— Я… Я выступаю здесь в качестве судебного медика. Подобные домыслы не входят в мои компетенции.
Пратт кивнул, однако, с раздражающе победным видом.
— Спасибо, доктор. У меня все. Хотите верьте, хотите нет, но вы мне очень помогли.
И он вернулся на свое место в гробовой тишине.
— Что он хотел этим сказать? — шепнул Макгрей.
— Понятия не имею, — ответил я, — но мне это очень не нравится.
32
Судья Норвел объявил краткий перерыв. Слушание и так уже длилось дольше обычного, и присяжные теряли терпение.
Сначала мы направились в одну из комнат для ожидания, но там было так же душно, как и в зале суда, поэтому мы вышли в маленький внутренний дворик. На улице по-прежнему нещадно лило, но хотя бы воздух здесь был свеж. Понуро сбившись под зонтами, мы все раскурили сигары.
— У него явно есть какой-то козырь, — сказал отец. — Видимо, он знает что-то, чего не знаем мы.
— Может, он под дурачка косит? — спросил Макгрей, и я был изумлен, что отец понял его просторечную фразу.
— Нет. Я буду изрядно удивлен, если за этим ничего не кроется.
К нам присоединился Рид, рысью вбежав под наши зонты. Лицо у него было как пергамент.
— Ох, приятель, с тобой все в порядке?
Рид болезненно сглотнул, прижав кулак ко рту.
— Меня вырвало.
Макгрей присвистнул.
— Ну ничего себе! Как себя чувствуешь?
— Довольно неплохо, кстати.
Макгрей похлопал его по спине и протянул свою сигару.
— На, затянись маленько. Ты был молодцом.
После первой же затяжки Рид отчаянно закашлялся. Мы с отцом чуть отошли, опасаясь, что у бедолаги что-то еще могло оставаться в желудке.
Через несколько минут нас позвали обратно. Слушание утомило всех, даже сплетниц в первом ряду, которые решили достать сандвичи из своих плетеных корзинок.
Зал снова оживился, когда отец вызвал леди Энн.
Все до последней головы повернулись в ее сторону — с самого начала все знали, где она сидит. Натянув болезненную гримасу, леди Энн, сгорбившись, встала и трясущимися руками потянулась за поддержкой к приставу, дворецкому и лакею.
Я слишком хорошо ее знал, чтобы не видеть ее притворство, но должен признать, играла она эту роль просто великолепно, ползя вниз со скоростью ледника, морщась на каждом шагу и специально стуча тростью, чтобы люди ее точно заметили.
— Ох, это ж леди Гласс! — крикнул кто-то в толпе, и старуха прижала руку груди с видом несчастной страдалицы. Затем она нарочно пошатнулась, и трое сопровождающих бросились ей на подмогу, а зал просто ахнул. Женщины в первом ряду качали головами.
Кряхтя при каждом движении, леди Энн наконец-то добралась до скамьи за свидетельской кафедрой, и, пока она приносила присягу, я присмотрелся к ней повнимательнее. Щеки у нее запали сильнее обычного, равно как и глаза: острые очертания глазниц выделялись на ее лице. На ней по-прежнему был траурный наряд, который резко контрастировал с ее бледной, почти серой кожей. У нее и правда выдался очень тяжелый год — все знали о скандальной гибели ее племянника в прошлом ноябре, но полностью трагическая история ее семьи была известна лишь горстке людей.
— Мистер Фрей, — сказал Норвел, обращаясь к моему отцу, но глядя на немощную с виду старушку, — я не понимаю, для чего вам потребовались показания этой благородной леди. Будьте добры объясниться.
— Благодарю, Ваша честь. Так и сделаю. Я просто хочу продемонстрировать, что обвиняемая, несмотря на неординарный характер ее побочной деятельности — которая ни в коей мере не составляет основной источник ее дохода, — и… скажем так, довольно очевидный факт наличия у нее чужеземных корней, все же является достойной личностью.
В зале раздались смешки, парочка — даже со скамьи присяжных.
Совершенно не смутившись, отец взял самую толстую из своих папок.
— Мы собрали значительное количество свидетельств от людей, которые обращались к мисс Драгня за советом. Людей самого разного происхождения, которые отзываются об обвиняемой исключительно хорошо. — Он протянул папку Норвелу. — Господа присяжные вольны изучить эти свидетельства, а я ради краткости зачитаю два из них.
Пока Норвел листал бумаги, отец обратился к леди Гласс.
— Миледи, — сказал он после того, как поблагодарил ее за стойкость и терпение, — как я понимаю, вам доводилось пользоваться услугами мисс Драгня.
Леди Энн кашлянула и ответила своим властным грудным голосом:
— Да.
— Не буду отнимать у вас много времени, миледи, но вы, разумеется, понимаете, сколь ценно ваше свидетельство, учитывая ваш статус и вашу… безупречную репутацию.
