Ч – 8
Лили-Анн входит в грот.
Это одно из редких мест, где еще сохранилось немного прохлады и видимости. Спуститься по лестнице с родительским оборудованием для погружений было нелегко. Лора и Беатрис освоились в роли учителей, едва ступив на песок; теперь Браим и Нинон плавают с ними в бушующих волнах, с баллонами, в гидрокостюмах и жилетах, а Валентин ждет своей очереди. Марк тем временем проверяет, пережила ли грозу надувная шлюпка.
– Гвенаэль?
Сидя у каменной стены в углу, он не поднимает головы от кипы листков. Лили-Анн подходит ближе.
– Гвен, тебе надо поесть.
– Не закончил, – бурчит он. – Скоро.
Он бледен, лицо исхудало, под глазами круги, вид неопрятный. Робинзон Крузо в терминальной стадии скоротечного рака. Испуганная его состоянием, Лили-Анн подходит ближе, открывает бутылку воды, подносит к его губам.
– Попей. (Он повинуется, не переставая писать, знает, что она не оставит его в покое, если он откажется.) Я кладу тебе злаковые батончики, вот сюда. Съешь их, пожалуйста. И не надо бы тебе оставаться в гроте при таком землетрясении, это опасно, может отвалиться кусок скалы.
Не отвечая, он показывает на стопку листков. Лили-Анн знает, что это значит. Это главы, которые она еще не прочла. Прежде чем уткнуться в них, она сыплет немного корма в банку Лоума, стоящую поодаль на камне.
– А что прикажешь мне делать с тобой, а? – шепчет она рыбке, постукивая пальцем по стеклу.
– Оставь его на пляже, – бросает Гвенаэль.
Заинтригованная его внезапной реакцией, Лили-Анн поворачивается к нему.
– Почему?
– Лоум существует повсюду, где есть вода. Она в этой банке, но она и в море, в реках, в озерах, в горизонте грунтовых вод, в росе, дожде, облаках, в наших телах, везде.
– Гвенаэль, это золотая рыбка, а не сверхъестественная сущность.
Он закрывается, как устрица. Вот, значит, до чего он дошел. Канул в безумие и больше не может отличить реальность от плода своего воображения. Есть ли смысл передавать ему инструкции Беатрис?
И всё же Лили-Анн так хочется во что-то верить, что она уже знает: банка с Лоумом останется на пляже, как он сказал. Всё равно в погружение Лоума с собой не взять. В доме, в гроте или где бы то ни было рыбка обречена.
– Ты видел Максанса?
– Ушел. В хижину.
– Ок.
Его виолончель еще здесь. Лили-Анн хочет отнести ее ему. Но прежде она садится поодаль от Гвенаэля с новыми кусками текста.
93
Ч – 8
Гвенаэль строчит с бешеной скоростью.
Чем дальше продвигается роман, тем больше он дробится на десятки точек зрения и моментальных кадров, подобных граням в глазах мухи. Это не случайность, что все персонажи отсечены от своего прошлого. И даже не просто необходимость, продиктованная сюжетом. Эта необходимость продиктована тем, что́ есть Гвен. Тем, чем он был. Тем, что он так отчаянно пытается подавить.
Ева,
Макс,
Зефир,
Ребенок.
И Лу-Анн.
Все они – Гвенаэль. И каждый – не совсем он.
Так же внезапно, как разразился смехом, Зефир замолкает. Лежа на нем, я вопросительно поднимаю брови.
– В чём дело?
Он не отвечает, но его лицо напрягается чуть сильней. Я беру его за подбородок, поворачиваю к себе. От боли, которую я вижу в его глазах, у меня разрывается сердце.
– В чём дело? Скажи мне…
Он перекатывается на бок, закинув руку мне за спину, не дает упасть. Смотрит на меня почти умоляюще и задирает футболку, открыв живот. У меня на миг темнеет в глазах, когда я понимаю, что рисунок татуировок изменился. Но мои вопросы улетучиваются, вытесненные потребностью пробежаться пальцами по этим линиям, как в первый раз, когда я увидела их. Это не реалистический рисунок. Скорее поэтическое собрание символов.
– Чудесно, – шепчу я.
Большие серые глаза Зефира, устремленные на меня, теперь бездонны.
– Откуда ты?
– Я тебе уже сказал. Всё, что помню, я тебе сказал. Я всё сказал тебе сейчас. Остальное…
Остального он не знает.
