Серва вдруг без видимой причины сжала его плечо, и он, откинув голову назад и вверх, проследил за её взглядом до пролёгших рядом с входом теней, где… увидел маму. Её волосы были зачёсаны назад и резко, внатяг удерживались в таком положении заколками, она была одета в белые жреческие одеяния, подогнанные по её миниатюрной фигуре. Кайютас попытался удержать её, схватив за руку, но новый экзальт-генерал не был ровней Благословенной императрице Трёх Морей, которая просто прошла мимо своего старшего сына, что-то при этом ему яростно прошептав. Кельмомас едва не расхохотался. Мимара, с тревогой вглядывавшаяся в грохочущие множеством голосов просторы Умбиликуса, следовала за матерью, до крайности нелепо выглядя с этим своим пузом. Сразу за нею ковылял какой-то дряхлый попрошайка, запятнанный Меткой. Кельмомас попытался вывернуться из хватки сестры, чтобы проследить за продвижением матери, поглощённой кишащими толпами, но Серва не позволила ему даже двинуться с места.

Что происходит.

Всё больше безумия…

Словно для того, чтобы подтвердить свою оценку, Отец, внезапно скрестив ноги, положил их на скамью и… воспарил – сперва на ладонь вверх от лежавшей на сиденье подушки, а затем на локоть вперёд, неподвижно зависнув воздухе… и это без всякого колдовства, насколько был способен разглядеть Кельмомас! Всякая тень, казалось, избегала его, и посему он был прекрасно освещён – образ невозможно чёткий и яркий, не считая двух чёрных мазков, пятнающих его пояс. Внезапно сама реальность показалась ему чем-то вроде сгнившего яблока…

– Какое чудо? – спросил Святой Аспект-Император Трёх Морей голосом, щекочущим полости уха. – Какое чудо привело нас в это место?

Никто среди собравшихся не имел представления о том, что за слово собирается произнести их пророк, но всё же каждый из них, понял мальчик, уже был готов признать это слово святой истиной.

Отец покачал головой и улыбнулся, смаргивая слёзы, пролитые за этих глупцов, которых он так любил. И протянул к ним свои сияющие золотом руки.

– Вы это чудо! Вы привели в это место друг друга!

Крики вырвались из лёгких, взвыли сокрытые в бородах рты, слёзы излились из глаз, лица раскраснелись, а сжатые кулаки поднялись, словно готовые бить и крушить молоты.

Хвалы. Благословения. Проклятия.

– И потому я знаю, что вы – именно вы! – Голос Отца, подобно кличу божества, проник сквозь весь этот шум. – Выжжете Голготтерат дотла! И потому я знаю, что именно вы наконец сокрушите Нечестивый Консульт! Что Мог-Фарау, Цурумах будет исторгнут из той утробы, где зреет – исторгнут мертворождённым! Воля и сила каждого из вас предотвратит Гибель Мира!

Это место.

И они тряслись и застывали, переполненные волнением – пропащие Люди Юга. Они бушевали от гнева и неистовствовали огнём возрождённой надежды… до тех пор, пока поднятый ими обезьяний хай не стал совершенно невыносимым.

* * *

Кельмомас тщетно пытался высмотреть маму среди толпящихся Лордов Ордалии. Подобно псам, надеющимся заслужить ласку хозяина, один за другим они устремлялись вперёд, оставляя ярусы Умбиликуса ради твёрдой земли или же верхние ступени ради нижних, словно бы они вдруг узнали – неизвестно откуда, – что их возлюбленный Воин-Пророк потребует от них теперь. И когда Отец наконец воззвал:

– Подойдите ко мне, братья, и примите Погружение! Пусть руки мои станут той чашей, что очистит вас! – Все они ринулись вперёд и попа́дали друг на друга, сбившись в какой-то копошащийся шар, показавшийся юному имперскому принцу одновременно и забавным и отвратительным. Он снова посмотрел в сторону выхода, а затем даже склонился вперёд в очередной тщетной попытке отыскать взглядом маму, но Серва, болезненно щёлкнув его по уху, строго шепнула:

– Веди себя прилично!

Однако она теперь и сама вовсю глядела туда же, куда и он. Кельмомас всмотрелся в её бесстрастное лицо, закрывавшее от его взора толпу препирающихся королей и великих магистров, но прежде, чем он успел задать вопрос, Серва присела рядом и единственным резким взглядом напомнила ему о нависшем над ним роке.

– Оставайся… на месте, – прошептала она, а затем, отведя в сторону гобелены Эккину, оставила его, поспешив к выходу… Быть может, чтобы помочь Кайютасу совладать с мамой?

Он едва сумел подавить смешок. Ему нравилось волнение и беспокойство, присущее подобным обстоятельствам, решил он. Всегда остаётся место для неожиданностей – не так ли? – неважно, сколь велика Сила…

Никакое мастерство не является совершенным. Всякое действие было ставкой, даже исходящее от Отца.

И мы тоже были такой ставкой… – шепнул голос.

Да.