Она была готова спустить с него шкуру живьем и на сей раз даже не стала этого скрывать — ее глаза пылали яростью.
— Да, — недовольно бросила она, — я понимаю.
Отец выдал самую мимолетную из улыбок.
— Весьма признателен, миледи. Нам не обязательно вдаваться в подробности тех визитов, которые мисс Драгня совершала в ваш дом. — Воистину не обязательно, поскольку сам этот факт прозвучал ошеломляюще, что подтвердила волна ахов и шепота, всколыхнувшаяся в зале. — Уверен, что господам присяжным не терпится узнать ваше мнение о личности этой леди.
Леди Энн поджала губы, и жилы у нее на шее натянулись, словно косточки на корсете. Образ хрупкой бабушки испарялся на глазах.
— Мадам Катерина — порядочная деловая женщина, — выпалила она, словно повторяя заученный стих. — Она никогда меня не обманывала, и мне с трудом верится, что она могла желать кому-то зла. — Они с Катериной обменялись пронизывающими взглядами. Леди Энн скривилась, на миг обнажив свою злобную натуру. — Кроме того, она… хорошая мать. — Зал снова ахнул, а леди Энн нарочито закашлялась, чтобы прикрыть рукой рот и спрятать сардоническую ухмылку. — Замечательная мать, надо сказать — ей удается обеспечивать образование своему сыну в Лондоне. Даже не имея мужа.
Вот как она впрыснула собственный яд: притворилась, что делает комплимент, который отвесила с единственной целью — предать гласности еще одну скандальную сторону жизни Катерины. На лицах женщин в первом ряду был написан ужас.
— Не способная на убийство, — вмешался отец, и от его резкого голоса многие вздрогнули. Тогда он смягчил тон. — Замечательная мать, не способная на убийство, говорите?
Глядя на Катерину в упор, леди Энн улыбнулась, словно хотела показаться доброжелательной.
— Насколько я могу судить.
Отец кивнул, вроде бы с довольным видом, но я слишком хорошо его знал. Внутри он, вероятно, проклинал весь ее род.
— На этом все, миледи. Если только у прокурора нет никаких вопросов.
— Отнюдь, — тут же подал голос Пратт, отвесив леди Гласс глубокий поклон. — Я бы возненавидел себя, если бы мне пришлось продлить мучения этой благородной леди.
Леди Энн приязненно ему кивнула и начала скорбный путь к своему месту в зале. Проходя мимо, поддерживаемая теми же тремя мужчинами, она бросила на нас с Макгреем злобный взгляд. Я буквально слышал, как она шипит: «Вы за это заплатите».
— Прежде чем вызвать обвиняемую, я хочу пригласить к ответу своего последнего свидетеля, — сказал отец, — мисс Мэри Маклин из питейного заведения «Энсин Юарт».
Мэри произнесла очень длинную, проникновенную речь обо всем, что сделала для нее Катерина. Куда более велеречиво и связно, чем я от нее ожидал, Мэри поведала о смерти отца, ограблениях и множестве невзгод, которые она пережила, стараясь не потерять свой паб. К тому времени, когда она закончила свой рассказ, весь первый ряд уже утопал в слезах.
Отец прошествовал обратно на место с чрезвычайно гордым видом. Даже неодобрительная гримаса судьи Норвела слегка разгладилась.
И тут вступил Пратт.
Он направился в сторону Мэри с дружелюбным выражением лица, но не остановился возле нее, а подошел к нам и указал на Макгрея.
— Мисс Маклин, вы знакомы с этим мужчиной?
У Мэри был озадаченный вид — как и у всех в зале.
— Ага.
— Какие отношения вас связывают?
Я изо всех сил старался сдержать мучительный стон. Было ясно, к чему он клонит.
— Он частый гость в моем пабе, — сказала Мэри.
Пратт расхохотался ей в лицо. Контраст между тем, как он обращался к Мэри и леди Энн, не мог быть ярче.
— Частый гость! Посещает ли мистер Макгрей ваше заведение исключительно ради еды и питья?
Ее щеки зарделись.
— Что вы имеете в виду?
Пратт передал стопку подписанных заявлений Норвелу.
— Довольно много ваших частых гостей утверждают, что вы с инспектором Макгреем имеете периодические — как бы мне это назвать, чтобы не оскорбить слух более благородных леди в этом зале?
Когда в зале кто-то захихикал, Норвел громко кашлянул.
— Прокурору следует внятно высказаться или перейти к следующему вопросу.
Пратт осклабился.
— Слушаюсь, Ваша честь. Принимая во внимание известную дружбу инспектора Макгрея с обвиняемой, я считаю эту деталь крайне значимой. Понимаете, очень красивая вырисовывается цепочка совпадений: мисс Маклин имеет… связь с инспектором Макгреем, который ведет данное дело. Помогает ему в этом младший инспектор Иэн Фрей, также здесь присутствующий, — я чуть было не вскричал «я не младший!», — который, в свою очередь, приходится сыном досточтимому барристеру мистеру Фрею, проделавшему сюда путь из самого Лондона, прервавшему свою заслуженную отставку ради того, чтобы защищать эту женщину, совсем не подходящую клиентку для человека его статуса. И только Богу известно, каким образом мистеру Фрею удалось добиться показаний от такой уважаемой персоны, как ледиЭнн.