94
Ч – 7
Беатрис выходит из воды с Нинон, Браимом и Лорой; волны несколько раз сбивают их с ног. Баллоны тяжело давят на плечи, а валы на берег обрушиваются мощные. Она хватает Браима за руку, чтобы не потерять его. Густой туман сильно усложнил ей задачу, и теперь она не видит даже фигуры Валентина на пляже. Она зовет его.
– Сюда! – кричит он.
Браим и Нинон вытираются пляжными полотенцами. Валентин экипируется.
– Не переусердствуй, – говорит она ему, когда они идут вниз по песку к грохоту и брызгам. – Если устанешь, возвращайся на пляж, нет смысла выбиваться из сил, энергия тебе сегодня понадобится.
И снова она объясняет, растолковывает, показывает, кричит, борется с течениями. Этот урок необходим, если они хотят иметь шанс, но какой ценой для нее? Они выбираются на берег через полчаса. Беатрис чувствует себя выпотрошенной.
За их спиной появляется Лили-Анн, в руках у нее футляр с виолончелью.
– Ты отнесешь ее Максу? – спрашивает Беатрис, показывая на инструмент.
– Да.
– Я с тобой. Хочу с ним проститься.
Закончив одеваться, Беатрис целует Браима и вместе с Лили-Анн на слух идет вдоль пляжа, ориентируясь на рев волн. Дойдя до первых деревьев, она предоставляет своей спутнице найти дорогу к убежищу старика.
– Макс? – зовет Лили-Анн, когда хижина вырастает перед ними.
Он появляется на пороге. Впервые Беатрис видит его без свитера, старческие руки болезненно худы. Увидев свой инструмент, Макс Шарпантье забирает его у Лили-Анн и уносит внутрь.
– Спасибо. Мне не хватило сил унести его утром.
– Не за что. У меня есть еще вода и сухари. Кроме пайков, которые мы берем с собой, осталось только это, извини…
– Отлично. Вы отплываете через сколько времени?
– Меньше чем через два часа.
Он кивает. Беатрис очень хочется поговорить со стариком. Однако она молчит.
– Знаешь, Гвенаэль вставил тебя в свой роман, – говорит Лили-Анн. – Он придумал тебе историю.
– И о чём она?
– Она… не очень веселая.
– Что же может быть веселого? – улыбается он. – Одинокий старик приходит на пляж умирать…
– Гвенаэль пишет о рано умершей девочке, твоей дочке, и о женщине, которую ты потерял вскоре после этого.
Макс Шарпантье смотрит на нее испытующе. Его взгляд почти невольно соскальзывает на Беатрис, которая стоит затаив дыхание. Он вновь переносит внимание на Лили-Анн. Ничего не произносит.
– Ты мне не расскажешь, да? – понимает Лили-Анн.
Лицо Макса смягчается.
– Пусть лучше Гвенаэль придумает мне жизнь. Чем старше становишься, тем больше понимаешь, что в правде мало интереса. Важна только искренность. И потом, я не люблю рассказывать.
– Ты слушатель.
– Я голос четырех струн.
Лили-Анн кивает. Беатрис кусает губы. Если Макс не хочет говорить о своем прошлом, то уж не ей это делать. Но до чего же поразительно, что Гвенаэль попал в точку.
– Я счастлива, что встретила тебя, Макс, – выпаливает Лили-Анн.
– Я тоже. Эти дни были как подарок.
Он поворачивается к Беатрис.
– Месье Шарпантье, – приветствует она его.
– Майор.
– Забавно, как вы замкнули мою карьеру.
Они улыбаются друг другу. Пережитая Максом трагедия была ее первым делом, и теперь здесь же она перестает быть следователем, чтобы стать просто Беатрис.
– Я буду там, когда вы отчалите, – заверяет их Макс.
Так он в деликатной манере их спроваживает. Женщины уходят, оставив старика с его одиночеством. Любопытство Беатрис слишком сильно, чтобы хранить молчание больше трех шагов.
– Как Гвенаэль описал в своем романе смерть жены Макса?
– Он ее еще не написал. Не успел. Я думаю, ему пока не хватает большого фрагмента истории этого персонажа.
– Понятно.
– А ты давно знаешь Макса?
– Я не могу сказать, что знаю его. Мы просто встретились на одном деле.
– Он был… потерпевшим? Обвиняемым? Свидетелем?
Беатрис улыбается.
– Свидетелем. Но я тебе этого не расскажу.
Лили-Анн разочарованно поджимает губы.
– Что ж, придется ждать, когда Гвенаэль допишет.
95
Ч – 6
Браим сосредоточился, чтобы следовать инструкциям Беатрис.