Та часть кастовой знати, что всё ещё оставалась на нижних ярусах, затянула какой-то гимн, который принцу прежде не доводилось слышать. Слова зажгли толпу, как искры воспламеняют трут, и вскоре вся Палата гремела:

Пурпурная буря, гибельный бурый, животворный зелёный,Заветная весть – откровение небывалой любви…

Восьмилетний мальчик обратил взор к парящему в воздухе сиянию – своему могучему Отцу, Анасуримбору Келлхусу Первому, Аспект-Императору Трёх Морей – плечи выгнуты назад, колени расставлены, запястья лежат поверх них, а от всей фигуры исходит яркий, нездешний свет. Живот мальчика бурлил, протестуя, что кто-то может вот так вот запросто парить в воздухе, – тем удивительнее был тот факт, что у него без особого труда получалось не поддаваться путам, столь безнадёжно оплетавшим всех этих скачущих вокруг него мартышек. Что он может настолько превосходить сынов человеческих.

Даже сейчас он бросает счётные палочки.

Да.

Он наблюдал за тем, как первобытная ипостась лорда Сотера склонилась, чтобы поцеловать правое колено Отца. Кельмомас по-прежнему силился отыскать хоть какие-то признаки присутствия мамы или Мимары, но ничего не мог разглядеть сквозь завесу кишащих тел. Он повернулся к своре благородных псов, состязающихся невдалеке за внимание своего хозяина, и впервые за этот день ощутил накатывающую скуку. А затем он увидел его…

Бальзам для сердца моего, светоч моих шагов,Веди же меня, о Спаситель,К месту, где я сумею уснуть…

Открыто и до нелепости дерзко стоящего там – среди них.

Неверующего.

* * *

Всякий миг – не более чем узелок на нити, из которой соткано ошеломляющее полотно. Вот почему Воин Доброй Удачи уже мёртв, хотя ещё продолжает дышать. Вот почему Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом подходит к самому себе так, как подходят к двери. Жизнь – всего лишь пылинка в сравнении с тем, что следует за ней. Быть Вечным значит быть мёртвым.

Эскелес одним из первых чует, что наступает время получить благословение, и потому Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом уже внизу, когда остальные ещё только толпятся на ярусах, нетерпеливо ожидая своей очереди. Лицо Эскелеса озарено какой-то кровожадной радостью – его мягкость, терпимость и добродушие отступают под натиском религиозного варварства.

– Я никогда не забуду, Ваше Величество, что именно вы спасли меня тогда…

– Как и я… – отвечает Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом.

Время пожирает впереди стоящих; их очередь близится. Миг настаивает, чтобы его спутник шёл первым, Эскелес упорно возражает, но владеет собой недостаточно, чтобы суметь скрыть нечто вроде жадного ликования.

Они приближаются к парящему Демону – душа за душою, двигающиеся, словно ничем не скреплённые чётки. Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом вместе с остальными распевает гимн. Эскелес служит ему чем-то вроде дрожащего занавеса, волосы колдуна растрёпаны и взъерошены. Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом оказывается на виду, лишь когда его спутник преклоняет колени.

Демон взирает на него.

Воздух вокруг потрескивает и шипит – такова мощь его голода.

Демон улыбается.

Оно поглощает то, чем может напитать его Эскелес, но оно недовольно, как недовольно всегда – недостаточностью даже самых крайних, самых безраздельных человеческих чувств. Оно благодарит адепта за его долгое голодание, заставившее того так сильно похудеть, даёт ему советы и одаряет благословением, а также напоминает о достоинствах интеллекта – о ложном могуществе Логоса.

Затем Эскелес, спотыкаясь, растворяется в небытии, и Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом преклоняет колени прямо перед сифрангом, вдыхая исходящий от него сладковатый аромат смирны. Адские декапитанты криво свисают с пояса Демона, будучи направлены лицами друг к другу. Тот, что принадлежит зеумцу, обрубком шеи трётся о ковры. Длинные шлейфы Эккину обрамляют Посягнувшего – чёрная основа, расшитая золотом, образующим бесчисленные, идущие сверху вниз строки змеящегося текста, который никто, кроме него самого и Демона, не способен прочесть. И тень Серпа, лежащая поверх всего.

– Благословен будь Сакарп, – возглашает Нечистый Дух, голос его звучит так, чтобы остальные тоже могли слышать.

– Вечный бастион Пустоши. Благословен будь самый доблестный из его королей.

Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом благодарно улыбается, но он благодарит не за слова, произнесённые Мерзостью. Мешочек, выскользнув из рукава, цепляется за кончики пальцев. Его голова склоняется вперёд, в то время как руки поднимаются, чтобы обхватить колено явившейся из Преисподней твари, коснуться его так нежно, как мог бы вернувшийся с войны дядюшка коснуться щеки расплакавшейся племянницы. Лорды Ордалии распевают гимн, всячески выказывая при этом свою воинственность. Мешочек переворачивается вниз горловиной. Губы вытягиваются для поцелуя. Хора соскальзывает в правую ладонь.

Демон уже знает – но миг безвозвратен.

Правая рука ложится на его колено.

Мир это свет.

Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом отброшен назад – навстречу изумлённым лордам и великим магистрам.

Демон стал солью.

Матерь издаёт пронзительный вопль: Ятвер ку’ангшир сифранги!

Лорды Ордалии отчаянно кричат, а дочь Демона видит его, видит творение Благословенной Матери – её дар людям.

И, наконец, волшебный огонь уносит его навстречу освобождению.

