задницей крутить умеют.

– Ты придумываешь.

– Нет, это правда. Пчелы умные.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что однажды я скучал в поезде из Люк-селе в Хапаранду, а единственным оказавшимся под рукой чтивом была брошюра по пчеловодству, оставленная кем-то из пассажиров.

В приглушенном пылью дневном свете глаза Бу блестели.

Страстное желание причиняло Веронике боль. Ей хотелось, чтобы он поправил ей волосы или сделал что-нибудь еще. Но она могла только сидеть, выпрямившись, и ждать, пока он держал ее за руку. Свои истинные желания высказывать не следовало ни при каких обстоятельствах. Полагалось лишь терпеливо и молчаливо ждать. Таковы были правила игры.

– Я больше не слышу жужжания. А ты?

Вероника отрицательно покачала головой. Она легонько ущипнула себя за запястье там, где сейчас так сильно ощущались удары пульса.

– На месте пчелы я бы сейчас остановился и взял паузу. Полюбовался видом. Мне кажется, что это – лучшее место в мире.

Она чувствовала дыхание Бу всей кожей. Секунду спустя послышался скрип лестницы. Вероника вздрогнула так, что диванная пружина поцарапала ногу.

– Ау! Что вы там делаете? – Это кричала ее мать.

– Мы тут! – Голос Вероники звучал пронзительно.

– Вы нашли их?

Вероника встала. Ноги дрожали.

– Нет, мы спускаемся. – Она поправила платье и пригладила рукой волосы. Бу поднялся и схватил ее за плечо.

– Приходи ко мне вечером! Пластинки послушаем, что-нибудь выпьем. Как думаешь? Может быть, часов в девять?

– Может.

Вероника нервно сглотнула. Где-то внутри маленькими ядовитыми стрелами ее пронзали слова: «СТРАСТЬ К ЗАВОЕВАНИЮ. МАНИЯ ДЕФЛОРАЦИИ».

2019

Анна, редактор, звонит, когда я возвращаюсь в свой номер после обеда. По голосу чувствуется, что она изо всех сил пытается изобразить участие.

– Я слышала, что произошло с интервьюируемой. Только что звонила Исси. Ужасное невезение. Как она себя чувствует?

– Не очень, – отвечаю я. – Ее оставили в больнице, я ездила туда с утра. Вывих голеностопа и легкое сотрясение мозга.

– И надо же такому случиться! Хотя, конечно, могло быть и хуже. Нам еще повезло, что жива, можно и так сказать. Исси говорит, машина еле двигалась, как ее еще угораздило так неудачно упасть, чтобы получить серьезные травмы? Мы хотели прислать цветы от редакции. В какую больницу ее положили?

– В Энгельхольме. Шестое отделение.

– Я попрошу нашего секретаря Гиттан завтра направить курьера. У нее нет ни на что аллергии?

– Нет, насколько я знаю.

Анна вздыхает, показывая, будто непредвиденный несчастный случай раздражает ее, вызывая стресс.

– Но в любом случае, Исси удалось сделать несколько снимков до происшествия. Теперь не хватает только текста. – Анна дипломатично выдерживает паузу. – Он готов или как?

– Нет, к сожалению.

– И когда ты планируешь закончить?

– Есть одна проблема.

– Еще одна?

Я пропускаю ее комментарий мимо ушей.

– У Вероники спутанное сознание. Сегодня, когда я ее навещала, она приняла меня за кого-то другого. Я не уверена, что это последствия одного лишь несчастного случая. Похоже, персонал дома престарелых с начала весны к ней присматривается из-за забывчивости. Я не знала об этом, когда приехала сюда. Мы не можем публиковать ее историю при таких обстоятельствах. Это было бы неэтично.

– Вот черт! – Анна тяжело вздыхает в трубку. – Мы уже распланировали полосы и все такое. – В ее голосе появились нотки отчаяния.

– Я не могу участвовать в такой публикации, – заявляю я, набрав в грудь побольше воздуха. – Все-таки ее сбил собственный фотокорреспондент журнала. Помимо физических страданий она может потребовать солидную компенсацию за моральный ущерб, если решит подавать на вас в суд. Это может влететь в копеечку.

Анна тихо матерится. Когда она вновь начинает говорить, ее голос наливается сталью:

– Хорошо, мы перепланируем. То есть ты все еще в Бостаде?

– Я не хочу уезжать от нее. После того, что произошло. Она совсем одна, без родственников.

– Понимаю.

Анна фыркает – она всегда так делает, задумываясь посреди разговора.

– Очень любезно с твоей стороны проявить о ней заботу. Мы не хотим, чтобы пострадала репутация журнала. Если хочешь, мы оплатим тебе несколько дополнительных ночей в гостинице. Или у тебя есть другие заказы?

– Возможно, у меня получится перенести их на попозже, – отвечаю я, слегка потянув время. – За определенную компенсацию недополученного дохода.

– Конечно. Посчитай, сколько ты хочешь. Четыре дополнительных ночи в отеле. Думаешь, этого будет достаточно? Можешь попросить их отправить счет мне напрямую, по электронной почте. И я уточню у нашего юриста, что мы можем для нее сделать. Как, еще раз, ты говоришь, ее зовут?

– Вероника, – отвечаю я. – Ее зовут Вероника Мёрк.

Я вешаю трубку.