— Воздержитесь от спекуляций, — вмешался Норвел, и я улыбнулся. Он явно не был ни на чьей стороне.
— Прошу прощения, Ваша честь. Последнее предположение может быть и домыслом, но правда есть правда: мисс Драгня определенно удачно разыграла свои карты. Ей прекрасно известно, где и как использовать свое влияние. Она…
— Полагаю, у вас нет больше вопросов к мисс Маклин? — снова перебил его Норвел.
— Нет, ваша честь.
— Хорошо. Тогда дальше мы выслушаем показания самой обвиняемой.
33
Катерина прислушалась к нашим советам и пересказала события без особенных эмоций и не прибавив ничего к уже известным фактам. Но зал все равно напряженно ловил каждое ее слово. Отец не стал задавать ей вопросы про дух бабушки Элис и больше не упоминал фотографию с дланью Сатаны. Катерина завершила свой рассказ, поведав суду, что ей стало душно, после чего она потеряла сознание. Как она нам и говорила, последним, что осталось у нее в памяти, было то, как крепко полковник Гренвиль и мистер Уилберг сжимали ее руки, а также вспышка фотографического аппарата.
— Насколько я понимаю, мисс Леонора Уилберг была вашей постоянной клиенткой, — сказал отец.
— Да.
— Она хорошо вам платила?
— Да, сэр. Очень хорошо. Всегда вовремя. И всегда давала мне на чай.
— Стало быть, ее смерть — серьезный удар по вашим доходам?
Лицо Катерины приняло печальное выражение.
— Дело не только в деньгах. Она была хорошей девушкой. Ее считали странноватой, но мне она нравилась. Добрая была душа.
Я до конца не понял, говорит ли она правду или просто приукрашивает.
— И вы не состояли в каких-либо отношениях ни с кем из прочих жертв? — спросил отец.
— Нет. Я только про полковника слышала, но живьем его до того не видела. О других я вообще ничего не знала. Я познакомилась с ними только той ночью.
— И вы абсолютно в этом уверены?
— Да, я же под присягой, — пробурчала она.
Отец улыбнулся.
— Разумеется, мадам. — Он повернулся к присяжным и судье. — Вся картина перед вами. Эта женщина никак не была связана с погибшими, не держала на них зла и не вела с ними дел, за исключением редких заданий от мисс Леоноры Уилберг. К чему ей убивать шесть человек, о которых она практически ничего не знала? — с пафосом продолжил он. — Какой здесь мотив? В чем выгода? Где тут логика? — Несколько присяжных закивали и стали перешептываться. Отец взглянул на них с довольным видом. — Ничего из этого здесь нет — вы и сами это видите.
Катерина уже почти было улыбнулась ему, но тут отец посмотрел на нее с неимоверным презрением.
— Откуда вообще такой женщине что-то знать о столь уважаемых людях? Неужели она могла что-то иметь против полковника? Против героя войны? Она? Женщина очевидно более низкого положения? Необразованная плебейка-чужестранка!
Катерина скрежетала зубами и сверлила отца таким гневным взглядом, что я испугался, не накладывает ли она на него вечное проклятие.
— О нехватке медицинских доказательств, — продолжил ни о чем не подозревающий отец, — уже было сказано. У нас нет улик, которые могли бы подтвердить вину этой леди или прояснить, что именно убило тех несчастных господ. Следовательно… — продолжил он, театрально загибая пальцы, — нет ни мотива, ни способа, ни орудия убийства.
Норвел выразительно зевнул, несмотря на то что присяжные слушали с явным интересом, и отец уловил намек.
— В заключение хочу сказать, что эта жалкая оборванка — всего лишь жертва предрассудков против ее экзотической наружности, неблагопристойного рода деятельности, ужасного прононса и низкого происхождения. Я просто поражен, что сей орган правопорядка так долго держит ее под стражей, не имея убедительных доказательств ее вины.
Данное утверждение оскорбило не только Катерину.
— Вы закончили издеваться над законом Шотландии, мистер Фрей? — поинтересовался Норвел.
Отец развернулся к публике с невероятно важным видом — они с моим старшим братом обожали такое проделывать — и эффектно подвел итог:
— Я закончил излагать истину и факты. Благодарю, Ваша честь.
И после этого сел на место.
— У прокурора есть вопросы к обвиняемой? — спросил Норвел с заметным нетерпением в голосе.
Пратт неторопливо поднялся, но на лице его был написан чистый восторг. Казалось бы, что только этого момента он и дожидался, а теперь оттягивал его, как только мог.