* * *

Нахмурившись, Анасуримбор Кельмомас всмотрелся внимательнее. Этот человек стоял у рыхлого основания импровизированной очереди жаждавших получить благословение Святого Аспект-Иператора. Высокий. С правильными чертами лица. Светлые волосы, некогда подрезанные для битвы, теперь отросли и выглядели спутанным сальным клубком. Борода и усы представляли собой нечто, лишь немногим большее, нежели юношеский пушок. И глаза – такие же ярко-синие, как у Отца, даже в большей степени подобные им, чем его собственные.

Мальчик взглянул на Отца, желая убедиться, увидеть какой-то знак, свидетельствующий о том, что этот человек не ускользнул и от его внимания, но тот был занят, нашёптывая слова ободрения королю Найрулу, только что поцеловавшему его колено. Кельмомас не видел ни Сервы, ни Кайютаса, только услышал сквозь пение лордов крик какого-то старика: «Пройас умирает!», донёсшийся из той части Умбиликуса, где он ранее заметил маму.

Хотя Отец едва глянул в том направлении, мальчик точно знал, что он отследил этот крик с точностью, превосходящей его собственную.

Кельмомас стоял недвижимо, недоверчиво следя за продвижением Неверующего в очереди жаждущих благословения. Человек был одних лет с Инрилатасом, хотя из-за лишений трудного пути и выглядел старше. На нём была оборванная кидрухильская униформа со знаками различия капитана полевых частей, но при этом держался он с манерами и повадками, свойственными кастовой знати. Он пел вместе с остальными, во всём подражая их виду и благочестию, но, если хорошенько присмотреться, можно было углядеть намёки на то, что он делал это подобно актёру, презирающему своё ремесло.

Малая длань да не усомнится в великой,Усталое да не дрогнет от злобы чело.

Имперский принц даже начал подпрыгивать, настолько отчаянно ему захотелось обнаружить в толпе свою сестру или брата.

Бальзам для сердца моего, светоч моих шагов,Вразуми же меня, о Спаситель,Как мне вновь научиться рыдать…

Отец продолжал оставаться поглощённым людьми, преклоняющими перед ним колени. Мальчик видел, что время от времени он бросает на процессию просителей короткие взгляды. Конечно же, он заметил этого человека – и множество раз. Конечно же, он знал!

Он знает! – прошептал его брат. – Он просто зачем-то подыгрывает ему.

Возможно…

Больше всего имперского принца смущала полнейшая наглость предателя – а он не мог быть никем иным, – то, что он совершенно не беспокоился, наблюдают ли за ним его собратья. Подобное презрение выглядело бы глупым или даже идиотским, если бы не тот факт, что никто, включая владеющих Силой, не обращал на него ни малейшего внимания!

Но могут ли и все остальные тоже подыгрывать?

Самармасу нечего было на это ответить.

Что-то не так.

* * *

Матерь отдаёт.

Матерь уступает… давит и душит.

Воину Доброй Удачи нужно заглянуть вперёд, чтобы увидеть её.

– Иногда, Сорва, – воркует она. – Голод из глубин вырывается на свободу.

Он сидит у неё на коленях – одна нога поджата, а другая свисает. Он ещё маленький мальчик. Солнце заливает террасу ослепительным светом, рассыпая сверкающие отблески по керамическим плиткам, обожжённым ещё в древнем Шире. Воздух столь чист и прозрачен, что око зрит до самого Пограничья. А его отец ещё жив.

– Сифранг, мама?

Аист, белый как жемчуг, наблюдает за ним с балюстрады.

– Да, и, подобно пузырю в воде, он поднимается…

– Чтобы отыскать нас?

Она улыбается его испугу и медленно, словно бы лениво, мигает – так, как это делают лишь сонные любовники или умирающие.

– Да, они поглощают… овладевают нами, стремясь утолить свой голод.

– И поэтому ты ударила меня? Потому что это… это была не ты?

Слёзы льются ручьём.

– Да. Это была н-не я…

Она крепко прижимает его к себе, и они рыдают, словно одна душа.

Плачут вместе.

Он вопит:

– Пусть-оно-уберётся-пусть-уберётся-пусть-уберётся!

Она на мгновение отстраняет его.

– Ох, милый! Как бы я желала этого!

– Тогда я заставлю его! – свирепо заявляет он.

Эскелес, некогда бывший пухлым колдун, преклоняет колени, открывая миг.

– Я сделаю это, мама!

Демон улыбается.

– Ох, Сорва, – улыбаясь, плачет она, – ох ты мой любимый маленький принц!

Ты уже это сделал.

* * *

– Тебя что-то беспокоит, юный принц?

Лорд Кристай Кроймас возник перед Кельмомасом словно бы из ниоткуда – настолько мальчик бы поглощён дилеммой, связанной с предателем. Кроймас был конрийцем – одним из тех льстецов, что инстинктивно умеют использовать любую возможность угодить нужным людям, вплоть до того, что готовы ради этого заискивать перед рабами или детьми. Во всех отношениях он был полной противоположностью своего знаменитого отца Кристая Ингиабана. Кельмомасу показалось удивительным, что подобный человек вообще сумел пережить поход Великой Ордалии, учитывая все истории, которые ему уже довелось услышать. И всё же он был здесь – исхудавший, одетый в массивную кольчугу и пластинчатый хауберк. Из-за своих отросших, давно не чёсанных чёрных волос он напоминал какого-то медведя и, невзирая на все выпавшие на его долю невзгоды, похоже, нисколько не поумнел.

От его дыхания несло тухлым мясом.