Жизнь ближнего. Мало кого она волнует. Большинство сосредоточено на себе, что вполне естественно. Существование в этом мире – занятие по определению эгоистичное. Но когда перенаправляешь свое внимание на другого, испытываешь странное удовлетворение. В «Уголке доверия» были правы. Нет, я не руководствуюсь чистой добродетелью. Пусть я и не считаю, что Вероника страдает деменцией, у меня пропало желание показывать ее в каком-то лживом, за уши притянутом рассказе о счастье в браке длиною в жизнь. Но есть еще и вторичная выгода, как назвал бы ее Йуар. Я могу отстраниться от других вопросов. Получить отсрочку, передышку.

Мы часто недооцениваем пользу освобождения от самих себя.

* * *

Я просыпаюсь в половине четвертого утра. Рассвет просачивается сквозь щель между шторами. Меня разбудил мой сон, что-то о Бу Биксе. В первое мгновение после пробуждения мерзну под одеялом, хотя в номере тепло. Я проснулась в холодном поту. Постельное белье на ощупь кажется волглым. Пытаюсь дышать глубоко, животом, делая паузу между вдохом и выдохом по инструкции от Йуара. Когда волнуешься, не нужно реагировать на пике эмоций, чувства следует отпустить, понаблюдать за ними, признать их право на существование.

Над потолком что-то заскрипело. Кто-то прохаживается в номере надо мной? Тоже не спит? Может быть, я от этого и проснулась? В конце концов встаю и открываю тяжелые шторы. За окном разливается предрассветная серая дымка. На балконном столике стоит пустой бокал. Открыв дверь, выхожу и встаю у перил. В воздухе сыро. Птица в кустах издает долгий крик и исчезает над деревьями.

Меня накрывает странное ощущение безвременья. Будто все вокруг покинуло действительность, уйдя в отпуск, скрылось в параллельном времени и, забывшись, потерялось в нем. Спиной чувствую прохладный порыв ветра. Мне кажется, будто с берега доносятся звуки фортепиано. Неужели какой-нибудь бар еще работает в такое время или просто на одной из вилл затянулась вечеринка? В воздухе что-то вибрирует, пробирая до костей.

Перегнувшись через перила, пытаюсь понять, где располагался пансионат Вероники. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что я могу различить его черный силуэт за верхушками сосен. Может быть, музыка доносится оттуда? Если я спущусь по тропинке к морю прямо сейчас, увижу ли я его между песчаными дюнами? Как мираж из тех, что материализуются в момент перехода от ночи к утру? Как на негативе, проявленном с большим опозданием, – дом с застекленной верандой и широко раскрытыми окнами, окруженный переплетающимися деревьями? Я представляю красную деревянную постройку, щедро украшенную резными наличниками. Размывающий контуры свет раннего летнего утра из далекого прошлого. Паркет елочкой и выкрашенная в белый цвет веранда.

Все мои мысли кажутся обманчивыми и податливыми. Может быть, общаясь сейчас только с Вероникой, я стала более восприимчивой к другому времени, к другой действительности. Если бы у меня был выбор и я могла безболезненно шагнуть в прошлое, я бы сделала это, не задумываясь. Кем бы я там была? Что сохранилось бы во мне при путешествии во времени? Какие качества? В чем моя сущность? Насколько похожа Вероника на себя в молодости в то лето, к которому постоянно возвращается, – лето 1955 года?

О своем браке длиною в шестьдесят лет она обмолвилась лишь несколькими словами. А несколько летних недель и последовавший за ними побег длиною в год помнит больше полувека спустя в мельчайших деталях. Как будто они ее преследуют.

А вдруг некоторые вещи становятся заметными только спустя время? Можно ли сравнить время с проявителем, который раскрывает истинное положение дел? Или необходимо выждать, для того чтобы понять настоящую суть вещей? Чем они с Бу занимались во время побега? Тем же, чем мы с Эриком?

Вернувшись в номер, осторожно закрываю за собой балконную дверь. На сердце скребется труднообъяснимое беспокойство. Секунду посомневавшись, включаю мобильный и начинаю неприкаянно рыскать в соцсетях. Некоторое время я старалась избегать их. Перед глазами нескончаемым потоком идиллии мельтешит коллаж торжественных семейных сборищ и уютных домашних вечеров. Не знаю, что именно я ищу, но что-то мне нужно. В конце концов, я уже не в состоянии больше смотреть, но все равно продолжаю, вцепившись мертвой хваткой в мобильник. Подступает легкая тошнота. Пальцы продолжают скользить по гладкой поверхности экрана. Внезапно мною овладевают злые силы.

Я всего-навсего сделала то, что хотела сделать раньше, и не делала, исключительно из-за инстинкта самосохранения – должна признаться, что он был достаточно силен. Но сейчас я уже больше не могу противостоять соблазну. Трясущимся указательным пальцем нажимаю на иконку поиска в Инстаграме и ввожу имя «Circusgirl 133». Это ник девушки Эрика. Он сам по себе должен бы насторожить кого угодно. Взрослая циркачка в зрелых годах, которая выкладывает селфи в акробатических, натянуто естественных позах. И тем не менее. Меня накрывает нешуточная тревога. Мой мозг – словно горящая сфера. Да что там сфера! Скорее, опаленный лесной орех. Выжженная материя. Сваренное всухую и издающее запах сероводорода яйцо. Еще и звон в ушах усилился.