— Есть, Ваша честь, и я рад, что защитник во время допроса поднял тему связей мисс Драгня с погибшими.
Я ощутил, как внутри меня растет тревога. И заметил, что отец заерзал на своем месте.
Пратт взял тонкую папку и воздел ее, словно трофей.
— У меня здесь две новые улики, которые не сумел найти изрядно занятой инспектор Макгрей, — он взглянул на нас с усмешкой. — Должен отметить, что все свое расследование он вел с явной предвзятостью в пользу этой… женщины, и мои находки, добыть которые оказалось не так уж трудно, это продемонстрируют.
— Что за чертовщина?… — прошептал Макгрей.
Пратт это услышал, и улыбка его расползлась еще шире. Он обратился к Катерине:
— Мадам, продажа разбавленного эля — ваш основной источник доходов, не так ли?
Она побагровела от злости.
— Я в жизни не разбавляла свой эль!
— О, разумеется, нет. Наверно, это проделки злых духов. — Он не спеша раскрыл папку. — Вы также выдаете денежные займы, верно? С грабительскими процентами. — Катерина едва заметно кивнула, прежде чем Пратт продолжил атаку. — А еще, насколько я понимаю, вы начисляете проценты на счета ваших клиентов.
— Ничто из этого не запрещено законом, — запинаясь, проговорила она. — В любом пабе так делают, когда клиенты долго не платят.
— Действительно не запрещено, — Пратт рассмеялся, а затем умолк, сделав деморализующе длинную паузу. — Мадам, — наконец произнес он, глядя в папку, — говорит ли вам что-нибудь имя Маккензи?
— Маккензи? — пробормотал Макгрей, нахмурившись пуще прежнего. — Пес Уилберга?
Катерина побледнела как смерть. Ее голос превратился в едва различимый шепот.
— Да.
Пратт довольно улыбнулся.
— Будьте добры, просветите присяжных.
Катерина сглотнула, ее туго стянутая грудь заходила ходуном, а лицо стало еще бледнее.
— Это… один из моих должников.
— Ваш главный должник, насколько мне известно. Полагаю, он задолжал вам около восьми сотен фунтов — и за выпивку, и в виде личных денежных займов. Это так?
— Д-да…
— О господи, — прошептал я, начиная понимать, к чему все это идет.
— Вы встречались с этим человеком? — спросил Пратт.
— Нет. Он присылал слуг за бочонками… Поначалу они исправно платили… но затем его слуги пропали. Самого господина я не видела.
Пратт в жизни так не походил на стервятника, как в тот момент.
— Конечно, не видели! — воскликнул он. — Потому что его не существует.
В зале поднялся шум, успокаивать который пришлось Норвелу, а Пратт насладился каждой секундой этого действа, прежде чем продолжил допрос.
— Некоторые ваши клиенты — из тех, что приходят к вам за элем, — слышали, что вы неоднократно отправляли этому должнику письма с угрозами.
Катерина попыталась ответить, но Пратт, повысив голос, вытянул три листа из папки и взмахнул ими у всех на виду:
— У меня в руках самые свежие из них! Отправлены в дом на Инверлит-Роу, что возле Ботанического сада. Известно ли вам, кто в действительности там живет?
— Боже… — в унисон прошептали мы с Макгреем.
— Вижу, что инспекторам известно, — сказал Пратт. — Это адрес покойной Леоноры Уилберг, которая жила в одном доме со своим дядей и истинным должником — Питером Уилбергом.
Катерина вскочила и заорала:
— Я не знала, что это выдуманное имя!
Некоторые в зале рассмеялись, многие ахнули. Отец закрыл рукой лицо, а Макгрей сжал кулаки.
— Женщина-то вроде вас? — спросил Пратт. — Чья работа заключается в том, чтобы все знать? Верится с большим трудом.
— Я под присягой. Я вам уже говорила!..
— Ведь было бы очень просто, — перебил ее Пратт, — отправить по этому адресу одного из ваших детин вроде того, что торгует здесь сегодня пирогами, и разузнать, кто там живет. Пасьянс у вас сложился бы куда раньше. Ложь мистера Уилберга была не столь уж хитрой. — Приближаясь к Катерине, он продолжал выстреливать обвинения, а бедная женщина вжималась в сиденье, будто слова его были пулями: — У этой волчицы был очевидный мотив. Она выяснила личность недобросовестного плательщика, поняла, что надежды получить свои деньги у нее нет, и поэтому спланировала быструю месть.
— Я не знала!..
— Все, что ей нужно было сделать, это взять нож, натереть его тем веществом, которое, как ей было заведомо известно, не смог бы определить судебный медик, — и где достать такое вещество, ей тоже, разумеется, известно, — и передать отравленный нож своей жертве, которая сама проделала бы всю работу. Ее обескураживающее равнодушие к жизням остальных посетителей сеанса только подтверждает гнусность ее натуры. Она весьма опасная женщина; исчадие подлых кочевников, которые прибыли в нашу страну и лишь осквернили собой земли Ее Величества. — Он воззрился на Катерину, по щекам которой обильно катились слезы ярости, и прошипел: — Мне больше нечего добавить.