– Ты понёс множество утрат, как я слышал, – сказал он, очевидно имея в виду случившееся в Момемне, – но теперь ты…

– Кто это? – перебил Кельмомас. – Вон тот молодой норсирай, что идёт за отощавшим адептом – капитан кидрухилей.

Какая-то малая часть его желала, чтобы предатель заметил, как он указал на него, и из-за нежелательного внимания отказался от своих планов – чего бы он там ни задумал. Но нет.

– Это король Сорвил, сын Харвила, – дружелюбно нахмурившись, ответил лорд Кроймас, после того как вновь обратил на него взор. – Один из самых прославленных сре…

– Прославленных? – рявкнул мальчик.

Гримаса дружелюбия сошла с теперь уже просто хмурого лица лорда. Будучи неотёсанным чурбаном, да ещё родом с востока, Кроймас не относился к числу тех, кто готов спокойно терпеть детскую дерзость.

– Он спас жизнь твоей сестре, – сказал он тоном одновременно и льстивым и укоризненным. – А ещё целое войско – часть Ордалии.

Имперский принц упорно продолжал разглядывать этого глупца.

– Он отчего-то тревожит тебя? – спросил палатин Кетантеи.

– Да! – раздражённо воскликнул Кельмомас. – Неужели никто из вас, дураков, не видит?

– И что же мы должны увидеть?

Злоумышление.

Что происходит?

Я не знаю! Не знаю!

Лорд Кройнас распрямился с видом отца, забирающего назад ранее сделанный им же подарок.

– После того как твой отец благословит Сорвила, я позову его сюда.

Кельмомас нанёс ещё одно оскорбление этому болвану, отстранив его со своей линии зрения.

Лишь двое теперь отделяли сына Харвила от Отца… Кельмомас изгнал из фокуса своего внимания и конрийского лорда, и вообще всё, что было вокруг, сосредотачивая на Предателе все свои чувства, каждую свою Часть – до тех пор, пока тот не сделался всем, что можно было услышать, всем, что можно было увидеть и о чём помыслить…

Сыном Харвила не владело ни одно из тех беспокойств и тревог, что приводили в такое возбуждение людей, находившихся рядом с ним. Он не потел. Его сердце не колотилось с вздувающей вены силой или поспешностью. Он дышал ровно, в отличие от многих других, чьё дыхание распирало им грудь…

Он вёл себя как-то… обыденно. Казалось, что свежесть, новизна происходящего, не говоря уж о грандиозности, странным образом оставляет его совершенно безучастным.

Его взгляд не бегал из стороны в сторону, будучи неотрывно сосредоточенным на Святом Аспект-Императоре, и в этом взоре читалась смехотворная самоуверенность – и чистая ненависть.

И юный Анасуримбор Кельмомас вдруг понял, что Сорвил, сын Харвила, не просто предатель…

Он убийца.

Я боюсь, Кель…

Я тоже, братик.

Я тоже.

* * *

Павший Серп. Демон, обращённый в соль.

Демон с лживой приветливостью улыбается и произносит:

– Благословен будь Сакарп. Благословен будь славнейший из его королей.

Воин Доброй Удачи поднимает взгляд и видит себя, стоящего на коленях и склонившегося вперёд, чтобы поцеловать парящее в воздухе колено Мерзости.

Демон, обращается в соль. Лорды Ордалии захлёбываются воплями.

Он оглядывается через плечо и видит себя – так случилось, – восклицающего с радостью и ликованием: «Ятвер ку’ангшир сифранги!»

Он стоит в очереди, терпеливо ожидая того, что уже случилось. Того, что было всегда. Зная, и зная, и зная… Вскоре Серп падёт.

* * *

Стена толпящихся Уверовавших королей, вождей, генералов, палатинов, графов, великих магистров и их советников, смертельно бледных и взирающих с каким-то вожделением, обступила их едва ли не со всех сторон. Несколько напряжённых мгновений Кельмомас всматривался в фигуру Отца, парящего сбоку от него, в его властный львиный лик, казавшийся имперскому принцу одновременно и близким и далёким. Воплощением Судии. Вокруг гремела гортанная песнь…

Свет, не сияющий, но озаряющий нас откровением,Солнце, нежно льнущее к созревшим полям.

Вот бы Кельмомас мог одним только криком изгнать весь этот шумный карнавал из движений и звуков, что разворачивался сейчас перед ним. С места, где он находился, верхний край огромной дыры в западной стене Умбиликуса казался чем-то вроде рамы, проходящей над головами и плечами стоящих в очереди просителей. Там – снаружи имперский принц мог видеть лишь Склонённый Рог, тускло сияющий на фоне хмурого неба, ибо фигура убийцы на несколько сердцебиений застыла прямо под мерцающим изгибом, заслонив собой мрачные укрепления Голготтерата. Это произошло быстро – так быстро, что никто ничего не заметил, за исключением Кельмомаса…

Аист – хрупкий и девственно белый – пронёсся прямо перед отверстием… широко распахнув свои крылья.

Что?

Это было столь неожиданно и столь… неуместно, что его внимание переключилось на происходящее в непосредственной близости от Предателя.

Бальзам для сердца моего, светоч моих шагов…

Кельмомас увидел, как изнурённый голодом адепт, стоявший в очереди перед убийцей, поднимается на ноги и удаляется, унося с собою столь необходимый ему кусочек отцовой заботы.