А я все равно продолжаю.

Первое, что я вижу – Эрику понравилась ее последняя публикация, – осветленная фотография, на которой девушка стоит с приоткрытым ртом и распущенными волосами за каким-то кустом папоротника. Семьдесят три лайка. Похоже, она потратила немало времени на то, чтобы раскрутить свой Инстаграм. И что ей хочется сказать этим снимком? Что он означает? Мол, «я не только сексуальна, но еще и садоводством интересуюсь»? Или решила подчеркнуть свою индивидуальность, предпочитая спрятаться за тропическим растением, а не за какой-нибудь геранью? Сердце учащенно бьется, появляются симптомы туннельного зрения, но я все равно продолжаю листать фотографии. В основном селфи. Все с одним и тем же пустым выражением лица. Она нашла свою позу, лучшую из своих сторон, свой образ селфи, и теперь решила благословить им мир. Единственное, что меняется на снимках, – это фон. Где-то зелень, где-то скалы. Иногда на ее пустом лице играет солнечный зайчик. Все эти титанические усилия только ради того, чтобы выделиться маленькими бессмысленными деталями. Посыл все равно остается тем же: «Посмотрите на меня! Посмотрите, какая я непроницаемая! Даже ничему не радуюсь! Нет, я в меру угрюма, в меру неприступна, в меру загадочна!»

В коротком видео она сидит на пне, расставив ноги, с выпирающим под малиновой туникой животом, и отбивает дробь мертвой птичке. Подпись под фотографией «Похороны птички» с плачущим эмоджи при любых других обстоятельствах вызвала бы у меня приступ смеха, но не сейчас. Но какого черта Эрик живет с этой женщиной? Ну что он в ней нашел?

Мое тело утратило всякую связь со здравым смыслом и не хочет подчиняться осознанному дыханию. Я дышу часто и поверхностно, погружаясь в хаос, в кризис, в войну. Я чувствую, что умираю, но все равно не могу оторваться от телефона.

Остолбенеть. Смысл этого выражения внезапно стал для меня совершенно ясен. Наверное, именно так ощущается подобное состояние. Утратить способность двигаться и подчинять тело своей воле, но в то же время мучительно обостренно чувствовать. Так переживают глубокий испуг. Младенец еще не родился. Последняя фотография с зеленым смузи датирована позавчерашним числом и подписана: Pampering[21]. Откуда этот английский? Она шведка, и, судя по списку друзей, контактов с иностранцами у нее немного. Под фотографией – длинная тирада из хэштэгов: #inlove #Friday #lovelife #preggie #зож #smoothie[22].

Одна фотография трехмесячной давности представляет собой ультразвуковой снимок плода. Я не увеличиваю его. Просто такое не выдержу. Мне безумно стыдно из-за того, что я умышленно причиняю себе боль таким образом. Возникающие в моем сознании мысли, которые согласно инструкциям Йуара я должна не осуждать, а отпускать, словно бумажные кораблики в бурный поток, не назовешь ни великодушными, ни поучительными. Я надеюсь, что младенец родится страшненьким. Бесформенным, уродливым и глупым комочком, орущим все ночи напролет так, чтобы Эрик раскаялся в своем выборе. Или еще лучше: я представляю себе, как манерная лесная ведьма запутается в своих космах, широкой, развевающейся на ветру одежде и нитке хрустального ожерелья, да и размозжит себе голову об пень. Бросив мобильный на кровать, иду в ванную и включаю ледяной душ. Раздеваюсь и, закрыв глаза, заставляю себя встать под редкие вялые струйки воды.

* * *

Он хотел вывести меня на лесную прогулку. Я лес недолюбливала. Всегда считала, что там легко заблудиться и наткнуться на эксгибициониста. А Эрик, напротив, испытывал в лесу ощущение свободы. Это одна из причин, почему ему нравилось жить в лесистом Норрланде. Эрик знал, что в случае необходимости справится в одиночку в условиях дикой природы, и поэтому чувствовал себя в безопасности. Он умел обращаться с ножом и разводить костер. Помнил названия растений и ягод, отличал съедобные от ядовитых. Был в курсе, от каких грибов можно словить кайф, а от каких – отправиться на тот свет. И рыбу мог из пистолета подстрелить.

Мы поехали в заповедный лес, где деревья стареют и отмирают в естественных условиях. Стоял один из первых теплых весенних дней. Мы взяли с собой палатку, спальники и примус. Растворимый кофе и зубочистки. Вино и травку. Я помню звук своих шагов, как кроссовки ступали по тропинкам и под подошвами хрустела ломкая прошлогодняя хвоя. Как свет сквозил из-за верхушек высоченных деревьев, под сенью которых я казалась себе маленькой.

Эрик с детства был одержим огнем, и не только им: ему нравилось все, что могло бабахнуть. В юности он с другом составлял взрывчатку из известного набора веществ, которые удавалось стащить для этой цели в школьном кабинете химии, и потом они взрывали лед на озере. Добивались, чтобы все вздымалось, словно магма, со звуком, пробиравшим до корней зубов.

Мы нашли небольшое озерцо, и Эрик поставил в прогалине палатку, методично разобравшись с перекладинами, колышками и тросами. Потом мы вместе собрали камни и выложили их кругом для кострища.