Секунду в зале стояла растерянная тишина, пока до всех доходили его слова. Затем, нарастая, суд наполнил грохот оглушительных аплодисментов.
И на сей раз Норвел унимать толпу не стал.
34
Пока присяжные совещались, мы скрылись в комнате ожидания. Казалось, во всем здании стало темнее и прохладнее, и, пока мы ждали Катерину, сигара отца мерцала, словно светлячок.
Констебли привели ее, и, едва войдя в комнату, она бросилась к Макгрею в объятия. Она схватилась за его лацканы и дала волю рыданиями.
— Я не знала, Адольфус! Клянусь! Клянусь своей жизнью! — Вот теперь, в глубоком отчаянии, ее говор звучал вполне по-шотландски, и в то, что она родом из Дамфриса, поверить было куда проще.
Макгрей ласково обнял ее, как обнял бы свою пожилую тетушку. Она спрятала лицо у него на груди и зашлась неудержимым плачем.
— Да, — через некоторое время произнесла она, — иногда мне приходится запугивать тех, кто мне должен. Но ведь все так делают! Бывает, я посылаю одного-двух громил за своими деньжатами или письмо, в котором написано, что я переломаю им ноги, если мне не заплатят, но сами угрозы я никогда не претворяла в жизнь! Ни разу! Почти все платят после первого предупреждения!
— Ну все, все, — сказал Макгрей. — Откуда вам было знать.
Отец раскурил сигару, мрачно взирая на сокрушенную цыганку. Он мельком взглянул на меня и покачал головой. Слов тут и не требовалось.
Я протянул Катерине носовой платок, но она даже слез утереть не успела. В комнату вошел Макнейр.
— Присяжные готовы.
— Так быстро! — взвыл Макгрей.
— Я удивлен, что они вообще удосужились дойти до своей комнаты, — сказал отец, с явным недовольством затушив сигару. — Я удивлен, зачем я это снова зажег.
Мы молча отправились обратно в зал суда. Почти никто отсюда не выходил, явно уповая на быстрый вердикт.
Присяжные гуськом вошли в зал и заняли свои места с лицами, не предвещавшими ничего хорошего. Я опознал среди них председателя жюри — пузатого мужчину, который вошел последним с листочком в руках — на нем было записано совсем короткое предложение. Как только зал успокоился, он дрожащим голосом обратился к Норвелу.
— Ваша честь, мы вынесли вердикт обоим обвиняемым.
Норвел сел также с той же уверенностью, что и прежде, руки его удобно легли на подлокотники кресла, словно то было его троном.
— Огласите вердикт, — сказал он.
Мои глаза метнулись в сторону скамьи подсудимых. Пусть глаза у Катерины покраснели от слез, а косметика размазалась по всему лицу, она все равно выглядела куда достойнее Холта, ноги у которого тряслись, как рыбный студень.
Крепко сжимая документ в руках, председатель поднял его и зачитал:
— Мы признаем мистера Александра Холта… невиновным в любой из шести смертей в Морнингсайде.
Миссис Холт вскочила и возблагодарила Господа громкими воплями, но ближайший пристав немедленно усадил ее на место. Сам Холт, казалось, сдулся, как лопнувшая волынка, издав самый протяжный вздох облегчения, какой мне доводилось слышать. Я уже подумал, что он сейчас лишится чувств, но тут председатель снова заговорил.
— Мы тем не менее признаем его виновным в незаконном вторжении на территорию, огороженную полицией, и во вмешательстве в расследование инспекторов. Мы рекомендуем наказание в виде штрафа, а также тюремного заключения.
На это миссис Холт ответила бурей протестов. Норвел, всего лишь кивнув своим острым подбородком, приказал приставу вывести ее. Бедному констеблю пришлось обхватить женщину за талию и вынести ее из зала, а та так брыкалась и упиралась, что обе ее нижние юбки оказались у всех на виду. Холта, впрочем, вердикт, похоже, устроил — куда сильнее его обескуражило поведение жены.
Когда шум и гам улеглись, председатель прокашлялся. Он так сильно вцепился в бумагу с вердиктом, что едва не разорвал ее надвое.
— Что касается второй обвиняемой… — тут в зале наступила гробовая тишина. — В свете представленных здесь доказательств мисс Ана Катерина Драгня, — мужчина перевел дыхание, что едва ли заняло секунду, но всем нам эта крошечная пауза показалась вечностью, — признана виновной во всех убийствах.
