Предложение Френни занимает все мои мысли до конца дня. Но я размышляю не об этом. Я не ищу причины вернуться, я ищу предлоги, чтобы не возвращаться. Я чувствую вину, от которой так и не смогла избавиться за пятнадцать лет, и привычную тревогу. Все это продолжает вертеться у меня в голове во время ужина с Марком в его бистро.

– Поезжай, – говорит он, ставя передо мной тарелку с рататуем.

Это мое любимое блюдо. Оно источает аромат помидоров и трав Прованса. В обычной ситуации я бы не тратила ни мгновения. Но предложение Френни испортило мне аппетит. Марк чувствует это и ставит рядом с тарелкой большой бокал, почти до краев наполненный пино нуар.

– Я думаю, поездка пойдет тебе на пользу.

– А вот мой психотерапевт с тобой бы не согласился.

– Не думаю. Это же типичная ситуация, когда надо закрыть гештальт.

Видит бог, это мне необходимо. В течение полугода все девочки были официально похоронены – каждая в тот момент, когда семья наконец оставляла последнюю надежду. Сначала Эллисон. Все было очень пафосно. Натали, как всегда, посередине, тихие семейные похороны. Вивиан шла последней. Я была там, холодным январским утром. Родители мне запретили, но я все равно пошла, прогуляв школу. Я забилась в церковь, спрятавшись подальше от плачущих родителей Вивиан. На службе было столько сенаторов и конгрессменов, что у меня возникло чувство, будто я смотрю государственный телеканал.

Мне не помогло. Я прочитала о службах Эллисон и Натали в интернете, но и это не ничего не дало. Ведь был шанс, что они остались живы. Мне было все равно, что штат Нью-Йорк официально признал их мертвыми спустя три года. Но их тел не нашли, поэтому мы точно не знали, что с ними произошло.

– Думаю, дело не в этом, – говорю я.

– Так в чем дело, Эм?

– В лагере «Соловей» бесследно исчезли три человека. Ясно?

– Ясно, – отвечает Марк. – Но я чувствую, что ты что-то недоговариваешь.

– Ну ладно, ладно, – я испускаю тяжелый вздох прямо в тарелку, и стол заволакивает паром. – За последние полгода я ничего не написала.

Марк пораженно смотрит на меня, будто не верит сказанному:

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Значит, ты зашла в тупик.

– Хуже.

Я рассказываю ему все. Говорю, что могу писать только девочек. Что отказываюсь терять их в битве с лесом и диким плющом. Что я смотрю на белый холст день за днем и пытаюсь создать что-то еще.

– Ну хорошо, ты помешалась на этой теме.

– Именно, – отзываюсь я и делаю большой глоток из бокала с вином.

– Не хочу показаться бесчувственным. И обесценивать твои эмоции не хочу. Я понимаю, твои ощущения – это твои ощущения. Я не понимаю другого. Почему спустя пятнадцать лет тебя преследует случившееся в лагере? Ты же толком и не знала этих девочек.

Мой психотерапевт говорит то же самое. Да и как будто я не в курсе, что очень странно фиксироваться на событиях пятнадцатилетней давности. Я была знакома с ними всего две недели.

– Мы дружили. Мне плохо от того, что с ними случилось.

– Тебе плохо, или ты чувствуешь себя виноватой?

– И то, и то.

Я последняя видела их. Я могла остановить их, сказать, чтобы они не ходили туда, куда собрались, чтобы они не делали этого. Я могла доложить Френни или вожатой сразу после того, как они ушли. А я пошла спать. Я до сих пор помню слова Вивиан, они звучат у меня в голове.

«Ты еще слишком мала для этого, Эм».

– И ты боишься, что почувствуешь себя еще хуже, если примешь предложение Френни.

Вместо ответа я тянусь за бокалом, и в вине возникает мое трепещущее отражение. Я утыкаюсь в себя взглядом, пораженная. Неужели я и правда кажусь настолько грустной? Должно быть, да. Марк смягчается и говорит:

– Это естественно. Твои друзья погибли.

– Исчезли.

– Но они мертвы, Эмма. Ты же знаешь это? Самое худшее уже произошло.

– Есть кое-что похуже смерти.

– И что это?

– Неведение, – отзываюсь я. – Именно поэтому я рисую девочек. Но я больше не могу. Мне нужно жить дальше.