Пока Эрик разводил огонь, я сидела у него за спиной и наблюдала, как он вскармливал крошечное пламя кусочками трута, корой и дровами. Я смотрела, как под рубашкой у него напрягаются мускулы. Я думала, что буду счастлива весь остаток жизни, если мне только удастся погладить эту спину. Я не стану просить судьбу об удаче, деньгах или даже здоровье на сто лет вперед. Если мне только позволят быть рядом с этой спиной, я больше никогда ни о чем не попрошу судьбу. Только об этом и еще о том, чтобы ничто не угрожало счастью моего ребенка.

В какой-то момент мне понадобилось отлучиться. Я ускользнула в глубь леса. Во все стороны простирались толстые подушки мха и стволы деревьев. Атмосфера царила торжественная. В тишине раздавалась песня одинокой птицы. Будучи слегка под кайфом, я подумала, что всегда стоит писать в лесу – совершенно ясно: так и задумано природой, прямо в землю. Я долго сидела и наслаждалась. Небо было ясным. Воздух – теплым. Я начала прогуливаться, подобрала шишку, пощупала неровности на стволах. Спустя некоторое время до меня донеслись крики Эрика из нашего лагеря:

– Эбба! Эбба! Где ты?

Я промолчала. Решила: пусть покричит. Мне очень хотелось вновь и вновь слышать, как его голос выкрикивает мое имя.

Сейчас он, наверное, сидит где-нибудь в тесном роддоме в Стокгольме и держит за руку обвенчанную с ним Циркачку. А может, они лежат на траве в парке, тесно прижавшись друг к другу. Или покупают детскую коляску, бессмысленно дорогую, с комплектом зимней резины, чтобы показать, что станут ответственными родителями. Детскую кроватку. Погремушку. Отбеленные пеленки. Так далеко от шелестящих лесных хором. Так далеко от меня.



Как бы сложилась моя жизнь, реши я остаться с Томом? Сидела бы спокойно в лодке, как многим сама рекомендовала? Почему я не захотела довольствоваться тем, что имела? Может быть, я отношусь к редкому типу людей, которым трудно угодить? Почему мне внезапно пришлось испытать нерушимую приверженность сильному чувству? Как можно разорвать достаточно комфортные для обоих отношения при наличии маленького ребенка? Теперь Том продолжает семейную жизнь, но уже с другой. Два школьных учителя и пасынок в палатке в Норвегии. Разве бывает что-нибудь более достойное и лучше организованное? Но почему у меня все пошло прахом? Эти вопросы не отпускают меня, и я продолжаю перемалывать их, хотя знаю, что они неразрешимы. Я до тошноты устала от чувства вины и культивировать его дальше не намерена. Тот, кто предает, будет предан.

What goes around, comes around[23].

Я получила по заслугам.

Но с другой стороны, что бы ты ни сделала в этой жизни, неизбежно будешь гадать, как бы все сложилось, если бы поступила иначе.

Вскоре после разрыва я общалась с подругой, которая сказала:

– Сохранение длительных семейных отношений не стоит почестей. Тебе хватило мужества освободиться от них, следуя велению своего сердца. А я вот не решилась из-за всяких практических вопросов – и дома, и денег, и общих друзей. Остаться в браке проще, но за это тоже приходится платить свою цену. Не забывай об этом.

Тогда я даже не хотела ее слушать, потому что мне хватало угрызений совести и вынужденного осмысливания двадцати лет совместной жизни с целью найти все прегрешения и ошибки, в которых я могла задним числом себя обвинить. По словам Йуара, это типичная реакция человека, пережившего спешное расставание.

* * *

Время посещения больных ограничено двумя часами в день, поэтому у меня остается много свободного времени, даже с учетом автобусных поездок до больницы в Энгельхольм и обратно. В любом случае, мне нужно как-то провести время до обеда. Беру со стойки у входа и начинаю пролистывать брошюру «События на полуострове Бьерё». В окрестностях доступно бесчисленное множество развлечений.

Уютный вечер с прослушиванием звукозаписи, где крестьянка расскажет о трудной жизни в предгорьях Халландского хребта в прошлом веке. Кинопросмотр старых кинопленок в Приходском доме. Встречи в садах: библиотека проводит мастер-класс «Ловец снов своими руками».

На мгновение вспоминаю Циркачку.

Историческая экскурсия на велосипеде. Бостад и Морская набережная, Ма́ленский лес и избранные достопримечательности.

Я недолго раздумываю, не пойти ли мне на экскурсию. Я, кстати, могу воспользоваться велосипедом. Может быть, мы будем проезжать по тем местам, где находился пансионат матери Вероники, а сейчас носятся велогонщики в трико. Но меня отпугивает необходимость общения с незнакомыми людьми. Необходимые приветствия. Дежурные улыбки.

