Сергей Костин
Игрушка для императора
Во время написания книги не пострадал ни один монстр.
Предисловие
— Дорогие молодожены! Сегодня у вас знаменательный день. Всего через минуту вы станете мужем и женой. Согласно существующему закону. И, надеюсь, вашему обоюдному желанию. Перед вами откроется новая, прекрасная жизнь. Позвольте спросить будущего мужа, — взгляд в мою сторону, — Согласны ли вы, взять в жены эту девушку?
Иногда я совершенно не понимаю, что за люди работают в подобных заведениях? Спрашивается, на кой черт я сюда приперся? На потолок расписной полюбоваться, да послушать музыкантов аликов? Что за вопросы? Люди побросали все дела, явились с самыми чистыми мыслями и желаниями, а их еще и спрашивают. Согласен, не согласен? Еще бы не согласен. Знала б эта толстая тетка с фальшивым, под золото, медальоном на груди, через что мне пришлось пройти, чтобы завоевать Илоннею. Покорить целый мир, это не цветочки из шланга на центральной площади полить.
Стоящий рядом Пьер, он же бывший Дракон, он же бывший черт знает что, но ближайший друг и соратник по борьбе с темными силами, нетерпеливо пихнул в бок и процедил сквозь зубы.
— Скажи «да».
А мне не надо подсказывать. Я и сам все соображаю. Слегка ошарашенный, конечно, от торжественного события, но в основном все четко и ясно. И смотреть на меня такими глазами не стоит. Я не сумасшедший. То, что человек намерен жениться, еще ни о чем не говорит.
Я улыбнулся голливудской улыбкой артиста американского кино и театра Арнольда Ш., и тетка с медальоном улыбнулась в ответ. Не Шерон С., но душа видна. А без души здесь никак нельзя.
— Согласен, — выдохнул, как в пропасть свалился. Наручники на руках «клац», ошейник на горло «блюмс».
— А вы, уважаемая невеста, согласны взять в мужья этого… — тетка неожиданно запнулась и посмотрела на мой, немного не парадный, вид.
Ну и что? Стоптанные кроссовки. Без шнурков. Потертые джинсы. С рваными коленками. Мятая рубашка. С галстуком, который я одолжил на полчаса у бомжа интеллигента из пивной за углом. Вспомнить бы еще, брился я с утра этой недели, или как? Вспомнил. Брился. Порезался еще пару раз. На вокзале ведь нормально побриться не дадут, все под руки толкают. А в остальном… По сравнению с Илоннеей я, конечно, выгляжу не как мужик из рекламы про сигареты с верблюдами. Но и на откровенного бича не тяну. Выправка не та. А синяк под глазом никакой роли в становлении общественного мнения не играет. Он и не заметен вовсе. Я его побелкой подъездной заретушировал.
— … этого молодого человека, — выкрутилась тетка. Пришлось еще раз улыбнуться, чтобы показать, что я с благодарностью воспринимаю усилия работников Загса.
Теперь слово за принцессой и королевой. В полном и переносном смысле этих слов.
Я скосил глаза на Илоннею.
Да за что мне счастье-то такое? Господи, ведь как хороша! Даже фата, почти скрывающая ее лицо, не может спрятать безумную красоту. Повезло… По секрету мне тут сообщила, что научилась готовить яичницу и пользоваться хозяйственным мылом при стирке носков. Моих, безусловно. Вот что значит королевская кровь!
— Согласна!
От голоса Илоннею расцвели голубые цветы на стенах, а гипсовые амурчики от изумления выронили луки. Сердце мое переполнилось гордостью и счастьем. Неужели счастливчик, который женится на этой прекрасной даме, это я? Конечно, я. Кто сомневается? Теперь уже никто.
Краем глаза я заметил, как стоящий рядом Пьер от радости схватил лыбящуюся Шимес за обе щеки и, притянув к себе, громко и страстно поцеловал. За что тут же получил замечание и предупреждение в виде красной карточки. Целоваться в этом зале должны только молодожены. И только после соответствующей команды. Такие вот у нас правила.
— А теперь, в знак вашего волеизъявления, скрепите свое согласие первым поцелуем, — тетка с медальоном сложила пухлые руки на груди и приготовилась лицезреть сцену, которую она, за долгие годы работы, видела уже, наверно, раз тысячу.
Но для меня, это был, практически первый поцелуй. Законный, имеется ввиду.
Я повернулся к Илоннее и встретился с ее глазами. Для меня это всегда было волшебством. Сколько бы раз я не смотрел в эту бездонную синеву, у меня всегда туманился рассудок. Это не глаза. Это… Я блаженно улыбнулся и чуть не потерял сознание. Благо Пьер был наготове и поддержал плечом.
— Давай, старичок, — зашептал он в ухо, — Королева ждет твоего поцелуя. Поцелуя не друга, а мужа. Ха!
Продолжая глупо скалиться, словно в тумане, я вытянул шею, и, чуть прикрыв глаза, приготовился поцеловать свою, теперь уже законную, с печатями и подписями, правами и обязанностями, жену.
Возможно, я что-то пропустил. Возможно, слишком долго тянулся губами. Потому, что не сразу сообразил, что тетка с медальоном, вскарабкавшись на стол, визжит во весь голос. Музыканты, до этого исправно наяривавшие марш какого-то там сводника Мендельсона, ломая косяки, ломятся у выхода. Пьер, странным образом очутившийся в дальнем углу, с перекошенным лицом тянет ко мне руки и пытается что-то кричать. А бедная Шимес, оставленная своим могучим кавалером, без памяти валяется на полу.
Что-то я не уловил. Не въехал. И это «что-то» довольно долго доходит до моего расслабленного и одурманенного любовью мозга.
— Варрка-ан! Варркан! Я здесь.
Могу поклясться чем угодно, что, хоть я и отвлекся от происходящего, но за секунду до всего этого бардака рядом со мной стояла Илоннея. Но голос, который звал меня, принадлежал не королеве Мира. Скажу больше. Я даже не знал, кому мог принадлежать этот гнусавый и такой неприятный голос.
Я медленно повернул голову в направлении белого пятна подвенечного платья и фаты.
— А…
Руки в белых кружевных перчатках, из которых торчали длинные черные щетинки, откинули с лица фату.
Челюсть моя непроизвольно опустилась вниз. И я даже не смог пошевельнуться. Потому, что на месте Илоннеи находилось существо, которое не в самые лучшие дни своей жизни я называл боболоком. Проще говоря, нелюдью.
Черные, маленькие глазки. Немного шерсти на морде. Много на всем остальном теле. Немного стекающей в уголках губ слюны. И много острых клыков. Довольно краткое описание, не передающее все ужасное «очарование» дикого и злобного существа.