Они уселись в круг – Валентин, Лили-Анн, Нинон, Лора с Марком и он. Беатрис учит их, как дышать под водой, чтобы экономить воздух и не бояться. Браим сомневается, что в нужный момент сумеет повторить это упражнение, но он не знает, как среагирует, впервые оказавшись под водой, поэтому рад любому подспорью, которое может помочь ему выжить. Сегодня у него больше причин жить, чем было за всю жизнь. И потом, есть подлинная отрада в этом моменте единения, окутанном туманом. Согласуя свое дыхание, они согласуют и души, Браим в этом уверен.
Внезапно что-то нарушает гармонию. Браим открывает глаза. Марк и Лора перешептываются, глядя на часы.
– Мы сейчас в последний раз поднимемся в дом за комплектом первой помощи и едой, – сообщает Марк. – Если вы что-то забыли, вспоминайте, потом будет поздно.
– Возьмите непромокаемый конверт формата А4, – просит Лили-Анн. – У папы в гараже есть, там же, где плащи и гидрокостюмы.
– Зачем? – удивляется Лора.
– Для романа Гвенаэля. Чтобы он не промок, пока мы доберемся до катера. И я думаю… он захочет нырнуть с ним.
Лора не одобряет, но и не протестует. Они с мужем удаляются. Круг сжимается теснее. Браим ловит руку Беатрис и вновь закрывает глаза.
Под ее руководством они опять раз за разом выполняют упражнение. Тревога Браима мало-помалу отступает.
Хоть Валентин и ерзает справа от него, еще ни разу за десять дней он не чувствовал такого единения со своими спутниками, и Гвенаэль в своем гроте тоже сейчас откликается на зов. Браим догадывается, что он крепко связан с ними, хоть и не знает, как это объяснить.
Но Браиму плевать на объяснения.
Он всегда предпочитал чувствовать.
96
Ч – 6
Лоум всё ближе. Мы его ждали. Еще не увидев вдали пузырь, мы чувствовали его приближение. Я спускаюсь к морю с Зефиром, Евой и Ребенком. Едва мои ноги касаются воды, я чувствую связь с Лоумом, которая усиливается, когда я кладу ладони на пузырь.
Я сосредотачиваюсь на вопросе.
– Кто ты?
Зефир присоединяется, и вскоре наши с ним мысли переплетаются вокруг этих двух слов.
Внезапно вода, омывающая наши ноги, замирает. Море больше не шевелится, ни волны на нем, ни морщинки. Я поднимаю ногу, чтобы испытать этот странный феномен. Место, где она стояла, остается пустым, на нем образовалась дыра. Вода по-прежнему жидкая, но ее словно держит незримая сила. Потом вдруг пустота, оставленная моей ступней и лодыжкой, заполняется вновь.
– Ты властен над морем? – спрашиваю я его.
Яркая вспышка пробегает по поверхности пузыря. Взмывает голос Евы, или, может быть, это только мысль, которую я уловила. Ты вода. Ты в воде, и ты вода.
И тут стенка пузыря снова окрашивается лиловым и волна тепла распространяется по нашим рукам. Пронизанная светом пустота внутри пузыря влечет меня, как будто там я должна спрятаться. Я не хочу, сопротивляюсь.
– Почему ты позвал нас сюда? – спрашивает Зефир.
Пузырь изменяет форму под нашими ладонями. Мне кажется, будто я удаляюсь от пляжа, хотя ощущение прохлады на икрах осталось. Образы проплывают перед глазами. Я – Лоум. Я вижу то, что видел он.
Лоум существует с начала мира. Он появился однажды, когда стихии, составляющие планету, только начали мигрировать, собираясь в разные слои, да так и остался. Шли тысячелетия. Его влияние вскоре распространилось на большую часть поверхности земного шара. Лоум повсюду, где есть вода.
Передо мной плывут незнакомые пейзажи, сначала без признаков жизни. Потом появляются ростки, кусты, заросли, быстро становящиеся высокими деревьями.
Лоум показывает нам историю нашего мира.
Животные развиваются в морях, потом я вижу, как они выходят на сушу. Они кажутся мне странными. Я не могу понять, что в их облике создает такое впечатление.
И вдруг происходит событие, которого я не понимаю. Появляются люди. Похожие на нас, только чуть побольше. Их тела тонут в широких черных одеяниях, лишь головы и руки обнажены. Они берут образцы воды, песка, земли, растений, забирают и немного животных. И исчезают.