Было время, еще совсем недавно, когда я подсмеивалась над людьми, которые интересуются крылатыми насекомыми, жаккардовым вязанием и приходскими чаепитиями. «Вот бедняги, – думала я, – как им скучно живется. Не то что мне, с моим до отказа забитым календарем». Теперь же эта скрытая от посторонних общность кажется мне привлекательной благодаря глубокому смыслу и ощущению свободы. Правда, я еще не в полной мере готова воспользоваться ее благами. Вместо этого переворачиваю брошюру и читаю текст на обратной стороне обложки:

Откройте для себя Лахольм! Маленький город, где живут большие произведения искусства. В центральной части Лахольма почти на каждом углу вы найдете скульптуру. Лахольм, между прочим, лидирует среди городов Швеции по числу общественно доступных произведений искусства на одного жителя. Основа коллекции была заложена легендарным мэром Акселем Мальмквистом, который в период с 1930 по 1968 год приобрел и передал в дар городу не меньше шестнадцати произведений искусства, в том числе – работы известных художников. С тех пор коллекция расширялась, и сегодня на площадях и улицах этого городка можно увидеть 30 скульптурных работ. Возьмите в Туристическом бюро карту тематических прогулок, посвященных искусству, и убедитесь сами.


Скульптура Бу Бикса. Почему я раньше о ней не подумала? Ведь Вероника рассказывала, что она стоит в парке в Лахольме. Как там она говорила? Что была в шоке от увиденного, поскольку он прислушался к ее словам? И воплотил их в окончательном варианте скульптурной композиции? Я не помню, о чем именно шла речь, но, возможно, когда я увижу эту скульптуру, она прольет свет на его личность и время, которое они провели вместе? Может, скульптура расскажет о случившемся больше, чем мне готова поведать сама Вероника? К тому же я хочу увидеть ее из чистого любопытства.

Смотрю на карту в мобильном телефоне. Дорога на велосипеде до Лахольма вдоль прибрежной трассы займет 57 минут. Похоже, путь красивый, местами открывается вид на море. Немного движения мне явно не повредит. Моя физическая форма, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Одышка возникает уже от подъема на второй этаж в столовую. Я решаю, что часовая велопрогулка – это ровно то, что мне нужно.

* * *

Если верить информационному стенду, Лахольм стал городом уже в XIV веке. Его неоднократно сжигали дотла, но каждый раз он вновь отстраивался до прежних размеров. На восстановление уходило время, и все же город удавалось возродить. Эти сведения вселяют в меня слабую надежду. Если Лахольму удавалось возродиться, может, и я смогу?

Велопрогулка оказалась испытанием. Переключение скоростей у велосипеда отсутствует – похоже, он предназначен максимум для того, чтобы элегантно прокатиться до пляжа и обратно. Когда я паркую его на площади Стурторьет, с меня струится пот.

На углу расположено заведение под названием «Кондитерская Сесиль». Наклейка на двери гласит: «Кофе с булочкой – важнейший прием пищи в день». Захожу внутрь. Первый зал обставлен круглыми столами и креслами цвета лайма. В стеклянной витрине у прилавка расставлены булочки и пирожные. Заплатив за кофе и пирожное «Принцесса» с розовым марципаном, усаживаюсь в глубине зала. Столик, накрытый узорчатой клеенкой, украшает искусственная гвоздика в старой бутылке из-под кока-колы. Стены оклеены обоями с крупными цветами в стиле Уильяма Морриса[24]. Интерьер заведения представляет собой лихую креативную смесь сороковых, пятидесятых и восьмидесятых годов. Открытый арочный проем, обклеенный пленкой, имитирующей кирпичную стену, ведет к выходу на кухню; перед ним накрыт стол с кофе для самообслуживания. На стене нарисован циферблат часов, символично показывающий без пяти двенадцать. В глубине кондитерской задушевно беседует компания хорошо ухоженных дам. Обстановка кажется уютной и знакомой. На стене между окнами, где расположен мой столик, от руки выведены милые мудрые изречения: «Тот, кто плачет, чаще плачет не от слабости, а оттого, что слишком долго был сильным». «Don’t cry because it’s over. Smile because it happened!»[25]

За соседним столиком читает газету пожилой мужчина. После каждой страницы он экономно откусывает кусочек булочки. Наверное, именно такой подход позволяет осилить целое – по кусочку, по странице, по секунде. Усердно откусывай по чуть-чуть, пока не закончится. Немного подумав, я наклоняюсь к нему поближе и, слегка покашляв, спрашиваю:

– Извините, вы случайно не знаете, где находится скульптура работы художника Бу Бикса? – Пытаюсь изобразить улыбку.

– Бу Бикс? Имя как будто знакомое. А что изображает скульптура?

– Кажется, геометрические фигуры, – говорю я.

Мужчина задумался.

– Сферы и все такое?

– Точно, – соглашаюсь я.

– С ходу не припомню. У нас намного больше скульптур, чем можно ожидать от такого городка, наверное, вы уже заметили?

Покривив душой, киваю.

– А с вашим приездом город стал еще красивее.

Старик улыбается.

Смотрю на него с удивлением. Усилием воли заставляю себя не оборачиваться в попытке убедиться, что за моей спиной никто не стоит и речь его обращена именно ко мне. Как все запущено: я даже не могу спокойно принять комплимент от седовласого мужчины со слуховым аппаратом.

– Вы похожи на актрису. Будете сниматься здесь в кино или у вас другие планы? К нам прошлым летом приезжали киношники, снимали известный сериал про полицейских, только я название подзабыл. Так я подумал, может, вы из новой съемочной группы?

– Нет, – отрицательно качаю головой.

– Значит, туристка?

– Я здесь по работе, пишу статью.

– О художнике?

– В том числе и о нем, – признаю я.