В этот момент я понял, что сейчас лучше всего смыться. И как можно незаметнее. На такие свадьбы я не подписывался. Нет такого закона, что бы с нелюдью законным браком. Вот ведь неприятности. Не ко времени. Вся сила и знания остались в другом мире. Сила варркана. Знания варркана. Мощь варркана. А здесь, на Земле, я просто человек, у которого подло, и не побоюсь этого слова, кощунственно, подменили жену. И на кого? На страхолюдину из другого мира. И неизвестно, что из этого всего получится в самое ближайшее время.
— Ты куда, варркан?
Мне даже не позволили сделать и полшага. Сильные лапы вцепились в плечи, когтями впиваясь в кожу.
— Я подарю тебе такой поцелуй, который ты никогда не забудешь, — простуженным голосом телевизионной рекламы сообщило существо, — Наш первый, супружеский поцелуй.
Нелюдь с громким, и, довольно неприятным, смехом, притянула меня к себе, откинула с морды фату и, предварительно обильно обслюнявив, поцеловала прямо в губы. Практически взасос.
Хорошо, что в этот момент я закрыл глаза. Иначе солнце, которое вспыхнуло в зале, ослепило бы мое сознание.
Я уже знал, что случилось. Я знал это в тот момент, когда увидел искаженное лицо Пьера. Когда перестал улавливать запах роз, запах Илоннеи.
Это снова произошло. Так некстати. Знать, у меня такая доля. И, знать, вновь кому-то понадобились услуги варркана. Другой мир позвал меня. И я не мог сопротивляться. Я вернулся.
Почему я в этом уверен? Ведь кругом жуткая темнота. Ни лучика, ни проблеска. И тишина, словно в желудке у сдохшей жабы.
Почему? Знаю. Этого не передать словами. Это где-то внутри. Рядом с сердцем. Которое еще бьется. И бьется в такт барабанам. Барабанам, которые поют боевую песню варрканов. А может, отсчитывают последние минуты варркана. Пока ответа нет. Но он придет, ответ. С последним стуком барабана. Или сердца.
Странно. Тело не может сделать ни одного движения. Это не оковы. В оковах можно танцевать и петь песни. Веселые и похабные. Но это и не темница. Эхо, чуть уловимое эхо от судорожного дыхания, возвращается слишком долго.
Нет. Не только эхо. Словно туман стучится в окно. Или шаги? Еще далекие. Но с каждой секундой все ближе и ближе. Да. Шаги. Шарк-шарк. Не спешат, но приближаются. А это значит, что сейчас я получу ответы на большинство вопросов. Впрочем… На некоторые вопросы я уже знаю ответ.
Например. Девяносто девять процентов вероятности того, что моя неподвижность временная. Кому нужен неподвижный варркан? Да никому.
И в этом помещении слишком много серебра. Просто глыбы и горы серебра. Этот вкус, этот запах, это чувство из меня не вытравить и веками. Ведь не зря же сознание, мое второе сознание, спрятанное за тысячами печатями и сотнями стен, молчит. Потому, что ему нельзя высовываться. Серебро убьет его. Если уже не убило.
А дышать становится все труднее. Грудь сдавливает так, что воздух даже не может протиснуться в легкие. Неприятное чувство. Подохнуть в темноте и в недвижимом состоянии не слишком геройская смерть.
Но шаги все ближе. И маленькая надежда на то, что обладатель этих шагов немного освободит грудь от тяжести. Хотя бы чуть-чуть.
Дверь высоко наверху. И открывается с каким-то странным звуком. Словно камень по камню. А может так и есть.
Там ступени. Характерные звуки. Скользящие. Осторожные. Восемнадцать ступеней. Девятая обломана. На одиннадцатой зазевавшийся таракан. Был.
Это не человек. Дыхание с присвистом. С легким, вибрирующим хрипом. Нелюдь? Запросто. А чего я ждал? Президента с национальной гвардией? Здесь таких не водится. Не то место. Трудно дышать, черт. Быстрей бы спускался, кто бы он ни был. Хоть нелюдь, хоть сам Сатана.
Смешно. Люди, там, на Земле, думают, что Сатана само воплощение Зла. Нет! Кроме меня это Зло никто не видел. Я видел. И я поверг его. В последнее свое посещение. Значит, не до конца поверг. Недоработочка. Что ж он так медлит?
Шаги, шаги, шаги. Ближе, ближе… Зачем же так близко-то. И так дышать тяжело, а этой вонью нелюдской и подавно.
— Как вы себя чувствуете, варркан?
А голос у него вполне. Тот самый, который меня поцеловать, тьфу на него, обещал. И выполнил же обещание. Не побрезговал. Далеко шагнули твари. Я же говорил, что нелюдь скоро будет кататься на велосипедах, и жрать мороженное. Ну и пусть жрут. Главное, чтобы меня сейчас не слопали. Пока толком не дышу и не двигаюсь.
— Живой? Что молчишь? Ничего не нужно?
Заботливый. Внимательный. Почти мать родная. Но попробовать стоит. Получится, не получится, все равно. А там разберемся.
— Дышать тяжело.
Эк у меня голос какой. Простыл что ли? Точно простыл. Тело словно в холодильнике. Не чувствую тела. Заморозили. Или голову отрубили. Нет, если мыслю, значит, не до конца отрубили. Живу.
— Дышать? Сейчас.
Интересно, что он делает? Пыхтит что ли? Странная нелюдь. Пыхтящая. Но дышать, вроде, полегче стало. Грудь свободна. Воздух доступен. Надышаться впрок, пока не перекрыли кран окончательно.
— Сейчас хорошо?
Чего ж хорошего? Ну да, дышать полегче, а со всем остальным кто разбираться будет? С телом тем же. Оно у меня, чай, одно. Единственное.
— Нормально, — соплей мне только не хватало. Варркан с соплями, позор на всю жизнь, — А ты кто? — Ответит, как же, жди. Не для того в темноте сидим, чтобы друг на друга любоваться. Может у него дефект какой, врожденный. Страшненький и уродлевинький. Хотя, куда страшней нелюди может быть.
— Подожди. Я должен сесть.
Главное хорошо расслышать окончание предложения. Парень сказал «сесть». Не «съесть», а «сесть». Большая разница. Весьма существенная. Слава богу, на слух не жалуюсь. Теперь я понял, для чего нужна замечательная буква «ъ».
— Свет!
Черт! Предупреждать надо. И глаза беречь надо. Вам бы так, уважаемый нелюдь, в морду вашу нелюдскую, фонарем неожиданно. Черт!
Но как приятно осознать, что глаза твои, это зеркало человеческой души, на месте. И работают согласно заложенной природой матушкой программы. Сейчас попривыкнем и поосмотримся.
Что имеем… Имеем мы… Направо. Налево, насколько позволяет неподвижность. Вверх, вниз тоже не помешает. И вдаль. В прекрасную, далекую даль. Замечательно. Можно давать оценку первым впечатлениям.
Итак… Варркан, ты в глубоком, очень глубоком и дурно пахнущем. Даже три раза.
Что имеем? А имеем сразу три пункта, которые совершенно не нравятся.