Эхо его голоса угасло, и на миг зал, казалось, сковало льдом. Словно момент между молнией и громом — а через секунду зал взорвался восторженными воплями, улюлюканьем и канонадой вульгарнейших оскорблений. Норвел, к моему изумлению, даже не попытался загасить народный гнев. Он откинулся в кресле и сплел свои костлявые пальцы, словно наслаждаясь несмолкаемыми криками.
А я лишь содрогнулся от услышанного, потрясенный строгим, немилосердным вердиктом.
Что за мрачный, гадкий монстр скрывался в роде людском — с этой жаждой чужого позора и крови, происходившей лишь из толпы, но никогда из отдельной личности, — жестокий, безжалостный, бесчеловечный?
Макгрей рядом со мной был настолько взбешен, что не мог даже пошевелиться — каждая жила у него на шее натянулась до предела. Мне хотелось похлопать его по плечу, но я опасался, что даже от самого легкого прикосновения он взорвется, как бочка с порохом.
Судья Норвел наконец-то провыл призыв к тишине — в этот раз его раскатистый голос прозвучал еще мощнее. Наступившая тишина, однако, была не неподвижным ледяным безмолвием, воцарившимся миг назад, но возбужденным — люди в нетерпении ерзали и перешептывались.
— Благодарю господ присяжных за быстрое решение, — сказал Норвел. — Вердикт вынесен единодушно?
— Да, сэр.
— Что ж, тогда я вынесу столь же быстрый приговор.
Слушая его, все машинально встали с мест. Я ощутил, как кровь бросилась мне в голову, едва не выплеснувшись из ушей.
— Мисс Драгня, ваше преступление ошеломило всю страну. Вы разрушили несколько семей, сделали сиротами троих детей крайне достойного происхождения и убили одного из самых блестящих военных в новейшей истории Шотландии. Мне остается лишь назначить вам справедливое наказание. — Он подался вперед и уцепился рукой за край стола, словно хищная птица — когтями. — Засим мисс Ана Катерина Драгня приговаривается к смерти. Она будет доставлена обратно в тюрьму Кэлтон-хилл, где в назначенное время путем соответствующей процедуры будет предана казни через повешение, которая будет осуществлена палачом на виселице. Да помилует Бог вашу душу.
Катерина выслушала приговор, не шелохнувшись. Со своего места я видел лишь краешек ее лица, но этого было достаточно, чтобы заметить ее опустошенный вид. Плечи ее опустились еще ниже, углы рта сползли в гримасу печали, и она не мигая смотрела перед собой, лишенная всякой надежды.
И все же в облике ее не было смятения. Она встретила свою участь с мрачной, стоической отрешенностью.
Словно знала, что именно это и произойдет.
Часть 3. Наказания
35
Судьба гадалки решена
На следующий день эта история занимала первые полосы всех утренних газет, а также некоторых вечерних. Я отказался их читать и увидел этот огромный заголовок, когда отец развернул «Скотсмена» за завтраком, покачивая головой и все еще сокрушаясь о том, что ему следовало сказать в суде.
Вскоре за этим огласили и дату казни, и, как только мы с Макгреем ее узнали, то решили съездить к Катерине и лично сообщить ей новость.
Она стала первой женщиной за много лет, приговоренной к казни, поэтому к ней отнеслись с некоторым снисхождением. Ее перевели в камеру попросторнее, с зарешеченным окном, которое выходило на неровные склоны Трона Артура
[18], все еще укрытые пышным розовым вереском. Чуть дальше виднелись величественные очертания Замковой скалы: подножие холма было окутано утренней дымкой, и здания на нем будто парили в облаках. Такие роскошные виды не открывались даже из самых дорогих гостиниц на Парк-Лейн в Лондоне.
Катерине также позволили принимать посетителей, и, когда мы прибыли, Мэри уже укладывала ей волосы. Девушка улыбалась, вплетая белые ленты цыганке в косы, но губы ее дрожали, а глаза блестели, словно она была готова расплакаться.
Здесь царила такая безмятежность, что я почти позавидовал Катерине, которая сидела на краю кровати и изучала работу Мэри, глядясь в зеркальце. Увидев, что мы пришли, она даже улыбнулась.
— Какая она умница, правда же? Вот бы я раньше об этом знала!
Мэри больше не могла сдерживаться. Она скуксилась, закрыла рот рукой и, осев на койку, горько расплакалась.
Катерина приобняла ее.
— Хватит, хватит, деточка. Мы с тобой уже об этом говорили.
Вид осужденной на смерть женщины, столь нежно утешающей посетительницу, потрясал до глубины души.
Макгрей кашлянул.
— У нас… у нас есть новость.
Катерина кивнула и шепнула Мэри на ухо:
— Принесешь мне чаю, дорогая? Он бы мне очень помог.
Мэри утерла слезы — веснушки ее горели пуще прежнего — и, громко хлюпнув носом, встала.
— Да, конечно. Как вернусь, закончу с прической.
— Попроси Малкольма, стражника с длинным шрамом. Он хороший парень.