– Но вы не знаете, где именно стоит его скульптура?

– Нет, признаться, я даже не знаю, кто он такой. Именно это я и хочу выяснить.

– Звучит увлекательно, немного похоже на детективное расследование.

– Да, можно и так сказать.

– Художникам уделяют мало внимания. Я сам немного рисовал. Гравюры, пейзажи в основном. К сожалению, это уже давно в прошлом, но, может быть, хотите взглянуть? Я живу здесь рядом, за углом.

Его глаза заблестели.

– Сегодня я, к сожалению, не успею.

– Может быть, в другой день? Я могу оставить вам мой номер, и вы позвоните, если появится желание.

– Ладно.

Достав ручку из поясной сумки, старик начинает писать на салфетке.

– В туристическом бюро наверняка знают, где находится скульптура. Оно расположено в здании художественного музея на площади Хэстторьет. Вы знаете, где это?

– Нет.

– Как выйдете из кондитерской, перейдите через площадь и сверните на втором перекрестке налево. – Он показывает направление через окно. – Если хотите, могу проводить вас.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, но я найду. Я на велосипеде.

Беру из рук старика салфетку с неровно написанными цифрами. Стыдно признаться, но его внимание неожиданно улучшило мое настроение.

Прохожу мимо мастерской по изготовлению ключей, стильно оформленного книжного магазина и побеленных фасадов городского отеля. Посреди площади стоит выключенный фонтан со статуей разозленного рыцаря верхом на коне. Во всех фонтанах в Швеции вечно нет воды, мне интересно, почему. Зачем тогда вообще их ставить? Захожу в туристическое бюро. Оно располагается в красивом помещении с высоким, укрепленным брусьями потолком и клинкерной плиткой на полу.

– Я интересуюсь искусством городских пространств, – говорю я. – В первую очередь ищу скульптуру художника по имени Бу Бикс.

– Сейчас посмотрим.

Когда девушка выходит из-за прилавка, я вижу, что она беременна. У нее такой здоровый вид, что невольно позавидуешь: цвет лица сияющий, темные, заплетенные волосы излучают блеск, и белые зубы, похоже, незнакомы с никотином. Девушка находится в той самой стадии, когда смысл жизни будто наконец найден и кажется, что отныне все будет разворачиваться естественно и непринужденно, как цветочный бутон в лучах солнца. От нее просто веет цельностью, как от человека, который крепко спит, живет простой гармоничной жизнью и скоро родит чудного младенца. Я сглатываю ком в горле.

– Вот карта, на которой отмечены все городские скульптуры. У нас также проводятся экскурсии, но только с июля.

Девушка берет брошюру с крутящейся стойки и протягивает мне.

Открываю брошюру на развороте с картой. Скульптуры обозначены синими звездочками. Внизу напечатан перечень всех названий. С тяжело бьющимся сердцем быстро просматриваю его: «Танец», «Купающиеся дети», «А могли бы быть звездами», «Девочка с птицами в волосах», «Освобождение квадрата» – это звучит как-то уж очень драматично, – «Лососевая мозаика», «Мраморный мальчик», «Колодец воспоминаний». Имена авторов не указаны, поэтому я листаю брошюру дальше. От волнения пересохло во рту. В следующей части брошюры собраны короткие описания каждого произведения, некоторые даже с фотографиями. Железный клоун. Бассейн, украшенный мозаикой. Девочка в летнем платье. В самом конце красивым курсивом перечислены все авторы с названиями скульптур. Все сплошь мужские имена и всего лишь одно – женское. Просматриваю список по диагонали. Взгляд цепляется за строчку:

«Колючий мед»
Автор: Бу Бикс, 1956 г.


Сердцебиение учащается. Листаю назад, чтобы прочитать, что о нем написано:

Этот оригинальный фонтан – студенческая работа, созданная Бу Биксом – учащимся Академии художеств «Валанд» в Гётеборге. Произведение отлито в бронзе и стоит на каменном постаменте.


Больше ничего. Изображение отсутствует.

– Этот «Колючий мед», – говорю я, приближаясь к девушке, которая, стоя у прилавка, раскладывает на подставках открытки.

– Да?

– Он далеко отсюда находится?

Девушка бросает взгляд на карту.

– Приблизительно в пяти минутах ходьбы отсюда. На площади Гамлебю. Вы увидите ее, если, выйдя из бюро, повернете сначала направо, а потом налево. Там сейчас небольшое столпотворение, дорожные работы, но сама площадь очень маленькая. Так что вы обязательно найдете скульптуру. А если нет, спросите на месте.

Она возвращается к открыткам.

– Большое спасибо, – отвечаю я уже на полпути к выходу.



У тротуара припаркован экскаватор. Половина площади перерыта. Из редких засохших кустов сирени доносится едкий запах мочи. Перед кустарниками стоит разрисованная кем-то скамейка. Немного поодаль растет усыпанная цветами магнолия. На перекрестке с одноэтажными домами тихо и безлюдно. Крадучись подхожу к зарослям сирени. Сквозь листья пробивается зеленоватый свет, но скульптуры не видно. Яростно отодвигаю нижние ветки. Под ними, почти полностью покрытый молодыми побегами, стоит каменный постамент. По темному пятну на поверхности постамента можно догадаться, что однажды здесь что-то стояло, но сейчас отсутствует. Делаю шаг вперед. Ближе к нижнему краю плиты выбита надпись. Она едва различима. Мне приходится наклониться и прищуриться.