Вразуми же меня, о Спаситель,Чтоб я смог, наконец, возрыдать…

Сын Харвила сделал шаг вперёд и преклонил колени на месте ушедшего просителя, взирая на своего поразительного Господина и Пророка снизу вверх. Губы его кривились в презрительной усмешке, а глаза сияли безумной ненавистью.

Но Отец приветствовал его – приветствовал, как одного из своих Уверовавших королей!

И лишь Анасуримбор Кельмомас, младший сын Святого Аспект-Императора, заметил, что юноша прячет от взглядов руку, пальцы на которой собраны в горсть. Лишь он увидел, как мешочек со знаком Троесерпия падает в эту горсть из рукава…

* * *

Мимара собирается покончить с разговорами. Всё это время они стояли поодаль, ожесточённо споря сперва с Кайютасом, а теперь с Сервой, и бросали из сумрака взгляды на сверкающую сердцевину палаты собраний.

– Довольно! – громко восклицает она, перекрикивая поющих лордов. Она никогда не любила Серву, даже когда та была только начинавшей ходить малышкой. Мама постоянно упрекала её за то, что она воспринимает обычного ребёнка как соперника, но Мимара всегда знала, что какой-то частью себя Эсменет понимает враждебное отношение дочери к прочим её отпрыскам, или, во всяком случае, побаивается его.

Они никогда не были людьми в полном смысле этого слова – её братья и сёстры, всегда оказываясь чем-то большим или же, напротив, меньшим.

И вот она здесь, Анасуримбор Серва, великолепная в своих ритуальных одеяниях, взрослая женщина – гранд-дама! Могущественнейшая ведьма, которую когда-либо знал этот Мир. И это раздражает её – хоть и по мелочам. Раздражает, что она выше – по меньшей мере на ладонь. Раздражает, что она такая чистая и ухоженная. Бесит даже то, как её красота идёт вразрез с неистовой мерзостью её Метки.

– Мы пойдём туда, куда пожелаем и когда пожелаем!

– Нет! – ответила Серва сухо и отстранённо. – Вы пойдёте туда, куда пожелает Отец.

– И Мать? – рявкнула Мимара. Мама вела себя непримиримо до тех пор, пока им противостоял лишь Кайютас, но с появлением Сервы её решимость увяла. – Как насчёт её пожеланий?

– Как насчёт мо…

– Отец встретится с тобой, – поспешно и примиряюще встрял Кайютас. – Тебе нужно лишь подождать, сестра.

До чего же нелепо он выглядит сейчас – облачённый в дядюшкину мантию и его регалии. И как же мерзко и трагично!

– Как вы оба можете вот так вот отбросить прочь свои чувства? – кричит она с яростью, достаточной для того, чтобы ощутить на своём предплечье мамино осторожное касание. – Пройас умирает! – вновь исступлённо вопит она, в её голосе теперь слышно лишь отвращение. – Прямо сейчас, пока мы разговариваем!

Это заставляет их умолкнуть, но они по-прежнему упорно преграждают им путь, а когда Мимара делает попытку обойти их, Серва хватает её за рукав.

– Нет, Мим, – твёрдо говорит ведьма.

– Что? – кричит Мимара, вырывая руку. – Разве мы не такие же Анасуримборы, как и вы?

– Ты никогда не верила в это.

Мимара свирепо смотрит сестре в глаза, все прежние обиды взметаются вихрем в дыму её ярости. Как могла она не ревновать? Дочь, проданная работорговцам, к дочери, взращённой в роскоши и великолепии. Дочь, отвергнутая и росшая в вечном небрежении, к дочери балуемой и с рождения окружённой заботой! Она была настоящей находкой для борделя – девочка, так похожая на Императрицу. Ей было позволено оценивать и словно женихов выбирать себе тех, кто будет трахать её. Единственной вещью, которую её мать так и не смогла понять, было то, на что она обрекла её, когда думала, что спасала. Мимара стала растоптанным сорняком, пересаженным в самый прекрасный на свете сад. Её кровь, угущённая грязью черни, нипочём не могла сравниться с золотым блеском её сестёр и братьев. Как могла она быть кем-то ещё, кроме как уродцем, заточённым в клетке Андиаминских Высот?

Как могла она со всей очевидностью не быть разбитой и сломленной…

Она яростно смотрит Серве в лицо, вновь поражаясь ужасающей глубине её ведьмовской Метки – столь гнусной и бездонной, невзирая на её юный возраст. Неконтролируемое раздражение требует, чтобы Око открылось и она узрела Проклятие своей младшей сестры… С ужасом в сердце она отвергает эти мысли.

Существовала ли когда-либо на свете семья настолько ненормальная, насколько искорёженная и исковерканная, как Анасуримборы?

На миг перед её глазами встаёт видение костей матерей-китих – лежащие в пыли позвонки, рёбра, громоздящиеся над ними, будто сломанные луки.

Мимара внезапно смеётся, но не так, как нарочито пронзительно смеются те, кто хочет использовать смех в качестве защиты, а так, как это делают люди, умудрившиеся до нелепости глупо споткнуться на ровном месте. К чему играть с дунианином в словесные игры? Она удивляет свою сестру-ведьму, решительно протиснувшись мимо неё и ринувшись прямо в пышущую воинственным жаром толпу. Возможно, это не такое уж и проклятие – быть единственным сорняком в саду, единственной разбитой на части душой. Они ничего не могут ей сделать. Нет на свете скорбей, которые они могли бы на неё обрушить, не убив при этом. Нет на свете страданий, что ей уже не пришлось на себе испытать.