Мое воображение срывается с цепи. Кто эти люди? Из какой эпохи эти картины? Почему они мне так знакомы?
Люди в черном возвращаются. Лоуму как будто нет до них никакого дела. Он кружится так быстро, что я не успеваю увидеть, что они делают. Фауна изменяется. Странных животных мало-помалу вытесняют другие, более привычные. Грубые строения торчат из земли, и в них, кажется, живут люди.
Потом всё ускоряется: строятся города, всё больше, всё промышленнее, и вот они уже похожи на те, что я знаю. Когда приходят взрывы, картины расплываются, волна гнева накрывает нас, и всё внезапно гаснет.
Пузырь снова исчез, будто его и не было.
Я смотрю на моих спутников. Мне непонятно, какую хронологию мы только что видели. Эти люди в черном, кажется, нарушили экосистему планеты. И главное, если верить Лоуму, эти люди первыми появились как вид, уже обладая передовой технологией. Это какой-то бред.
– Зефир, ты помнишь: листки, те, что привели меня к тебе… «ЧЕРНЫЕ СИЛУЭТЫ», написал ты на них.
– Ты думаешь, что это они?
– Возможно. Кажется, мне снились эти люди.
Ответ Лоума повергает меня в смятение. Он позвал нас сюда, в этом нет сомнений. Но почему нас? Зачем? Я пытаюсь поставить себя на его место. Он живет многие тысячи лет, наши жизни для него – какие-то несколько часов. Однако эти эмоции, которые он передал нам, – я их почувствовала. Что-то общее у нас наверняка есть. Инстинкт выживания? Взрывы мало-помалу уничтожают его планету. Он чувствует угрозу и ищет способ защититься? Почему он видит этот способ в нас?
– Мне одной захотелось войти в пузырь? – спрашивает мечтательно Ева.
Гвенаэль глубоко вдыхает и выдыхает.
Его рука, судорожно сжимающая ручку, болит, болит сгорбленная спина, болит пустой желудок. Он глотает злаковый батончик, перечитывая последние строчки.
Он знает, что такое этот пузырь. Иные скажут, что это метафора матки, или еще какую-нибудь чушь в этом роде из области психоанализа. Нет, не то. Этот пузырь – его воображение. Это то, что он пишет. Гвенаэль впускает своих персонажей в самое сокровенное в себе, чтобы дать им шанс спасти свой мир, когда его мир агонизирует и он ничего не может сделать. Писать всегда было для него единственным преобразующим актом. Заронить искру мечты, чтобы рассеять тьму.
Он протирает усталые глаза. Чуть раньше Лили-Анн в очередной раз прервала его, заставив выслушивать долгие технические подробности. У него осталось полтора часа, потом она вытащит его из этого грота хоть силой. Он чувствует, что конец его текста здесь, совсем близко, под рукой. И набирает в грудь побольше воздуха. Финишная прямая.
97
Ч – 5
Сара бежит по шоссе в густой толпе.
Она только что проснулась, будто кто-то ее подтолкнул, вскочила на ноги и поспешила нетвердой походкой.
Туман мешает ей различать малости свободного пространства на асфальте, и она часто налетает на людей, мешающих ее продвижению. Никто не реагирует – ни на ее спешку, ни на боль, ни даже на ее наготу. Эти люди уже мертвы. Они поставили крест на жизни.
Она пробегает развилку, хочет было вернуться назад… Нет, ее поворот не здесь. Ей нужна следующая дорога влево.
В голове звучит голос Валентина. Мы выходим в море завтра в полдень. Она понятия не имеет, который час. Уже за полдень? Может быть, и нет. Или, возможно, они отложили отъезд на час или два? Сара цепляется за эту хрупкую надежду, припускает быстрей.
Когда она сворачивает с шоссе, ей кажется, что туман редеет.
98
Ч – 4
Лили-Анн замирает. Вокруг надувной шлюпки, готовой к спуску на воду, замерли все.
За какие-то пять минут туман отчасти рассеялся, лишь влажная дымка теперь окутывает пейзаж. И они обнаружили, что пляж буквально покрыт животными. Олени, косули, зайцы, лошади, волки – кого тут только нет. Они явно здесь уже несколько часов, просто держались в стороне от людей. Они знают, это очевидно, что за ними захлопнулась западня. Приближение взрывов загнало их сюда, но они не решатся войти в бушующие волны, разве что в последний момент, когда будет слишком поздно. Птицы – множество птиц – кружат в небе бесконечными спиралями или удаляются в сторону моря.