Первый пункт ожидаемый и предсказуемый.
Тело мое находится…, нет, не в том, о чем я подумал раньше. Все гораздо прозаичнее. Серебряный куб, два на два метра, а в нем, по самые ушки, я. Собственной персоной. Но улыбаться можно. А вот сопли вытереть не получается. Серебро мешает. Теперь понятно, почему сила варркана даже не дергается и не пытается выбраться. Небесный металл, штука серьезная. Особенно такой массив. Ведь насобирали же. Значит готовились. Значит, заранее планировали. Значит, уважают и боятся. Но приятно от этого будет потом, когда выберусь. Они у меня попляшут. Не забыть, кстати, о больничном за их счет.
Пункт второй.
Согласуясь с пунктом первым, я неожиданно почувствовал, что мне совершенно необходимо сделать небольшое дельце. Какое? А военная тайна. Тело не чувствует, но душа-то просит. А как? Нехорошо. И это нехорошо надо в самое ближайшее время решить. А ведь, помню, старина Пьер звал до свадьбы.
И, наконец, пункт третий. Самый большой. Самый неприятный. И самый не решаемый. Особенно в данных условиях.
Как я и предполагал, моим собеседником оказался боболок. Широко распространенная в этом мире нелюдь — тварь.
Краткое описание личности уже имелось. Но повторить не мешает. Для себя, чтобы память освежить, и для истории.
Боболок. Высшая ступень в развитии нечеловечества. Прямоходящее, временами на карачках. Обильная шерсть по всему телу и, особенно, в носовых полостях. Волос жесткий, прямой, черный, редко рыжий. Череп квадратный с минимально возможным объемом мозга и мыслей. Быстро развивающееся существо, без учета времени. Челюсти, когти, дурной характер. Совершенно не переносит человеческий дух. А также кровожадное, сильное и злобное. Это без примечаний. Обитает стаями, жрет что попало. Но, исключительно людей. В голодные годы не брезгует и варрканами. Особенно, если последние не в состоянии за себя постоять.
Сидел боболок на каменном булыжнике, возвышающимся на середине пещеры — темницы. Подложив под подбородок лапу. Совершенно без одежды. Думал. Хмурил густые брови. И что-то сильно напоминал.
Вокруг ни души. Стены, насколько хватало разворота глаз, ничем не украшены. Пол простой, каменный. Потолок не побеленный. Сарай, да и только.
Хороша картина. Я весь в серебре. Гордый и не сломленный. Дышу ровно. Глаза горят. И по нужде хочется.
И нелюдь. Задумчивая, словно девчонка на выданье.
Подлец! Такой праздник мне испоганил. А ведь как хорошо все начиналось. Вот паскуда.
— Что? Кто? — боболок вздрогнул и уставился на меня. Чего-то у него взгляд какой-то странный. Грустноватый. Это для боболоков не характерно. Они все больше голодом страдают. А этот… Задумчивый. Непонятно.
— Я говорю «покуда…». Покуда я здесь сижу, толку никакого. Кстати, забыл поблагодарить за предоставленную возможность подышать, — боболоков ни в коем случае нельзя бесить. Становятся буйными и весьма кровожадными.
— Ах, это! — нелюдь рассеянно махнул рукой, окончательно выбивая меня из привычного русла мыслей. Я первый раз вижу нелюдя, который в ответ на благодарность, вот так… ручкой. Да не стоит благодарности, человек! Да на моем месте так поступил бы каждый! Да это дело чести, человек! Боболок, всем ребятам пример! Куда катится мир, если всякая сволочь темная будет вот так, ручкой?
Я постарался вытянуть шею насколько возможно, но серебряный куб держал меня еще достаточно прочно. Поняв, что единственной попытки достаточно, я решил полностью переключиться на переговоры. Ведь меня выкрали, именно выкрали, из моего мира не для того, чтобы использовать в качестве мебельной обстановки. Для чего-то я ведь понадобился?
— Эй, как там тебя? — лучший способ привлечь внимание нелюдя, это вообще не обращать на него никакого внимания. Но данное правило распространяется на нормальных нелюдей. А не на нормальных, не распространяется. Черт, когда выберусь из куба, обязательно приведу мозги в порядок. Всякая чушь в голову лезет, — Ты чего такая грустная, морда лошадиная?
Проняло. Задело. Лишь бы без немедленных последствий.
— Варркан, ты слишком дерзок! Поумерь свою наглость.
Опа! Вот вам и дикий народ. Как завернул!? Так и хочется извиниться. Стоп! Да что это я? Может он и не подлец вовсе? Перевоспитался. На растительную пищу перешел. Стал, как бы, вегетарианцем.
Посвящаю моей любимой мамочке, писательнице Галине Щербаковой. Той единственной, той самой прекрасной, лучшей женщине на всём белом свете, которую мне посчастливилось назвать мамой и которую я потеряла… Которой больше нет. Она жива: ходит, дышит, пишет, говорит. Но её нет. И не будет уже никогда.
Предисловие
Книгу я написала почти за год до кончины матери – известной писательницы Галины Щербаковой и впервые опубликовала в Интернете ещё при её жизни. Насколько мне известно, мама так и не прочитала её. В общем-то, исполнив моё пожелание, вынесенное в название. Для кого же эта книга? Наверное, для когда-то близких мне людей, ставших совсем чужими. А ещё для тех, кто был «обожжён» нелюбовью и непониманием родителей и воспринимал или до сих пор воспринимает жизнь как мýку, как наказание, часто задумываясь об избавлении от страданий вместе с самой жизнью. И для тех, кто хочет, чтобы их дети были счастливыми, а не «тянули лямку жизни». Мамы больше нет. Но у меня её не было уже давно. Поэтому боль от утраты некогда самого дорогого мне человека возникла гораздо раньше её физической кончины, а боль от маминых поступков растянулась на долгие-долгие годы и не утихла до сих пор. Поэтому нет точного дня, про который я могла бы сказать: сегодня я потеряла маму…
Хорошая мысль всегда приходит кстати. За то долгое время, которое я провел в этом мире в свои прошлые пришествия, мне приходилось видеть немало разных тварей. Видеть, и большинство из них убивать. Нелюдь, она в любом своем свойстве противна миру человеческому. Именно поэтому заслуживает немедленной смерти. Но, признаться честно, я встречал и порядочную нелюдь. Не по виду, а по существу.
Возьмите, к примеру, леших. Что можно плохого сказать про этот зеленый народец? Оно как бы и нелюдь натуральная, а в то же время, как бы и нет. К тому же один из представителей этого самого народца приходится непосредственным отцом моей жены. Про отца я немного загнул. Но какая-то часть крови в Илоннее от леших имеется.
(Недоброжелателям – не утруждайте себя банальностью: «Дочка! Не пиши…». Может, это и остроумно, но уже не ваше. Кстати, писать я больше не собираюсь. Я – не писатель.)