КОЛЮЧИЙ МЕД. Бу Бикс, 1956 г.


Несмотря на жару, по коже пробегают мурашки. Время словно замерло. Тихо щебечет птица. Я продолжаю раздвигать ветви, будто ожидая найти скульптуру в зарослях сирени. Может, она упала с постамента? Ну конечно, ее там нет. Присев на скамейку, достаю из сумки мобильный и звоню в туристическое бюро.

– Я только что заходила к вам и спрашивала о скульптуре «Колючий мед», – сообщаю я. – Здесь, на Гамлебю, нет скульптуры на том месте, где ей положено находиться. Остался один постамент.

– Вот как? Я об этом ничего не знаю. Может быть, она разбилась. Вам нужно обратиться к Фольке Крусе из городской администрации, он отвечает за вопросы культуры и обычно держит под контролем все, что касается городской скульптуры.

– А у вас случайно нет его прямого номера?

– Секундочку, сейчас посмотрю. Вот он.

Девушка с невозмутимым спокойствием зачитывает цифры. Я записываю.

Мужчина из кондитерской прав. Это похоже на работу детектива.

* * *

Захожу в здание городской администрации, или в «Отдел обслуживания граждан», как указано на фасаде. Я договорилась о встрече с Фольке Крусе, который, судя по разговору, настроен, мягко говоря, скептически и несколько раз переспрашивал меня, что я за журналист. Оказываюсь в светлой приемной. Одну стену занимает доска объявлений со всякой городской агитацией, информацией о различных курсах и презентациях работ художников. У другой стены за овальной стойкой сидят два администратора.

– У меня встреча с Фольке Крусе, – обращаюсь я к одной из девушек. – В час.

Девушка уточняет мое имя и поднимает трубку телефона.

– Он скоро спустится. Можете присесть подождать его здесь, если хотите.

Она кивает в сторону красного дивана, над которым подвешена деревянная фигура летящей птицы. Я сажусь и, пользуясь случаем, начинаю отвечать на эсэмэски и электронные сообщения от друзей, которых я слишком давно игнорировала. Надо дать людям знать, что я все еще жива. Вижу пропущенный звонок от Анны из редакции. Исси тоже звонила, три раза, и отправила эсэмэску:

Как она себя чувствует??? Еще в больнице? P. S. Посылаю тебе на почту фотографии.


Моя подруга Сандра тоже прислала сообщение:

Где ты? Разве ты не собиралась вернуться домой позавчера? Ты что, решила переехать к старикам? Позвони мне! Ужасно скучаю! Обнимаю


Я отвечаю и еще пишу длинное сообщение Оскару.

Наконец отворяется дверь административного отдела и появляется невысокий розовощекий мужчина в очках с узорчатыми дужками. Поднявшись, улыбаюсь ему. Прищурившись, он подозрительно смотрит на меня и при этом крепко пожимает мне руку.

– Фольке Крусе. А вы – Эльза, журналистка?

– Эбба, – поправляю его я, кивнув.

На всякий случай я разыграла журналистскую карту, так обычно проще всего добиться встречи. По телефону я лишь в общих чертах обозначила цель своего визита.

– У меня всего четверть часа, надеюсь, нам хватит этого времени, – сообщает Фольке, неторопливо шагая по светлому коридору впереди меня.

У него большой кабинет со стеклянными стенами, у письменного стола стоит вычурный кожаный стул с высокой спинкой. Указав мне на узенький деревянный стульчик, он погружается в черные кожаные подушки.

– Так, о чем, собственно, идет речь? По телефону я не вполне уловил суть вопроса.

– Суть в том, что я пытаюсь найти художника по имени Бу Бикс, – объясняю я. – Я собираю о нем материалы для одной статьи, а он, очевидно, вылепил скульптуру для Лахольма, которую администрация города приобрела в 1956 году, и стоять она должна на площади Гамлебю.

– Все правильно. – Фольке кивает, сложив руки замком на коленях.

– Проблема в том, что скульптуры нет на месте, – говорю я. – Там остался один постамент с названием произведения. «Колючий мед».

Мгновение Фольке молчит. Он нервно моргает, засовывая под нижнюю губу порцию жевательного табака.

– Это как-то связано с прошлогодним рождественским приемом?

– Что вы сказали?

– Из какой вы редакции? Если хотите знать, я не очень-то доверяю журналистам, есть печальный опыт.

Откашлявшись, он холодно смотрит на меня из-под очков.

– Рождественский прием меня совершенно не волнует, – уверяю я. – Единственный мой интерес – это Бу Бикс.

Раскачиваясь на стуле, судя по всему, Фольке оценивает степень правдивости моих слов. Под ним скрипит кожаная обивка.

– К сожалению, скульптура утрачена.

– Но ведь она указана в туристической брошюре, – отзываюсь я с удивлением.

– Я знаю. Но это ошибка. Так называемая утка. Скульптура пропала пару лет назад во время проведения реставрационных работ. – Фольке поправляет дужку очков на переносице. – Вы точно не работаете над статьей по оценке деятельности администрации?

– Клянусь, что этим я не занимаюсь.