А она знает, что убить её Бог не позволит.

Она служит высшей силе и власти.

Мимара, неучтиво толкаясь, пробирается сквозь расступающуюся галерею поражённых, но по-прежнему воинственных мужчин, облачённых в доспехи и источающих крепкую вонь давно не мытых тел. Казалось, они уступают ей путь в той же мере благодаря её беременности и полу, в какой и по причине её принадлежности к императорской семье, изумляясь чему-то, имеющему отношение к дому, к давно забытому миру запугиваемых или обожаемых ими жён, внезапно воздвигшемуся прямо здесь, в ужасающей тени Голготтерата.

Серва кричит и сыпет ругательствами у неё за спиной. Она хватает Мимару за плечо как раз тогда, когда она, растолкав мешающую её продвижению кастовую знать, вторгается в круг исходящего от её отчима света. Гранд-дама свайяли пытается затащить её обратно, но она успешно сопротивляется…

Вместе они свидетельствуют сцену, достойную Священных Писаний. Лорды и адепты взирают на Святого Аспект-Императора – некоторые торжественно или восторженно, другие сотрясаясь от обуревающих их чувств, третьи же по-прежнему поют, запрокидывая головы и широко раскрывая рты, зияющие в их спутанных бородах, словно какие-то забавные ямы. Её отчим, скрестив ноги, парит, окружённый своими последователями и озарённый лучами света, словно бы падающими на его фигуру со всех сторон. Он облачён в ниспадающие, безупречно белые одеяния, вокруг его головы сияет ослепительно золотой ореол. Юный кидрухильский офицер стоит перед ним на коленях, собираясь коснуться руками императорского колена и поцеловать его. И Кельмомас вдруг срывается со своего места рядом с повелителем… так быстро, что его движение едва удаётся увидеть…

Удивлённые взгляды распевающих лордов. Нож, появившись из ниоткуда, вспыхивает отблеском отражённого света. Прыжок… невозможный для человеческого ребёнка.

Кельмомас отскакивает и уверенно приземляется прямо перед Сервой и Мимарой, стоя спиной к делу рук своих. Клинка в его руке уже нет.

Мимара ловит его взгляд, а коленопреклонённый норсирай позади него дёргается и шатается.

Убийца – вот единственная мысль, посещающая Мимару. Серва, вскрикнув с подлинным ужасом в голосе, бросается мимо младшего брата к падающему наземь кидрухильскому офицеру. Тревожные возгласы и крики беспокойства поглощают ещё гремящий гимн. Она замечает рукоять ножа, торчащую из виска юноши, за мгновение до того, как фигура Сервы скрывает от неё умирающего. Кельмомас оборачивается, следуя за изумлением в её взгляде.

Она понимает, что Серва влюблена в этого человека…

А затем невероятный лик Святого Аспект-Императора Трёх Морей воздвигается перед нею – могущественный муж её матери стоит достаточно близко, чтобы она могла коснуться его. И, как всегда, он кажется ей выше ростом, нежели она помнит. Одной рукой он держит брыкающегося и извивающегося Кельмомаса.

– Он был ассасином! – визжит маленький мальчик. – Отец! Отец!

И внутри своей души она кричит Оку: Откройся! Откройся! Ты должно открыться!

Но Око отказывается прислушаться. Оно столь же упрямо, как и она сама.

Беспощадно синие глаза её отчима взирают на неё… и, внезапно подёрнувшись восковой поволокой, вспыхивают белым.

Колдовские слова вонзают когти в каждое место – зримое или незримое.

Сияние, подобное высверку молнии. И Святой Аспект-Император исчезает, оставляя её смотреть на то, как множество людей – лордов Ордалии – беспорядочно бросаются со всех сторон к месту событий.

– Дыши!

Возглас её сестры?

Мама хватает Мимару за плечи и что-то кричит, уставившись ей под ноги.

– Мимара? Мимара?

Она глядит вниз, вытягивая шею, дабы рассмотреть то, что находится ниже живота, и видит, как блестят её голени и икры, а пыльная поверхность у ног пропитана чёрным. И лишь тогда она чувствует, как по бёдрам и ступням струится тёплая влага.

Первый приступ острой боли, судорожный спазм чего-то, чересчур глубинного, чтобы оно могло быть её собственным. Слишком рано!

Потрясённая, она хрипит и издаёт жалобный вскрик.

Пройас мёртв.

Мать обнимает её.

Мать обнимает её.

* * *

Сорвил падает. Земля сминает его щёку. Кровь струится, вытекая из раны, будто из уха.

Жизнь это голод. Дышать – значит, мучиться, изнывая от невозможности объять и прошлое и будущее… Дышать – значит, задыхаться.

Поверженный, он корчится на коврах. Лорды Ордалии изумлённо кричат. Он замечает среди переступающих ног мешочек с вышитым на нём Троесерпием и видит, как чей-то пинок отбрасывает вещицу назад в то небытие, откуда она когда-то явилась. Изо всех сил он пытается приподнять от земли щёку, но голова его – железная наковальня.

Теперь он может лишь наблюдать, как миг сгнивает за мигом. Может быть, лишь истлевающим присутствием, вечно угасающим светом.