То же самое домовые. Милые ребята. И песню спеть, и стенка на стенку повеселиться. Посуду побить, если больше делать нечего.
Русалки мне вот нравятся. Бывало, выйдешь раненько утром на озеро, да давай по заводям непутевых гонять, только чешуя во все стороны. Для варркана подобная рыбалка лучший отдых.
Или вот… Эти… Ну, неважно. Встречаются порядочные нелюди, и конец спорам.
Некоторые имена персонажей (не главных) изменены
Но! Никто и никогда не встречал в этом мире порядочного боболока. Это неопровержимо. И незыблемо.
— Ладно, — если боболок просит быть повежливее, то почему бы и нет. Я могу быть до противности вежливым, — Морда, у тебя имя есть?
Мама – первое слово, главное слово в нашей судьбе.
Нелюдь тяжело вздохнул, проворчал что-то о невоспитанных человечках и ответил:
Мама мир подарила, жизнь подарила мне и тебе.
— Мое полное имя Луиз де Шовиньон. Но вы, варркан, можете называть меня просто Луиз. К вашим услугам.
Так бывает – если случится вдруг
Привстал и реверанс как в кино. У меня аж слезу прошибло, до чего торжественно получилось.
В доме вашем горе-беда,
— Из графьев, что ли?
Мама – самый лучший, надежный друг –
Я даже не успел заметить, откуда в руках боболока появилась шпага. Одним прыжком, несмотря на внушительный вес, он оказался рядом с серебряным кубом. Его глаза не предвещали ничего хорошего. В этом я окончательно убедился, когда кончик шпаги, весьма острый, кстати, уткнулся мне в переносицу.
Будет с вами рядом всегда.
— Я весьма наслышан, варркан, о вашем чувстве юмора. Тем не менее, я не позволю вам надсмехаться над добрым именем моих предков. Каким бы смешным вам оно не показалось. Еще раз и…
Песня из кинофильма «Мама»
— … в глаз, — закончил я за нелюдя, внимательно следя за кончиком шпаги невозможно сведенными зрачками. А также, нутром чувствуя, что с шутками надо завязывать.
— Точно, — неожиданно смешался боболок, — В глаз. А откуда знаешь?
…Я очень ценю тепло отношений
Вот так, незаметно, мы перешли на «ты».
В эпоху большой нелюбви.
— Опыт, — коротко ответил я. Не знаю почему, но этот самец мне определенно нравился. Манерный и обходительный. Как что, сразу в глаз. Такого от нормальных нелюдей нечасто дождешься. Они все более клыками в горло норовят, — Имел, говорю, место опыт.
А. Макаревич
Далее произошла совсем вещь необычная. Нелюдь отбросила шпагу прочь, отступила на полшага, заложила одну лапу за спину, вторую вскинула к потолку и нараспев продекламировала:
— И опыт, сын ошибок трудных. И гений, парадоксов друг…
Я – её дочь
— Александр Сергеевич Пушкин, — разулыбался я и одобрительно закивал головой, насколько позволял сделать это серебряный плен.
— Нет. Гаюрок Мохнатый из семейства Мохнатых. Наш. Местный пиит.
Откуда-то снизу, из своей детской реальности, из которой на любую взрослую жизнь нужно задирать голову (иногда бывает так неудобно!), я радостно ловлю полуулыбку её тонюсеньких губ, как обычно тронутых оранжевой (морковной) помадой. О, я знаю эту полуулыбку довольства и гордости за своего ребёнка! Мне удалось порадовать мамочку, ведь я хорошо прочитала стишок, главный стишок на детсадовском празднике. Воспиташка говорит маме какие-то приятные слова обо мне, и вот я вижу эту улыбку. Всё, больше мне ничего в жизни не надо! Мамочка держит меня за руку, и я прямо чувствую её поощрительное пожатие. И ещё я легко предугадываю слова, которые она мне скажет буквально минут через десять, когда мы будем идти домой. Она скажет: \"По-другому и быть не могло: ты же МОЯ дочь, а, значит, – самая лучшая\". Именно это она и скажет через десять минут…
— Хорошо рифмоплюет, — согласился я. Неисповедимы пути твои. Куда я попал? Здесь все не так. Что-то не там щелкнуло. Не сработало. Потому, что нелюди должны быть вот такими.
Даже моя ручонка в её ладони может быть предметом маминой гордости, признаком её особенного статуса в этом мире, а также знаком моей приобщённости, почти посвящённости в мамино высокое, королевское пространство, куда не каждому дано даже краешком глаза глянуть. Слишком высоко и недоступно для обычного, рядового человека.
Воображение быстро перелистало перед сознанием альбом с представителями этой мрази. От самых маленьких, и до самых огромных. От простейших кровососов, до пожирателей посерьезней. Но нигде в этом, достаточно большом списке, даже упоминания не имелось о боболоках, которые цитируют наизусть Гаюрока Мохнатого, пусть даже из семейства Мохнатых. Пора брать инициативу в свои руки. Только без шуток.
– Приезжали к нам недавно племяшки мужа, погодки, – рассказывает мама кому-то оживлённо. – Они сейчас в дошкольном возрасте. Ну, я же помню Катьку в это время… И вот перевожу я их через дорогу к зоопарку, держу, естественно, крепко за ручки… И что же? Как куриные лапки у меня в ладонях: ни мяса, ни жирка, одни косточки мягкие, ужас! То ли дело у Катьки были ручки: держишь и чувствуешь – РУКА, пальчики такие крепенькие! А там – недоразумение какое-то…
— Луиз, или как там тебя, можно один вопрос?
И хотя мне уже почти десять лет, я с уважением и нежностью разглядываю свои пальчики и ладошки: молодцы, не подвели! Мамочка была так рада и горда за вас.
Нелюдь оторвалась от блаженного созерцания потолка.
Интересно, это нормально – понять только в сорок лет, что есть всё-таки настоящая любовь? Банальность какая получается… И тем не менее… Идеальных людей нет и быть не может. А что же такое идеал? Ещё один трюизм: для всякого свой идеал, свой Настоящий мужчина или Настоящая женщина. Нет, не так… Есть вещи, бесспорно, противные: разбросанные по комнате грязные носки, к примеру, какой такой широкой душе понравятся? Или вечно капающее изо рта повидло за вечерним чаем… Красивые же, аккуратные, умные, чистоплотные, белые и пушистые нравятся всем. А вот любовь, оказывается… Любовь, оказывается, может научить прощать даже капельки капнувшего повидла, умилиться им, и не то, что ТЕРПЕТЬ, а полюбить за это ещё сильнее. Вот…
— Конечно, варркан, конечно. Я отвечу на все твои вопросы. Иначе, зачем я здесь. Иначе, зачем ты здесь.
Именно это меня интересовало в первую очередь.