Не будь их положение столь отчаянным, Лили-Анн, возможно, оценила бы завораживающую красоту этой сцены. Но она так полна тревоги, что лишь встряхивается и бежит ко входу в грот.
– Гвенаэль!
– Я закончил! – кричит он.
– Браво.
Она искренна. Но бурных выражений восторга не получается.
Гвенаэль чуть медлит, выходя из грота, отчасти привыкая к дневному свету, отчасти удивленный присутствием животных.
– Как в мультфильме Диснея, – шепчет он.
– Угу. И прости за спойлер, но в этой версии Бемби умрет.
Лили-Анн дает ему гидрокостюм, забирает рукопись и упаковывает ее в водонепроницаемый конверт, пока он переодевается.
– Я прочту конец на катере, – уточняет она, засунув конверт между купальником и гидрокостюмом. – Нам пора.
– Уже?
– Да. Сейчас отлив и штиль уже почти час. Если ждать дальше, начнется прилив и пойдет высокая волна. Мы не сможем выйти в море.
Гвенаэль кивает. Как только он заканчивает экипироваться, Лили-Анн за руку тащит его к надувной шлюпке. А старый Макс так и не пришел, с грустью отмечает она. Хоть и обещал быть…
– Так, – говорит Беатрис, – труднее всего будет пройти через прибрежные волны. Когда мы минуем их, доберемся до катера без проблем. Но на отмели есть риск опрокинуться. Если это случится, вернемся на пляж и повторим попытку. Поэтому, Нинон, ты сядешь со мной на корме и будешь держаться вот за эту ручку изо всех сил. Остальные, распределитесь по обеим сторонам, сзади и по центру. Лили-Анн, можно тебя попросить опустить и включить мотор?
– Да.
– Хорошо, сделаешь это, когда нас поднимет волна. Мы с Марком останемся в воде последними, чтобы отойти от пляжа. Вы готовы?
Все надевают капюшоны и застегивают молнии гидрокостюмов. Гвенаэль оглядывается на крутую тропу, ведущую к пляжу. Там никого.
– Мне очень жаль, что она не вернулась, – шепчет ему Лили-Анн.
Он кивает и берется вместе с ней за борт надувной лодки. Море отступило метров на пятнадцать. Они молча добираются до полосы прибоя и входят в воду.
В эту минуту из тумана доносится мелодия. Все обернулись. Макс сидит на высоком табурете, у самых деревьев, и играет, подбадривая их. «Я буду там». На свой лад он сдержал обещание. Сильное волнение сжимает горло Лили-Анн, пока она толкает лодку. Нинон, Лора и Браим садятся первыми. Остальные пока идут в воде.
– Гвенаэль, Валентин, Лили, теперь вы, – командует Беатрис.
Они забираются на борт. Лили-Анн садится у мотора, крепко держа рукоятку.
Две огромные пенные волны раскачивают их суденышко.
– Пора, Лили!
Мотор ревет. Раз. Другой. Наконец он изволит завестись, перекрывая звуки виолончели. Лили-Анн поворачивает рукоятку и ставит лодку чуть наискось, встречая устремляющуюся к ним волну. Другие волны поднимают Марка и Беатрис. Та тотчас берется за руль и ведет лодку вдоль пляжа. Лили-Анн понимает, что она пытается избежать гребней следующих волн. Лодка быстро набирает скорость и круто сворачивает в открытое море.
– Валентин, пересядь справа от меня! – вдруг кричит Беатрис.
Он повинуется. Лодка опасно кренится. Только скорость и вес их тел не дают ей опрокинуться. Нинон, слишком легкая, подскакивает каждый раз, когда лодка скребет по дну. Она визжит, цепляясь одной рукой за мать, другой за ручку.
Они выдерживают натиск шести новых волн, так и не продвинувшись. Вдруг Лили-Анн привстает.
– Там!
В двадцати метрах слева она видит просвет. Им надо справиться со следующей волной, но потом у них будет короткое окошко, чтобы миновать полосу прибоя. Беатрис до упора поворачивает рукоятку мотора, и лодка летит в этом направлении. Лили-Анн прикидывает высоту волны, которая справа от них вздымается к небу. Она вот-вот разобьется. Беатрис решительно направляет лодку на ее гребень, выжимая всё возможное из маленького мотора.
– Держитесь! – кричит Лили-Анн.