Он всегда сгорал так, как сгорает сейчас. Зеваки бросаются вперёд сборищем беспокойных теней. Сквозь огонь на него с ужасом смотрит прекрасная ведьма. Серва. Она баюкает его голову у себя на коленях, что-то утешающее шепчет и требует:

– Дыши!

Матерь – сама щедрость… рождение…

– Он мёртв, принце…

– Дыши!

Матерь вынашивает всех нас…

– Дыши, Лошадиный король!

Тёплые руки. Колыбель, сплетённая из солнечного света. Колышущиеся на ветру зеленеющие поля – бесконечные и плодородные. Земля, терзающаяся муками невероятной плодовитости.

– Сорвил!

Женское щебетание.

– Ты должен дышать!

Кости его источают ужас.

Шшш.

Шшш, Сорва, мой милый.

Отложи в сторону молот своего сердца… спусти парус своего дыхания…

Заверши труды… прекрати свои игры…

Я обнимаю тебя, милый мой…

Усни же в моих священных объятиях.

Глава тринадцатая. Окклюзия

Издали заметить врага означает выяснить то, к чему сам он слеп: его местоположение в бо́льшей схеме. Заметить же издали себя самого означает жить в вечном страхе. – ДОМИЛЛИ, Начала
Ранняя осень, 20 Год Новой Империи (4132, Год Бивня), Голготтерат

Огромные золотые поверхности простирались и вверх и вниз от фигуры инхороя, казавшейся в исходящем от них отражённом свете красновато-коричневой, словно бы вырезанной из потемневшего яблока. Он висел, зацепившись одной рукой за небольшой выступ и упираясь когтями ступней в непроницаемую оболочку Рогов. Висел так высоко, что его лёгкие жгло от недостатка воздуха. Хотя тело его и было привито для соответствия этому миру, оно тем не менее несло в себе знание о том далёком чреве, что его породило, или, во всяком случае, содержало какую-то его частицу. Его душа, однако, ничего не помнила о своих истоках, если, конечно, не считать воспоминанием нечто вроде умиротворения. Иногда какие-то обрывки памяти о собственном происхождении являлись ему в сновидениях, особенно когда в его жизни появлялось нечто новое, и тогда ему казалось, что из всех этих крупиц древних переживаний, какими бы потаёнными они ни были, и состоит сущность его разума. Но он не помнил этих снов. Он узнавал о них только из-за появлявшегося где-то глубоко внутри чувства удовлетворённости, побуждавшего его стремиться к мирам с воздухом, более разреженным, нежели здешний.

Он был старым. Да, столь древним, что минувшие века, казалось, рассекли и разбили его на множество личин, осколков себя. Прославленный Искиак, копьеносец могучего Силя, Короля-после-падения. Легендарный Сарпанур, знаменитый Целитель Королей. Презренный Син-Фарион, Чумоносец, ненавистнейший из живущих… Ауранг, проклинаемый военачальник Полчища… Он помнил, как содрогался их священный Ковчег, натолкнувшийся на отмели Обетованного Мира, помнил Падение и то, как гасящее инерцию Поле пронзило кору планеты до сердцевины, вдавив огромный участок глубоко в её разверзшееся нутро и исторгнув кольцо гор, в тщетной попытке в достаточной мере смягчить неизбежный удар… Его память хранила и последовавшие годы Рубцевания Ран – то, как Силь сумел сплотить оказавшийся на краю гибели Священный Рой и как научил их вести войну, используя лишь жалкие остатки некогда грозного арсенала. Именно Силь показал им путь, следуя которому они всё ещё могли спасти свои бессмертные души! Он помнил достаточно.

Так много воплощений, столько веков изнурительного труда на пределе сил! И вот теперь… наконец, после всех бесчисленных тысячелетий, после чудовищного множества минувших лет прошлое будет сокрушено, согласно Закону. Так скоро!

Даже на этой высоте он чуял разносимый ветром запах человеческого дерьма. Он отчётливо видел размазанное по кромке Окклюзии войско – очередную Ордалию, явившуюся, чтобы обломать о Святой Ковчег зубы и когти.

И он знал, что за сладостный плод они собираются сорвать. Жаждуя Возвращения, он парил высоко над горами и равнинами этого Мира. Душа его наведалась во все великие города людей; о да – он хорошо изучил эту жирную свинью, подготовленную для пиршества. Напоённые влажной негой бордели, умащённые ароматными, зачарованными маслами. Огромные, шумные рынки. Храмы – позлащённые и громадные. Трущобы и переулки, где золото перемазано кровью. Набитые толпами улицы. Возделанные поля. Миллионы мягкотелых, ожидающих своего восхитительного предназначения. Служения, выраженного в корчах и визгах…

Шествующего по земле вихря – громадного и чёрного.

Его фаллос изогнулся, прижавшись к животу луком, натянутым для войны.

И славы.

* * *

Поддерживаемая с обеих сторон под руки Акхеймионом и мамой, она удаляется из ревущей грохотом случившегося убийства Палаты собраний в разделённую на множество комнат дальнюю часть Умбиликуса. Ужасающие и ужасные лица проплывают мимо, некоторые залиты слезами, другие отвёрнуты в сторону. Невидимые для неё собственные бёдра скользят друг о друга.

Нет-нет-нет-нет-пожалуйста-нет!

– Что случилось? – с придыханием вскрикивает Акхеймион.