Но даже не это главное. Удивительное такое открытие в себе: дикая боязнь ЕГО боли (физической или душевной), во сто крат превышающая нормальный человеческий страх боли собственной. Вот чего я от себя не ожидала… Ах, да, конечно, – дочь, доченька, дочурёнок. Разумеется, её боль – это физическая мука для меня. Но если речь идёт о родненьком ребёночке, чувство ужаса перед его болью естественно, как дыхание или чихание, оно укладывается в инстинкт продолжения рода, иначе природа и не мыслила, когда лепила нас бог знает из какого сора. Но мы же о другом… Собственно, о чём мы, зачем, к чему? Ах, да…
— И зачем я здесь? А?
Никогда ты, мамочка моя родная, теперь не узнаешь про меня вот такие удивительные вещи, никогда я не расскажу тебе об этом чуде, что случилось со мной так, возможно, поздно. И не спрошу я у тебя: скажи правду, мам, у тебя такое есть? Было? Или всё неправда?
Боболок неопределенно помахал перед мордой (своей, разумеется) лапой:
Да я просто и не знала, что такое любовь. Даже не подозревала. Смотрю, касаюсь руки, трусь щекой о его чуть колючую щёку, вдыхаю его аромат, утыкаюсь носом в ямку плеча; любуюсь каждый день, не могу надышаться; мир полон красоты и прекрасных звуков, я вижу его очарование, все птицы вдруг запели и – смотрите! – они же все парами! Они тоже любят!
— Это несколько деликатный вопрос, варркан. С твоего позволения, я довольно кратко изложу суть. А потом, если мы придем к определенному соглашению, поговорим поподробнее. Согласен?
– Как жаль, как жаль, – шепчу я, прижимая родную ладонь к своей щеке, – как жаль, что так поздно, что столько потеряно лет…
— Нет!
– Дурочка ты моя! – нежно говорит он, лаская пальцами моё лицо. – Какое счастье, что мы всё-таки нашли друг друга. Разве каждому достаётся подобное счастье? Разве всем дано понять, почувствовать настоящую любовь?
— Нет? — удивлению нелюдя не было границ, — Тебя что-то не устраивает?
Я плачу от счастья, от невозможности поверить, что всё это происходит на самом деле и со мной…
Меня многое «что-то» не устраивает. Начнем с того, что не нравится мне здесь.
— Меня не устраивает положение, в котором я нахожусь. Я хочу в туалет. Мне, наверно, жутко холодно в этом булыжнике. Я пить хочу. Выпусти меня, а?
Мама, не ты ли всегда воспевала в своих повестях и романах подобные чувства?
— И ты моментально сворачиваешь мне шею?
Умен, умен паразит. Безобразен, но чертовски умен. Именно сворачивание шеи стояло за номером первым в случае удачной попытки освобождения.
— Я прав, варркан? Прав. И ты знаешь, что я прав. Даже скажу больше. Предлагаю соглашение. Тебе же неинтересно находится там, где ты есть? Мне тоже неприятно осознавать, что своими действиями я причинил неудобство достойному существу, пусть даже и человеку.
\"Жила-была девочка – сама виновата\"
— Что за соглашение? — я уже готов был согласиться на что угодно, лишь бы меня выпустили.
Отношения мамы и папы были для меня «терра инкогнита» всё детство, впрочем, тогда я не очень об этом задумывалась. Просто не всегда всё понимала. Бóльшую часть вывалившихся скелетов из их шкафов я обнаружила уже в сильно взрослом состоянии и, лишь занявшись вплотную анатомией и изучением косточек, сумела многое обдумать и проанализировать. М-да… Всё стало гораздо понятней. Но это – не моя жизнь и не мои тайны, хотя по башке меня эти берцовые кости «мадридских» секретов тоже шарахнули будь здоров! Хотя уж я-то, видит бог, совершенно была ни при чем в силу отсутствия присутствия в этом мире в момент зарождения и развития их отношений. Ну, а когда я родилась, и пошел новый отсчёт жизни нашей семьи, вот с этого самого дня моего рождения ответственность полностью легла на новорожденные плечики. Потому что надо было думать, чёрт подери, какой рождаться, когда рождаться и зачем это делать! Надо было стараться соответствовать… Как остроумно кто-то подметил \"Жила-была девочка – сама виновата\". Так это про меня.
— Предлагаю следующее. Будь моим гостем. Со всеми вытекающими последствиями. В моем доме тебе не грозит опасность. Но и ты должен вести себя подобающим образом. Насколько мне известно, один раз ты уже попадал в аналогичную ситуацию?
Моя мама заслуживала другой дочери, я всё испортила в её жизни. Разве я должна была получиться такой? Конечно, это какая-то ошибка, генетический сбой, неправильно вставшие звезды. Ведь мамуля рассказывала, как они с папой все ловко высчитали еще до моего появления! К примеру, в тот год, на который я была запланирована, случился сильный спад рождаемости в СССР, и мама с папой справедливо решили, что их ребёночку будет намного проще поступить в институт из-за небольшого конкурса. Спустя 17 лет я их страшно разочаровала… Впрочем, чего греха таить, разочаровывать маму и папу я начала намного раньше, возможно, почти сразу после рождения.
Попадал. Замечательное было время. Тогда, на острове, я впервые увидел черную кошку. И всю ее охрану. Славно я их тогда пощипал.
Между тем, боболок прервал мои воспоминания.
Уж маму-то точно. Я, насколько мне известно, практически выдрала её немилосердно из удачно складывавшейся карьеры – просто фактом своего рождения. А потом моего отца стали посылать в далёкие командировки. Мало того, что Я родилась, так ещё и вынудила маму торчать с собой в печальном одиночестве, пока карьеру делал МОЙ папа.
У мамы случилась по этому поводу депрессия, как она сама говорит. Верю. Жалею. Виновата. Было за что меня невзлюбить.
— Я расскажу тебе много интересного. В частности, зачем мне понадобился варркан. Вернее, помощь такого человека, как ты. Уверен, многое удивит тебя в моем рассказе. А потом мы придем к окончательному соглашению, которое, надеюсь, устроит и меня и тебя. Ну, так как, варркан? Согласен?
А что мне оставалось делать? Сидеть дальше в этой распроклятой серебряной кубышке? Уж лучше по мирному поболтать с интеллигентным, и, хочется верить, образованным нелюдем. О чем? О жизни. О смерти. О том, для чего меня занесло в этот мир. Да мало ли тем для разговоров.
Хотя ведь у меня ещё имеется брат. Старший. От маминого первого мужа. От которого она ушла к моему отцу. Там была история некрасивая: измены, кляузы, месткомы-парткомы, суд, разбирательства… Впрочем, опять таки – не моя жизнь, не мои тайны.
— Хорошо. Согласен. Обещаю не причинять обитателям этого дома вреда, до тех пор, пока меня самого не тронут. Я буду твоим гостем, боболок.
— Поклянись.
— Гадом буду, — и в доказательство страшной клятвы челюстями со всего размаху клацнул.