В ту минуту, когда гребень волны опадает, их лодка, оторвавшись от воды, встает почти вертикально. Лили-Анн и Марк рефлекторно бросаются вперед. Корма с грохотом обрушивается на поверхность воды. Еще две бесконечно долгие секунды – и опускается, в свою очередь, нос. Утлую лодочку мотает, раскачивает. Но она держится. Беатрис маневрирует и, проскочив в просвет, замеченный Лили-Анн, останавливается.
Все выдыхают.
Беспорядочные пенные валы сменились глубокой ровной волной, больше не представляющей угрозы.
Лили-Анн оборачивается и смотрит на пляж. Там, под деревьями, Макс продолжает играть. Мелодия больше не долетает до них сквозь рев волн.
Гвенаэль вдруг вцепляется в руку Лили-Анн и кричит:
– Сара!
Коротко стриженная светловолосая фигурка бежит к ним, размахивая руками, по крутой тропе.
– Это Сара, – повторяет Гвенаэль. – Надо вернуться!
В ответ повисает короткая пауза. Лили-Анн закрывает глаза. Она знает, что они не смогут вернуться, чтобы забрать Сару.
– Невозможно, – подтверждает Беатрис. – Уже прилив, волны скоро станут еще больше, второй раз мы рискуем не пройти полосу прибоя.
Гвенаэль готов протестовать. Он смотрит на скорбные лица перед собой – и ничего не говорит. Некоторое время он следит глазами за маленькой фигуркой, которая уже жестикулирует посреди пляжа. Потом устремляет непреклонный взгляд в глаза Лили-Анн.
Он не пойдет с ними.
– Я позабочусь о твоих словах, – говорит она сдавленным голосом.
Гвенаэль крепко обнимает ее, целует в щеку, выпрямляется.
– Удачи, – говорит он.
– Удачи тебе, – отвечает за всех Браим. – Поцелуй от нас Сару.
– Обещаю.
Не медля больше, он машет рукой Саре, ныряет в волны и размашистым кролем плывет к пляжу. Пока Беатрис вновь запускает мотор, все смотрят на удаляющегося Гвенаэля, чья голова появляется временами среди пенных гребней. До катера они доходят быстро. Лили-Анн первой вскакивает на борт и кидается на корму. Вдали Гвенаэль выбирается на берег. Он бежит к Саре, обнимаетее.
Лили-Анн счастлива, что они снова вместе. Но в ее голове неотвязно крутятся два слова.
«Минус двое».
Потому что на пляже у Сары и Гвенаэля нет никаких шансов пережить взрывы.
Их катер уже тронулся. Пляж всё меньше и меньше.
Лили-Анн прислушивается. Сквозь свист ветра ей чудится, будто она еще слышит глубокий звук виолончели Макса, словно он пробивает дорогу к ним, чтобы проводить их как можно дальше. Но это, конечно же, невозможно.
Сара и Гвенаэль идут к скалам, а Лили-Анн на катере пробирается в просторную рубку, расстегивает гидрокостюм и достает из-под него рукопись.
99
МАКСАНС: Тюрьма. Ее смерть, смерть нашей дочери, стала для нас тюрьмой. Решетка отделила нас от множества, продолжающего жить по другую ее сторону, в то время как для нас какой-то механизм остановился и не может запуститься вновь. Воздвиглась стена и между нами двоими, оставив каждого в одиночестве с нашим бессилием, нашей ненужностью и нашей болью.
В тот день, ранним утром, я был у себя в кабинете. Я проводил много времени в кабинете в ту пору. Она появилась в проеме приоткрытой двери. Волосы она убрала в идеальный пучок, и на шее были видны завязки купальника. Она сказала, что хочет на пляж. Ее лицо… Давно уже я не видел по-настоящему ее лица и заметил, когда она сказала мне это, только тут заметил, до какой степени она похудела. Щеки ввалились, лоб казался слишком широким, а ямочки как будто растаяли. Мне захотелось обнять ее, я уже протянул было руки, но остановился. Испугался, что сломаю ее. Я положил ладонь на незнакомую впадину на ее щеке, и она тихонько сжала мои пальцы. Потом еще раз повторила, что хочет на пляж. Было холодно, март месяц, по утрам еще подмораживало; но я сказал ей: «Хорошо, поедем».
Мы отправились на машине. Вел я. Мы выехали из города и остановились на развилке. Одна дорога вела на пляж к северу отсюда, где большие дюны. Она указала на другую, которая и привела нас сюда, на этот пляж. Я поколебался немного, но всё же свернул.
Через несколько сотен метров я припарковал машину, мы пошли по дороге под деревьями и спустились на пляж по тропе.