– Ребёнок идёт, – отвечает мама, то и дело направляя их в сторону от появляющихся у них на пути лордов Ордалии.

Этих слов, как знает Мимара, он и ожидает, но старый волшебник в ответ лишь недоверчиво бормочет:

– Нет! Нет! Это, должно быть, из-за еды. Испортившаяся конина, воз…

– Твой ребёнок идёт! – огрызается её мать.

Они пробираются по тёмному коридору, откидывая, один за другим, кожаные клапаны. Она чувствует их, словно дёргающиеся глубоко внутри неё ремни – скручивающиеся, сжимающие в нестерпимом спазме, вопящие мышцы…

– Мимара, – кричит Акхеймион с настоящей паникой в голосе. – Возможно, станет легче, если тебя вырвет?

– Дурак! – ругается её мать.

Однако же Мимара разделяет неверие старого волшебника. Не может быть! Не сейчас. Чересчур рано! Это не может произойти сейчас! Не на пороге Инку-Холойнаса – Голготтерата! Не когда Пройас висит на скале Обвинения, истекая кровью, словно дырявый бурдюк водой. Не когда они стоят в одном, последнем, шаге от претворения того, что так долго намеревались сделать!

Судить его – Анасуримбора Келлхуса, дунианина, захватившего полмира…

Мимаре действительно хочется блевать, но, скорее, от мысли, что она явит миру новорожденную душу – её первое дитя! – в таком ужасном месте и в такое неподходящее время. Есть ли на свете колыбель, предвещающая большие несчастья, люлька более страшная и уродливая? Но это всё же происходит, и, хотя она и пребывает в ужасе – а по-другому быть и не может, – тем не менее где-то внутри неё обретается непоколебимое спокойствие. Нутряная уверенность в том, что всё идёт так, как ему и должно…

Жизнь сейчас находится внутри неё… и она должна выйти наружу.

Они пересекают комнату, где она, впервые после разлуки, встретилась с матерью и, откинув клапан, заходят в спальню.

Сумрак и затхлость.

– В-возможно, – заикается старый волшебник после того, как они укладывают её на тюфяк, – возможно, нам-нам стоит поп-попробовать…

– Нет… – вздыхает Мимара, морщась в попытке выдавить из себя улыбку. – Мама права, Акка.

Он склоняется над ней, лицо его становится вялым и пепельно-серым. Невзирая на всё, что им довелось пережить вместе, она никогда не видела его более испуганным и сломленным.

Она порывисто хватает его за руку.

– Это тоже часть того, что должно произойти…

Должно быть.

– Думай об этом как о своём Напеве, – говорит её мать, суетливо перекладывая подушки. Мама испытывает собственную тревогу и ужас, понимает Мимара… по причине убийства, которому они только что стали свидетелями.

И беспокоится за судьбу своего безумного младшего сына.

– Только вместо света будет кровь, – вздыхает Благословенная императрица, прикладывая прохладную, сухую ладонь к её лбу, – и жизнь, вместо разорения и руин.

* * *

Было что-то неистовое в метагностическом Перемещении – какое-то насилие. Также Маловеби мог бы отметить суматошное мельтешение света и тени, и всё же чувства его настаивали на том, что он вообще не двигался с места – это сам Мир, словно начисто снесённое здание, вдруг рухнул куда-то, а затем, доска к доске, кирпичик к кирпичику, собрался вокруг него заново.

Крики и шум Умбиликуса исчезли, словно перевёрнутая страница, и вместо этого перед ним сперва открылись предутренние просторы Шигогли, которые, в свою очередь, также отпали, будто лист с общего стебля. Они вновь оказались в лагере Ордалии, но только выше по склону, и стояли теперь прямо перед входом в шатёр, покрытый чем-то, напоминающим ветхие, провисшие и обесцветившиеся леопардовые шкуры.

Когда они заходили в тёмное нутро этого обиталища, юный имперский принц в голос рыдал. Неразборчивым бормотанием Анасуримбор призвал колдовской свет, раскрасивший пустое убранство шатра синими и белыми пятнами.

– Его лицо, Отец! Я видел это в его лице! Он собирался у-убить, убить тебя.

Маловеби заметил по центру шатра ввинченный в каменный пол металлический крюк, к которому бы прикреплён комплект ржавых кандалов.

– Нет, Кель, – произнесла вечно нависающая над ним тень, заставив ребёнка сесть на пол рядом с ними, – он любил меня так же, как и все остальные, даже сильнее, чем многие.

Ангельское личико мальчика надулось от неверия и несправедливой обиды.

– Нет-нет… он ненавидел тебя. Ты же должен был видеть это. Зачем ты притворяешься?

Святой Аспект-Император присел на корточки так, что Маловеби теперь почти ничего не видел, кроме его рук, ловко цепляющих кандалы на запястья и лодыжки сына. Казалось, будто он ласкает трепещущие тени, столь явным и неестественным был контраст между светом и темнотой. Могучие вены, пересекающие сухожилия. Крохотные сверкающие волоски.

– Так много даров, – молвило закрывающее весь остальной мир присутствие, – и все они порабощены тьмой.

– Но так всё и было! Его переполняла ненависть!

Анасуримбор Келлхус встал и выпрямился, и Маловеби увидел, как фигура закованного в кандалы мальчика отодвинулась назад, его лицо было слишком бледным и слишком невинным для выражения столь лютого.

– Ты любопытное дитя.