Итак, когда я родилась, у меня был восьмилетний брат. Я его, конечно, сильно полюбила с самого детства, как себя помню… А он меня – нет. И совершенно понятно любому ослику, почему: у мальчика появился отчим, потом появляется на фиг ненужная ему сестра. Мама обожала своего первенца и, вполне возможно, он боялся потерять это мамино обожание. А мама боялась его страха, его огорчений, его слёз, что опять-таки вполне естественно. Мама дала себе слово: её сынок никогда и ни в чём не почувствует себя ущемлённым! Любой ценой он будет счастлив и храним её любовью. Любой ценой…
— Вот и хорошо. Вот и великолепно.
К примеру, мама запретила моему отцу применять хоть какие-нибудь воспитательные меры к Саше. Как бы сильно я не напрягалась, у меня не получается вспомнить ни одного раза, когда бы Сашку от души ругали, даже если было за что. Мама рассказывала мне:
Нелюдь вскочила с места и хлопнула в ладоши.
– Однажды, когда ты ещё не родилась, твой папа за что-то повысил на Сашку голос, и я сказала: ещё хоть раз посмеешь крикнуть на моего сына, больше никогда не увидишь ни его, ни меня. С тех пор он не смел.
Сверху, по лестнице, загрохотали шаги, огня стало гораздо больше, и в пещеру ввалилось четыре боболока. И будь я проклят, если это были не самые элегантные нелюди, которых я видел в своей жизни. Мало того, что они были разодеты в пух и прах, с бантиками и оборочками. Мало того, что на поясах у них висели шпаги, а на лопоухих макушках громоздились широкополые шляпы. Ко всему прочему они проделали перед Луизом весьма замысловатые «па» и склонились в почтительном поклоне.
— К вашим услугам, Граф!
Я слушала маму, замирая от восхищения перед силой её духа и любовью к сыну. Вокруг было всегда столько баб, готовых ради ничтожного мужика, ради штанов рядом со своей юбкой просто таки передушить своих детей. Поэтому мамина великая Материнская Любовь представлялась мне почти героизмом. Очевидно, что моя мама самая особенная!
Ха. Угадал. Как есть Граф. Глаз алмаз. У меня на эту кровь нюх особый.
Сколько ни силюсь, не могу вспомнить Сашкиного взгляда, направленного на меня. Его глаза смотрели всегда куда-то мимо, в сторону, вдаль. Он почти никогда на меня не смотрел. Не хотел. Не интересовала я его ни с какой стороны. Даже, пожалуй, больше того: я его дико раздражала. \"Заткнись, дура!\", \"Пошла ты, дура!\" – вот, в основном, и всё, что я слышала от братика. И затрещины по башке тоже бывали, иногда весьма чувствительные. Очевидно, что я была о-о-очень противным ребёнком, мерзкой девчонкой, кошмарно действующей на нервы взрослеющему мальчику. Мы жили в одной комнате, и, конечно же, я ему мешала. Путалась все время под ногами, нудила вопросы. В общем, не получилось у нас с братом ни любви, ни дружбы.
Граф, он же нелюдь по имени Луиз, без всякого величия, свойственного данному типу высокопоставленных особ, стал отдавать распоряжения:
Он рано стал готовиться в медики, и поэтому время от времени я служила ему живым пособием по анатомии (к счастью, до физиологии дело не дошло). Так продолжалось лет пять по ночам, пока он не окончил первый курс и, по-видимому, не сдал экзамен по этому предмету. Я страшно боялась его, и мне было стыдно, поэтому я ничего не рассказывала маме с папой.
«Варркана освободить. Проводить в покои для гостей. Подготовить тронный зал. Через полчаса мы встретимся там с нашим уважаемым гостем. Это все».
Сейчас я не знаю ни где брат, ни что с ним. Последнее, что я о нём некогда слышала, так это, что он окончательно спился, стал законченным алкашом. Хотя помню, Сашка лихо выпивал уже смолоду… Впервые его совершенно никакого притащили домой друзья, когда ему едва исполнилось 18. Потом это периодически повторялось. А лет через 10 в нашей жизни довольно-таки устойчиво прописалось слово «вытрезвитель»… Ну, это его судьба, его проблемы – меня давно ничто в его жизни не касается. И, кстати, моя любовь к нему прошла, как и не было вовсе. Оказывается, и так бывает.
И удалился величественной походкой. Вихляя по сторонам волосатыми бедрами, а также смешно и быстро виляя маленьким, коротеньким хвостиком.
А мама, наверное, поощрала Сашку в детстве в этом его отношении ко мне… Почему я так думаю? Ну, она ни разу на моей памяти не пыталась нас… связать как-то, сблизить что ли… Видимо, мудро чувствовала, что это невозможно и не стóит лишний раз нажимать Сашке на больную точку, имя которой – ненужная сестра от нового мужа мамы. Не его папы.
— Граф, Граф… одну минуту, — остановил я его. — Граф! А почему вы, простите… голышом?
Обожал ли Сашка маму так, как я? Думаю, да. По-другому было невозможно. Она на самом деле была достойна нашего детского восхищения и даже преклонения. Брат тоже всегда знал, что она – особенная, не такая как все прочие тривиальные, примитивные мамы. Я, когда подросла, поняла, что их любовь была взаимной, настоящей. Понятное дело, он был куда лучше меня: красивый, умный, учился в английской школе. Мамочка им гордилась.
Нелюдь на секунду задумался.
Одна из семейных баек, которую любил рассказывать Сашка:
— А что бы вы подумали, сразу увидев одетого монстра? Повредились бы умом, скорее всего. А мне не нужен психанутый варркан. Насколько мне известно, в ваше время нелюдь не ходила в штанах. Впрочем, — еще раз усмехнулся он, — она также не читала опусы великих пиитов. Извините, варркан, мы увидимся в самое ближайшее время.
– Батюшка (так брат называл моего папу) спросил меня: кого ты хочешь – братика или сестричку? Я ответил: собаку. Ну, я её и получил!
И величаво удалился под реверансы одетых боболоков. Вот что значит графская кровь. Без порток, но с достоинством.
Все смеются. Я тоже, ведь взаправду смешно и весело. Рассказывалось это безо всякой злости и ненависти. Напротив, можно было подумать, что он таки получил, как Малыш из сказки Линдгрен, милого пушистого друга… В том смысле, что очень был рад. Приятнее думать так. Так я и старалась думать в детстве. Не всегда, правда, получалось… Как и что думал Сашка всё своё и моё детство, одному богу известно. Для меня он был вечно неприветливый, сердитый (на меня?) мальчишка, которого я почему-то любила. Очень любила…
Приятная нелюдь, приятная. Тем не менее, я отметил про себя замечание боболока о времени. О моем времени. Что он хотел этим сказать?
Итак, появилась я на свет некстати и для брата, и для мамы. Некстати и не в радость. Явилась миру Катя совсем-совсем некстати… Господи, да кто ж это я такая, чтобы миру «являться»? Явилась маме Катя совсем-совсем некстати. …И вот родилась Катя для общества некстати… Для близких всех некстати живет зачем-то Катя… Гм, я так могу до бесконечности.