Я сел на песок, стараясь не думать о других моментах, прожитых здесь, стараясь вообще ни о чём не думать. Елена поставила сумку, разделась и пошла к воде в своем зеленом купальнике, являвшем удивительный контраст с ее смуглой кожей, теперь побледневшей. Я подумал, что купаться, пожалуй, холодно, хотел было ее остановить, но так и остался сидеть.
Перед тем как войти в воду, Елена потянула резинку, удерживавшую ее волосы. Они упали на спину длинным темным жгутом, ветер растрепал его и закружил пряди вокруг ее торса. Она сделала несколько шагов. Остановилась. Мне показалось, что сейчас она вернется ко мне, но она пошла дальше по мелководью.
Скоро она зашла по горло и поплыла. Я не тревожился, она часто это делала и отлично плавала с малых лет. Вот только минуту спустя, хотя я как будто не сводил с нее глаз, вдруг оказалось, что я ее больше не вижу.
Я вскочил, стал всматриваться в море, надеясь, что она просто глубоко нырнула. Она не появлялась. Тогда я побежал к скальному выступу на краю пляжа, забрался на него, быстро раздеваясь на ходу, и окинул море взглядом, готовый прыгнуть.
Елены нигде не было.
Я не знал, где ее искать, куда нырнуть, чтобы поднять ее на поверхность, и только шарил и шарил глазами по морю в поисках знака, ряби, отсвета на воде.
Ничего. Я ничего не увидел.
Я спустился со скал и босиком побежал к машине. Она никак не хотела заводиться. Я отчаянно крутил ключ, жал на педаль акселератора. Наконец мотор послушался, я доехал до первого дома и забарабанил в дверь. Открыла старушка. Она позволила мне воспользоваться телефоном, чтобы вызвать спасателей.
Когда я вернулся на пляж, уже приехал грузовик с пожарными. Еще на бегу я объяснил им, что произошло. Пожарные вызвали подкрепление и начали поиски, не дожидаясь полиции.
Когда стемнело, они велели мне ехать домой, обещали держать в курсе, если что-нибудь найдут. Я не хотел, чтобы нашли «что-нибудь», я хотел, чтобы нашли Елену, чтобы ее вернули мне, Елену, мою Елену; я кричал им: «Верните мне Елену!» Я имел в виду настоящую Елену, прежнюю, мою Елену, смешливую и серьезную, как бывают порой серьезны дети, и кажется, будто они знают всё, чего не знаешь ты, в чём смысл жизни, почему люди рождаются, почему облака складываются в картины в небе… Эту Елену я хотел, чтобы мне вернули. Пусть ее достанут из моря, и вода смоет всё.
Ко мне подошли двое полицейских, мужчина с седыми висками и совсем молоденькая женщина. Они спросили, где я живу, чтобы отвезти меня домой.
Когда мы приехали, женщина посмотрела на меня сочувственно и сказала, что они сделают всё возможное. Она положила в прихожей вещи Елены, ее сумку и одежду, оставшуюся на пляже, и ушла.
Я сидел в коричневом кожаном кресле в гостиной. Всю ночь я не двигался с места, уставившись на телефон, молясь, чтобы он зазвонил. И рано утром он зазвонил.
Море выбросило тело Елены на берег.
Когда водолазы вернулись на рассвете, чтобы продолжить поиски, они нашли ее лежащей на песке. Мне сказали, что она приняла таблетки, что это вряд ли несчастный случай, что они ждут подтверждения экспертизы и что я должен опознать тело. Давешняя женщина, лейтенант полиции, заехала за мной. Я последовал за ней, как тень.
Это была Елена.
Ее кожа стала синеватой, как будто море оставило на ней свой цвет.
100
Ч – 3
В рубке катера Беатрис отдает листки Лили-Анн.
– Это соответствует действительности? – спрашивает та.
– Совершенно. Это… поразительно.
– Лейтенант полиции – это ты?
Беатрис кивает. Да, это она «совсем молоденькая женщина» из текста, а «мужчина с седыми висками» – это ЖБ двадцать лет тому назад. Неужели Макс Шарпантье откровенничал с Гвенаэлем? Тот был так сосредоточен на своем романе в последние дни, ни с кем не разговаривал, а Макс сегодня утром удивился его ясновидению. Если бы они поговорили, то слова Лили-Анн не удивили бы его. Но тогда как Гвенаэль это сделал? Откуда он узнал?
– Ты говоришь, в романе есть и другие реальные лица?