Проходя мимо нас, Мэри попыталась улыбнуться. Макгрей ласково погладил ее по плечу. Он и сам выглядел ненамного лучше, так что я принял удар на себя.
— Вам… назначили дату.
Вопреки стараниям Катерина не сдержалась и все же ахнула. Она вздернула подбородок и вперила в меня взгляд.
— Говори же.
Я сглотнул. Такие новости не часто сообщаешь.
— Закон требует, чтобы со дня приговора прошло три воскресенья, так что…
Ее зеленые глаза так сверлили мои, что я не смог договорить. Но она опустила взгляд и начала загибать пальцы, и лишь тогда я сумел произнести:
— Двадцать первого октября в восемь часов утра.
На миг повисла тишина — Катерина все еще считала. Я хотел было повторить дату, потому что она, видимо, меня не расслышала, но тут она подняла лицо. К нашему изумлению, на нем было написано довольство.
— Я уйду при убывающей Луне, — сказала она, с грустью глядя в окно. — Прекрасный момент, чтобы покинуть этот мир и обрести покой.
Некоторое время Катерина молчала, словно позабыв, что мы все еще здесь. Когда она перевела взгляд на нас, то уже умиротворенно улыбалась, как матери улыбаются детям, когда те строят крепости из палок от швабр и простыней.
— Я не хочу, чтобы вы себя винили, — сказала она. — Я предвидела, что так случится.
Макгрей чуть отступил назад.
— Вам, наверное, показалось, — бросил он, как всегда, упорствуя. — Вы сами сказали, что с оком у вас что-то не то.
Катерина глубоко вздохнула.
— Впервые я это увидела, когда вы везли меня из шерифского суда. Помните?
Я помнил. Ее лицо тогда окоченело, зеленые глаза не мигая смотрели на очертания Кэлтон-хилл, пока экипаж вез нас через мост. «Я видела свою смерть», — в тот раз прошептала она.
— Мне просто не понравилось то, что я увидела, — продолжила Катерина. Так же как и во время видения, она провела пальцем по линии воображаемой удавки. — У меня было время с этим свыкнуться. Все в порядке. Все это часть куда большей…
— Эу, перестаньте сейчас же! Я не стану сидеть сложа руки и не дам вам отправиться на виселицу. Даже если бы вы и в самом деле были виновны! — Макгрей сел рядом с ней, упрямство снова блеснуло в его глазах.
Катерина кивнула и взяла его за руку.
— Я знаю, что не дашь. Ты будешь со мной до самого конца. Это я тоже видела.
Макгрей сглотнул. Глаза его наполнились слезами, которые он часто смаргивал.
— Все хорошо, мой мальчик, — уверила Катерина, стиснув его ладонь. — Я смирилась. Я навожу порядок в делах. Джонни продаст салон для гадания, и денег будет достаточно, чтобы моему сыну хватало на учебу, пока он не вырастет. — Она подмигнула мне, слегка улыбнувшись. — Я хорошо считаю. Всегда хорошо считала. Я обсчитывала клиентов целых двадцать лет!
Я кивнул, непроизвольно улыбнувшись ей в ответ. Втайне я желал, чтобы мне достало хоть половины ее самообладания, и я сумел принять неизбежное, когда настанет мой час.
* * *
Макгрей же проявлял все, что угодно, кроме смирения. Он хотел немедленно подать апелляцию, но отец его отговорил — апелляцию, не подкрепленную новыми доказательствами, скорее всего отклонят. Отец посоветовал нам продолжать расследование еще две недели и подать апелляцию только в том случае, если по истечении этого времени мы так ничего и не найдем.
В следующие несколько дней от Девятипалого не было ни слуха ни духа. Он забрал все документы домой и работал у себя. Джоан, которая частенько забегала ко мне с жарким и пирогами, сообщала, что Макгрей все время проводит, запершись в своей библиотеке: читает, пьет и что-то бормочет себе под нос, а компанию ему в этом составляют только псы.
Я мог бы к нему зайти, но компаньон из меня был так себе. Настроение у меня было не лучше, и, когда напряжение из-за суда отступило, на меня вновь нахлынули кошмары, тягостные воспоминания и непредсказуемые наплывы тревоги.
Присутствие отца, сварливого, как медведь с занозой, не способствовало поднятию духа. Он почти тридцать лет не проигрывал дел (со времен иска против торговца из «Абер-чертов-дина») и бесконечно ныл о том, какие мерзкие слухи расползутся по Лондону: пожилого мистера Фрея, дряхлеющего адвоката, разделали под орех — и не кто иные, как шотландцы! Опять!
К счастью, его ненависть к Шотландии была куда сильнее страха перед злонамеренными светскими сплетнями, и вскоре он собрался в дорогу.
Утром в день его отъезда я удалился в кабинет и попытался занять себя чтением, но это оказалось невыполнимой задачей. Отец выкрикивал указания грузчикам, которые выносили его багаж, и бедному Лейтону пришлось бегать то вверх, то вниз по лестнице, исполняя его запоздалые требования.