Освобождение от серебряных оков много времени не заняло. К некоторому огорчению я обнаружил, что находился внутри куба, как бы поэлегантнее выразиться, совершенно голым. Даже в самые худшие времена моих посещений этого мира на теле имелась хоть какая-то одежда. Если не изменяет память, второе пришествие скрасили семейные трусы. А сейчас, вообще, стыдно-с.
Как только серебряные половинки куба разъехались по сторонам, а первый шок от созерцания собственной натуры прошел, я задал вопрос, который мучил меня все это время. Естественно, что он адресовался к боболокам, которые стояли рядом, и без всякого стыда пялили на меня маленькие бусинки глаз.
Пить много, как у Ремарка
— Мужики, где у вас тут это… ну…понимаете?
Мама с папой всегда очень даже не дураки были выпить… Нет, не в одиночку и не без повода, а с гостями или в гостях (с годами, правда, уже и просто так в привычку вошло стопочку-другую водочки тяпнуть за обедом). А гости в прежние времена случались в нашей жизни частенько, тогда ещё у родителей было много друзей… Развесёлые журналистские компашки, на две трети состоявшие из провинциалов, чудом-юдом пробившихся на работу в столицу. Все они мнили себя как минимум Хемингуэями, Ремарками и кем-то ещё. А, значит, пить много было положено, ибо именно так персонажи этих кумиров нашей «образованщины» и поступали в своих произведениях, причём пили эти романтические герои постоянно и красиво (правда, почему-то не напиваясь при этом в поросячий визг, а вполне сохраняя человеческий облик – но это апропо). А у нас ещё приплюсовывалась старинная русская традиция… В результате посиделок всё получалось совершенно по-русски, но почему-то не по-ремарковски. Правда, без мордобоев (интеллигенция как-никак). Но с песнями. «Тополя-а-а-а! Тополя-а-а-а! Беспокойной весной вы шумите листвой…» Растрёпанные, сильно нетрезвые женщины со съехавшей набок помадой, растрёпанные, нетрезвые мужчины со съехавшими набок галстуками… Они мне не нравились. Но ужас был в том, что мне не нравились такими и мамочка с папочкой. Я старалась на них в таком состоянии смотреть поменьше. А вот Сашка, ещё мальчишкой, очевидно насмотревшись на всё это до тошноты, однажды задумал решить вопрос пьянства в нашей семье кардинально.
— Если срочно, то пять минут ходьбы, — учтиво поклонился один из них, — Если очень срочно, то за ближайшим углом и мы можем отвернуться.
Мы в очередной раз ждали гостей, родители ушли за чем-то в магазин. Сашка достал из холодильника дожидавшуюся своего часа бутылку водки, открыл её чуть ли не зубами и помчался в туалет. Я – за ним. Там он вылил жидкость из бутылки в унитаз.
— Не то слово, — подпрыгнул я на месте, показывая насколько срочно.
Ребята развернулись со скоростью звука. И даже закрыли лапами глаза и захлопнули уши.
– Саш, а тебя не будут ругать? – испуганно спросила пятилетняя я.
– А пусть не пьют! – мрачно ответил брат.
Учтивые парни, ничего не скажешь. Да и я тоже хорош. Герой Мира, спасатель земли, уничтожитель нечистой силы, и в таком виде. Неудобно как-то за человеческий род. Вот так всегда бывает, развиваешься, развиваешься, с деревьев потихонечку слазишь, дубину в руки, зачем-то, хватаешь. А все ради чего? А нужна ли была дубина эта? Бананов, что ли, всем нам не хватало? Дураки люди. Но жизнь, она все-таки прекрасна. Удивительно прекрасна. Великолепна. И местечко мне определенно нравится. По крайней мере никто не питает кровожадных чувств. Все просто великолепно. Да.
Что было потом, я, честно сказать, не помню…
Я повернулся к отвернувшимся боболокам, которым уже порядком надоело меня ждать.
Интересно, а его дети не пробовали сливать спиртное в унитаз, когда он спивался? И в какой момент юный борец за трезвость сломался? В 18 лет? Или позже, когда женился? Или это всё были этапы большого пути, шаг за шагом, и процесс превращения шёл медленно, но поступательно, твёрдо и неуклонно?
— Все! Ребята, я в вашем распоряжении.
— Следуйте за нами, сир варркан, — повеселели они и показали направление, в котором я должен был следовать.
Моя дочь ни разу в жизни не видела меня пьяной. Потому что я не пью: не могу (болит голова, тошнит), да и не хочу. А вот бабушку свою дочь видела нетрезвой неоднократно и была в страшном недоумении:
– Ма, а что это с бабулей происходит? Почему она начинает так много материться? А что она ко мне с дурацкими вопросами пристает?
— Вы впереди, я замыкаю колонну, — я не Граф и не намерен показывать им свою вихляющую походку. Тем более, что и хвостом я вилять не научен по причине полного его отсутствия.
– С какими вопросами?
Я поднялся по лестнице, и, следом за моими сопровождающими, стал петлять по серым, каменным коридорам. Ничего примечательного. Камень, паутина и пыль. Честно говоря, я надеялся на более приличные внутренности. Если отведенные мне покои окажутся в таком же состоянии, то…
— Извините, сир варркан, что вынуждены вести вас по этим старым переходам. Ваше появление было несколько внезапным и обитатели замка не предупреждены о прибытии столь важного гостя.
Дочь передразнивает бабушкину пьяную речь: «Дуня, ты, когда первый раз поцелуешься или там будешь с мальчиком, ты же мне обо всём расскажешь подробненько, правда?»
Боже! Я закрыла покрасневшее лицо руками, чтобы не показать дочери стыда.
— Ага, — кивнул я. Надежда на лучшую жизнь забрезжила в конце серых коридоров.
– Бабуля слишком много выпила, не обращай внимания, это всё ерунда, – пробубнила я из-под ладоней.
— Вы также должны с пониманием отнестись к той реакции некоторых обитателей, — продолжал последний боболок, чуть повернув морду в мою сторону, — которые никогда не видели так близко представителей вашего класса. Особенно младшее наше наследие. Они, безусловно, знают про людей и варрканов. Но все больше из сказок и преданий. К сожалению, варрканы в сказках не слишком положительные герои.
Меня несколько раздражала излишняя говорливость нелюдя. Я более привык к молчаливым порождениям тьмы. Или, по крайней мере, к рыку. Тем более, что я еще не вполне освоился.
Потом дочка часто смеялась и говорила: «Бабулька опять назюзюкалась, матерится и лезет с тупостями. Умора! И гадость вообще-то…»
Заметив мое неодухотворенное лицо, боболок понял, что слегка достал меня разговором, и оставшийся путь до конечной точки мы провели в тихой прогулке. Только шарканье лап и босых пяток по каменному основанию, да писк мышей из темных, несимпатичных проходов.