– И да и нет. Он описывает их как искаженные отголоски реальности. Меня, Валентина и себя в одном и Сару. Пляж в точности похож, а он описал его до нашего приезда. И про взрывы тоже есть.
– Дай угадаю. Он их тоже придумал до того, как они появились в жизни?
Лили-Анн задумчиво склоняет голову.
– Понятия не имею, – признается она.
– Ты дочитала?
– Почти.
– Нашла что-нибудь полезное? Я хочу сказать, что могло бы нам помочь?
– Это сложно. В конце он уходит в смесь фэнтези с научной фантастикой, и мне трудно отделить, где то, что может быть реальным, а где притча.
– Ясно. Если захочешь об этом поговорить, не тяни.
Оставив руль Лили-Анн и Лоре, Беатрис выходит из рубки. Марк и Браим беседуют, сидя на скамье. Они похожи на космонавтов, затянутые в гидрокостюмы и непромокаемые плащи, защищающие их от ветра и брызг. Она опускается рядом, берет Браима за руку.
– Как ты? – спрашивает он.
– Не знаю.
Марк тактично удаляется, понимая, что он лишний.
– О чём ты думаешь?
– О том, есть ли Бог. Всю жизнь я была атеисткой, а теперь… Только что я получила не укладывающееся в голове доказательство того факта, что разум и наука не могут объяснить всё. – Несколько секунд Беатрис молчит. – Твой Бог вряд ли в восторге от нашей ситуации, – вдруг с усмешкой меняет она тему. – Ты переспал с нечестивой атеисткой и даже не женился!
Браим улыбается.
– Если Он сочтет мою любовь к тебе грехом, то увидит и мою искренность и простит меня. Я с Ним в ладу. Знаешь, когда начались взрывы, я мог бы обратиться к Богу и посвятить мои последние дни молитве. Но я встретил Лили-Анн и… выбрал человека. Я решил помочь.
Пальцы Беатрис крепче сжимают руку Браима. Помочь. Эту цель она лелеяла, когда поступила в полицию. Помочь и еще понять. В этом ей сегодня отказано. Так что, конечно, существование некоего бога может объяснить роман Гвенаэля, но…
– Нет, я не могу поверить.
– Ну и не верь. Каждый верит в то, что утешает его, в то, что связывает его с другими. Я верю в моего Бога так же, как верю в любовь и взаимопомощь. Но, в сущности, был ли мир сотворен божественной силой или возник из космического феномена, какая разница? Судит ли кто-то наши поступки после смерти или мы в нашей жизни единственные судьи – что это меняет? Обещание ли жизни после смерти должно заставлять нас быть честными и добрыми или просто наше воспитание? Человечность? Сопереживание?
– А куда ты денешь любознательность? Желание познать, постичь, объяснить?
– Объясняй то, что объяснимо. Остальным восхищайся. Особенно сегодня…
Беатрис чувствует, как ее губы сами собой растягиваются в улыбке.
– Для тебя всё так просто и ясно, Браим.
– Не думай так. У меня есть и вопросы, и темные стороны, как у всех. Но у меня… особый дар к компромиссам.
– Ты очень красиво формулируешь. И я люблю тебя.
– Вот идеальный пример необъяснимого. Так что мне остается восхищаться, – добавляет он шепотом, не сводя с нее глаз.
101
Ч – 3
– Ты с ума сошел, – в сотый раз шепчет Сара, – тебе нельзя было возвращаться. Ты обречен.
Они сидят на песке у подножия скал. Им радостно, что они снова вместе, и в то же время горько. Гвенаэль обнимает Сару за плечи и привлекает ее к себе.
– Если бы я знал, что ты осталась здесь одна, вот тогда сошел бы сума.
– Мне очень жаль. Я не должна была тебе махать, мне надо было понять, что слишком поздно, и…
– Сара… ты не представляешь, как я счастлив, что ты здесь. И потом, что сделано, то сделано, мы же не будем тратить оставшиеся нам часы на самоедство, правда?
Некоторое время они молчат, наслаждаясь соприкосновением тел. Вдали, под деревьями, старый Макс так и не перестает играть после того, как уплыла лодка. Животные привыкли к протяжному пению виолончели, оно, кажется, даже успокаивает их панику. Они окружили человека с инструментом, подходят порой так близко, что почти касаются их, и отбегают, когда пена гигантских волн грозит замочить их ноги.
– Я написал о тебе, – шепчет Гвенаэль. – Мне помогла это понять Лили-Анн. Ты Ева, моя Ева, а немой Ребенок с тобой в моем тексте – тот, которого мы хотели.