Когда переполох немного поутих, мистер Фрей-старший вошел ко мне, взбудораженный и укутанный в свое самое толстое и мохнатое пальто. Когда он сел напротив меня, к нам подошел Лейтон.
— По-твоему, я должен прыгнуть в поезд, не пригубив ни капли? — рявкнул отец. — Принеси мне бренди. Сейчас же! И фляжку в дорогу.
Лейтон вернулся через минуту — с подносом, на котором стояли графин, два стакана и маленькая серебряная фляжка. Отец сгреб последнюю.
— О, ты просто совершеннейший идиот. Дорога занимает восемь проклятых часов! Думаешь, этого хватит?
— Сэр, я — я боюсь, у нас нет фляжки побо…
— Так почему же ты не бежишь со всех ног в лавку, пока мы тут беседуем? Мне через пятнадцать минут уезжать, безмозглый ты дурак!
Он все же спрятал фляжку в нагрудный карман, наблюдая, как Лейтон умчался прочь.
— Ах, люблю, когда они сбиваются с ног. Почти так же весело, как мучить Кэтрин. — Произнеся это, он подмигнул мне и наполнил оба стакана — и то, и другое было совершенно не в его манере.
Он откинулся назад, смакуя напиток, а я притворился, что читаю. Я видел, что он готовится произнести монолог, слушать который мне совсем не хотелось. Через некоторое время я поднял на него взгляд и обнаружил, что он смотрит в окно. Снаружи моросило, небо было тусклым и серым.
— Прости, Иэн, — сказал он. — Я подвел тебя.
Я захлопнул книгу и нетерпеливо вздохнул.
— Ты сделал, что мог. Дело было безнадежное.
Отец покачал головой.
— Когда-то безнадежные дела были моим коньком… Может, поэтому мне так и хотелось тебе помочь. Конечно, я жаждал сбежать из Лондона и от свадебного сумасшествия, но и помочь тебе я тоже хотел.
Я усмехнулся.
— Я твое новое безнадежное дело.
— Само собой разумеется! Такое чувство, будто ты все усилия приложил именно ради этого. Все эти бессмысленные поездки, все эти твои задания… Они никогда не принесут тебе богатства и вряд ли, ох как вряд ли принесут тебе славу. Более того, они только будут делать тебя все более и более несчастным, если станешь продолжать в том же духе. Если, конечно, тебя не ждет безвременная кончина, как того старого ящера Мориса.
— Отец, ты к чему-то клонишь?
— Мы с Лоуренсом вступили в адвокатскую палату ради денег и престижа. Элджи тоже охоч до оваций, он бы уже давно забросил музыку, не найми его тот тип Стокер в свой Лицей. Оливер — пфф! Он просто прохлаждается и ест. Но ты, Иэн… — Ему пришлось сделать большой глоток, чтобы продолжить. — В тебе есть такой… отчаянный напор. Работа инспектора значит для тебя все. Всегда значила. Ты всегда отдаешь ей все свои силы, ты всегда бросаешься с головой во все эти глупые малозначимые дела, даже если ради этого тебе приходится рвать жилы и почти ничего не получать взамен — чего я не могу сказать ни о ком из твоих братьев. Или о себе. Хотел бы я знать, каково это — иметь такую жажду жизни. Иногда… — Ему понадобился еще глоток. — Иногда я тебе завидую.
Произнося это, он старался не встречаться со мной взглядом, и, должен признаться, мне было столь же не по себе, поэтому я тоже обратился к спиртному. Склонившись над подносом, я увидел свое отражение в полированном серебре — осоловелый, бледный, со слегка искривленным носом в том месте, где он однажды был сломан, — и когда я взял свой напиток, то заметил шрамы на руке, где она была обожжена… дважды.
Я горько улыбнулся.
— Ты видишь только романтичную сторону этой работы.
Отец забулькал, и вскоре эти звуки превратились в неудержимый хохот, слишком заразительный, чтобы к нему не присоединиться. Я ухмыльнулся, когда мы чокнулись стаканами, и выпил за свое бесславие.
— Я сочувствую тебе насчет дяди Мориса, — сказал отец. — Он был безответственным слабаком, но я знаю, как много он для тебя значил.
Я вздохнул, и по неведомой причине слова сами скатились у меня с языка:
— Мне все еще снится та ночь.
Отец молчал, и я уперся взглядом в золотистый бренди. Когда я поднял глаза, отец снова смотрел в окно — или, скорее, в никуда.
— Мне все еще снится твоя мать, — прошептал он. — Она открыла мой Великий парад.
— Твой что?
Отец улыбнулся.
— Никогда не слышал об этом от деда? Когда его старые друзья начали умирать, он назвал это Великим парадом. Говорил, что в нем не хочешь быть ни первым, ни последним.