Последний пьяный выход мамы на глазах моей дочери случился, когда они (уже без меня) праздновали её 18-летие. По рассказу дочери, бабуля, уже прилично раскачиваясь из стороны в сторону, произнесла короткий, малочленораздельный монолог:
Варркан не должен ничему удивляться. Это старое правило варркановского клана. Но когда я перешагнул порог отведенного мне помещения, то невольно пошевелил губами.
– Вот… уже 18… Время потери девственности… Гос-с-споди, какое это прекрасное время! Самая дивная ночь на свете – первая ночь с мальчиком…
За столом были ещё люди, кроме моего отца и дочери, которой, по её словам, очень сильно захотелось залезть под стол или убежать на край света.
Сказать, что я увидел богатые покои, значит, ничего не сказать. Это были сказочно богатые покои. Здоровенная такая комната, посередине которой стояла неимоверных размеров кровать, застеленная кружевным бельем. Вокруг кровати тумбочки, шкафчики и прочая мебель. Ковры, свечные люстры, камин. Впрочем, всего не перечислить. Настоящие королевские апартаменты. Я уже не говорю о ванне у одной стенки, размером с небольшой бассейн. И о бассейне у второй стены, размером с небольшое озеро.
— Надеемся вам понравится здесь, — со мной остался всего один представитель нелюди, который стоял, чуть склонив голову.
Мой любимый… Он совершенно непьющий, как и я. Сидя в Риме в ресторанчике, мы с ним медленно потягивали из бокалов знаменитое итальянское сухое, наслаждаясь друг другом, видами вечного города, тонким ароматом вина и сытным обедом. Вот, примерно, к такому «питию» всегда сводятся наши редкие посиделки со спиртным. Кроме того, как правило, один из нас – за рулём. Но это – двадцать пятая причина нашей трезвости. Мы просто оба не любим состояние опьянения, оно нам противно, и если со стороны на это смотреть, и «внутри себя». Впрочем, пьянчуг в его семье никогда не было, а у меня зато – стойкий иммунитет в результате мощной прививки в детстве. Так-то…
Какое-то время у нас была привычка по воскресеньям играть вчетвером в покер или в слова. Мамочка, папуля, Сашка и я. И бывало очень весело! Играли по несколько часов, хохотали, шутили… Однажды в один очень хороший момент Сашка вдруг сказал с такой улыбкой, какой я ни до, ни после у него больше не видела – нежной, мягкой:
— Шедеврально, — кивнул я, — ничего подобного я в жизни не видел. Передайте вашему Графу мои благодарности.
— Вы сможете сделать это сами через полчаса. Я покидаю вас. Если что-то понадобится, то позвоните в колокольчик. Он на столе.
– А всё-таки у нас хорошая семья, правда… – с неопределенной какой-то интонацией в конце фразы. У кого он это спросил… Или он не спрашивал, а утверждал? Почему он ТАК спросил? Хотя мне было всего-то лет девять, меня почему-то обеспокоил этот вопрос, чуточку так обеспокоил, будто вдруг несильно врезался в кожу шеи крючок от застежки платья.
Оставшись в одиночестве, я немного пошлялся среди роскоши, попинал мебель, проверяя ее на прочность, попробовал водичку в ванне и пришел к заключению, что прием нелюдей можно оценить на пять баллов. Единственное что слегка угнетало, так это мысль о том, что за любое предоставление благ в любой момент могут потребовать расплатится. Чем и как, второй вопрос.
Не помню, ответили ему что-нибудь или нет, ничего больше не помню, а вот его слова и выражение лица запомнила. Забыть не могу.
Поэтому необходимо прекратить заниматься ерундой и как можно скорее стать варрканом. А для этого неплохо бы вытащить знания и силу.
Я не Кармен
Поморщившись минут пять, я пришел к выводу, что варркановское сознание, спрятанное в глубинах человеческой души, выходить наружу пока не собиралось. Практика показывала, что этот процесс может начаться и через пять минут после прибытия, и через трое суток. Пока мне ничего не угрожает, волноваться не стоит. Но было бы нежелательно, чтобы ожидание затягивалось слишком надолго.
Я окунулся для начала в ванне, потом побултыхал ногами в бассейне. Проверил шкафы и столы на предмет наличия оружия, вернее, его отсутствия. Валяться на перинах не стал. Не на курорте. А вот одеться не помешает.
Да, но вернемся к моим правильным ручкам, пальчикам, а также к мамочкиным надеждам на меня. Когда мне было пять лет родители, как сейчас помню, в кредит, ибо очень было дорого (пятьсот рублей!), купили пианино. Чтобы меня учить. Наверное, всякий родитель, покупая инструмент, надеется, что у него растёт Моцарт. Впрочем, для этого нужно иметь ну хоть какие-то основания. Я пела? Как все девочки. Танцевала? Ну, может, любила это дело больше других. Но при чём здесь пианино?
Долго трясти колокольчик не пришлось. Одна из дверей распахнулась и в помещение, согнувшись в поклоне, ввалилась упыриха.
– У нас в доме было пианино, и меня учили, – объяснила мамочка, и вопросов больше никто не задавал, тем более я: раз так растили мою ТАКУЮ маму, значит, это единственно правильный метод воспитания.
Первое желание закрасться под кровать. Вполне очевидное желание человека. Но страх лишь на мгновение овладел мной. На ничтожно короткое мгновение.
Естественно, я сразу начала долбить что-то по клавишам и, естественно, некто (убей, не помню, кто) научил меня выдалбливать на инструменте «Собачий вальс» – а что же ещё? А через короткое время мамочке пришло в голову показать меня вот так сразу в ЦМШ (Центральную музыкальную школу) – весьма престижное тогда заведение для деток, но не для всех, а только самых одарённых. Для этого и устраивали просмотр.
Ничего особенного в появлении упырихи не было. Ребята и раньше сносно уживались друг с другом, а уж теперь и подавно.
Папа меня туда повёл. Тогда мне ещё не было страшно, тогда я ещё не боялась всего и всех. Ну, коридор какой-то длинный, ну, много малышни и родителей… Время от времени кого-нибудь из детей выкликают в специальную комнату, где стоит рояль. Честно сказать, плохо помню всё до тонкостей… Какие уж там тонкости!
— Вы вызывали меня?
Вызвали меня, спросили, умею ли я играть. Я ответила честно: да! Сыграй – попросили. Ну, я и сыграла им, как могла, «Собачий вальс». Занавес…
Упыриха молоденькая. Еще от старости не хрипит. Вроде, настроена достаточно миролюбиво. Только вот свиным рылом своим неприятно так подергивает. Одежда проста и непритязательна. Белые портки до колен заканчиваются кружевами с цветочками. Кофта — колокольчик до мохнатого пупка. Чепец с подвязками. Побрякушки сапфировые. Хиленький зонтик за поясом. Сезон весна-лето две тысячи.