– Ну ладно. – Похоже, он немного расслабился. – Мне известно только то, что несколько лет назад эта работа подлежала реставрации и каким-то образом исчезла. Некоторое время царила неразбериха, потому что мы сменили фондохранилище. У нас много скульптур и других предметов искусства хранится в запасных фондах, скорее всего, она там и затерялась. На тот момент я не занимал эту должность, поэтому с деталями исчезновения вряд ли смогу вам помочь. В интернете ведутся поиски. И это все, что я могу вам сказать по данному вопросу. – Фольке беспомощно разводит руками.

– Понимаю, – отвечаю я, одновременно скривив рот, чтобы выразить некоторое недовольство.

Мне нужно получить от него больше информации. Обычно это удается, если проявить критический настрой. Пожалуй, всем людям свойственно желание заслужить любовь и быть полезными другим. Впрочем, эта особенность может иметь разрушительные последствия, особенно в отношениях в паре.

– А у вас не осталось документов на приобретение скульптуры? Я думаю, может быть, там есть сведения, которые помогут мне найти художника. Понимаете ли, он тоже исчез, – признаюсь я.

Немного инсайдерской информации тоже помогает склонить собеседника к сотрудничеству.

– Художник? – Фольке вопросительно смотрит на меня.

Я киваю в ответ:

– Мне помогли бы его личные данные. Или, может, кто-нибудь из сотрудников администрации знаком с ним?

– Какого года скульптура, вы говорите?

– 1956-го.

– Пожалуй, это будет сложно. Из тех, кто работал в те годы, в администрации уже никого не осталось. – Фольке проводит рукой по небритому подбородку. – Я, наверное, мог бы попросить кого-нибудь спуститься в архив и посмотреть, что сохранилось на пленках. Мы здесь обычно все тщательно документируем. В каком-то смысле это вопрос чести, старинный город с богатой историей и все такое.

– Несколько раз сожженный дотла, – к месту добавляю я.

Видно, что Фольке впечатлен моей осведомленностью.

– Точно. Именно поэтому мы сохраняем даже устаревшие акты, особенно если они касаются вопросов городской культуры. У нас много лет работал очень преданный своему делу и умелый архивариус, но сейчас он вышел на пенсию. К сожалению, мы испытываем сейчас временную нехватку персонала, но, конечно же, посмотрим, что можно предпринять. – Фольке подается вперед. В его глазах, за очками, блеснул огонек. – Бу Бикс, говорите? Должен признать, я не очень хорошо знаком с его творчеством. Он стал известным?

– Да не то чтобы очень, – отвечаю я.

– Так обычно и бывает. – Фольке кивает в подтверждение собственных слов. – Настоящую известность приобретают немногие, но ведь важно еще и просто внести свою лепту в культуру. Я говорю с точки зрения городской администрации. У нас очень много произведений искусства, за всеми уследить невозможно.

Пожав плечами, он поднимается со стула.

– В любом случае, обещаю разослать ваш вопрос коллегам. С вами можно связаться по номеру, с которого вы звонили?

– Да, конечно, – отвечаю я. – Огромное спасибо, что уделили мне время. – Жму его руку, любезно улыбаясь.

Это обычно помогает или, точнее, помогало.

* * *

Артем Белоглазов, Лев Жаков

ТРЕНЕР ЛИЧНОСТНОГО РОСТА ИЗМЕНИЛА МУЖУИ бросила его ради коллеги с подмоченной репутацией.
Известный тренер личностного роста и радиоведущая Эбба Линдквист, изменив мужу, ушла к бывшему популярному артисту Эрику Эркильсу. Вместе со своим бывшим мужем Томом Линдквистом Эбба годами была завсегдатаем светских вечеринок и выпустила целую серию книг о том, как сохранить долговременные отношения, но теперь пренебрегла собственными советами. Последний прямой эфир программы «Лаборатория любви», состоявшийся в январе из микрорайона Йэердет в Стокгольме, назывался «Держитесь».
Таким образом, Эбба Линдквист, сделавшая себе имя в основном на лестных наблюдениях, почерпнутых из собственного брака, спустя двадцать три года сама предала своего спутника жизни.
– Ее поступок омерзителен, – комментирует случившееся Том Линдквист.


Да в полымя

Несмотря на книгу «Разведись и будь счастлива», написанную к тому моменту наполовину, и целую толстую папку тщательно отсортированных рекомендаций и советов, сама я ими воспользоваться не смогла.

Будь спокойной, говори по существу. Спокойствие пошло ко всем чертям.
Придерживайся четкого плана. А если его нет?
Не торопись. Не привноси стресс в новые отношения. Занавес.


Посвящается пожарной охране – тем, кто идет в огонь. Тем, кто побеждает его. С благодарностью, авторы.
Эбба пишущая достигала высот понимания и взвешенного рассуждения, а в частной жизни пасовала на каждом шагу.



Вопреки всему мы решили пройти курс семейной психотерапии. Том был в отчаянии, но ему хватило великодушия попытаться залатать дыры нашего брака, а я с готовностью хваталась за любую соломинку, лишь бы отсрочить неизбежное.

1. Дети

– Нет ничего удивительного в том, что люди, выдающие себя за знатоков отношений, с трудом выстраивают собственную личную жизнь, – разъяснил, сочувственно глядя на меня, семейный психолог, когда мы сидели в его кабинете на разных концах дивана.