У меня есть еще несколько секретов. Марк знает основное, но многие детали я от него скрыла. Подробности о том, что происходило в лагере. То, что случилось после. Причину, по которой я всегда ношу браслет с птичками, стучащими друг о друга, если я двигаю рукой. Я не могу произнести все это вслух, потому что не хочу встречаться лицом к лицу с правдой.

Наверное, кто-то скажет, что я вру Марку. И всем остальным. Но после двух недель в лагере «Соловей» я поклялась никогда больше не лгать.

Я использую совершенно другую тактику. Я недоговариваю.

– Тем более стоит поехать. – Марк тянется ко мне и сжимает мои руки в своих.

Его ладони покрыты мозолями, а пальцы исчерчены шрамами. Так выглядят руки человека, который всю жизнь проработал поваром.

– Возможно, именно там ты поймешь, как начать писать что-то еще. Ты же знаешь, что иногда нужно пройти по всем кругам ада, чтобы выбраться наружу.



После ужина я возвращаюсь в лофт и стою перед пустым холстом. Его белизна расстраивает меня вот уже несколько недель. На холсте пустота, призывающая меня ее заполнить.

Я беру старую грязную палитру. Смешиваю краску, окунаю кончик кисти и заставляю себя нарисовать хоть что-нибудь. Что угодно, но не девочек. Я прикасаюсь к холсту. Ворсинки оставляют след.

Я отхожу на шаг назад и смотрю на мазок. Он желтый и слегка закругленный, похож на расплющенную букву S. Я понимаю, что это изгиб волос Вивиан, они развеваются по ветру, потому что она бежит. Ошибиться невозможно.

Я хватаю тряпку, пропахшую терпентином, и вытираю желтую краску до тех пор, пока от нее не остается лишь неясное пятно. Из моих глаз текут слезы. За последние месяцы я написала пятно.

Это просто жалко. Я жалкая.

Я вытираю глаза и замечаю что-то краем глаза. Окно. Движение. Вспышка.

Светлые волосы. Бледная кожа.

Вивиан.

Я вскрикиваю и роняю тряпку, хватаюсь за браслет пальцами правой руки, прокручиваю его, и птички отправляются в полет. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Вивиан.

Это не она.

Это мое отражение в темном окне. Я выгляжу напуганной, слабой и забитой.

Я потрясена. Потрясена, потому что девочки никогда не покидают моих мыслей и моих картин, несмотря на то что смысла в этом нет никакого. Спустя пятнадцать лет у меня все та же информация. После исчезновения девочек я всем сделала хуже: Френни, ее семье, себе самой.

Я наконец-то могу все изменить. Даже малейшая зацепка мне поможет. Она не отпустит мне грехи, но я наконец смогу с ними жить.

Я отворачиваюсь от окна, беру телефон и набираю номер, напечатанный на элегантной визитке Френни. Попадаю на автоответчик. Лотти предлагает мне оставить сообщение.

– Это Эмма Дэвис. Я подумала над предложением Френни провести лето в лагере «Соловей». – Я делаю паузу, не веря, что произнесу вслух следующую фразу. – Я согласна.

Я сбрасываю, чтобы не передумать. И мне все равно хочется позвонить и отказаться. Я вожу пальцем по экрану, но звоню Марку.

– Я еду в лагерь.

– Рад, что сумел тебя уговорить. Закрыть гештальт – неплохая задача, Эм.

– Я хочу их найти.

Марк молчит. Я представляю, как он несколько раз моргает и запускает руку в волосы. Он всегда так делает, когда растерян.

– Я знаю, что сам говорил, что ты должна поехать, но вот это не лучшая мысль.

– Именно поэтому я еду.

– Послушай, давай мыслить логически. Что ты собираешься найти?

– Не знаю. Наверное, ничего.

Уж конечно я не найду Вивиан, Натали и Эллисон. Они буквально исчезли без следа, поэтому я даже не знаю, где начинать искать. Кроме того, территория просто огромна. Да, сам лагерь небольшой, но его окружают земли Харрисов. Шестнадцать квадратных километров лесов. Пятнадцать лет назад девочек искали сотни людей. Мне нечего противопоставить этому числу, я их не найду.

– Но вдруг они что-то оставили? Вещь, намек? Чтобы можно было понять, куда они собираются и зачем.

– Даже если и так. Их все равно не вернешь.

– Я понимаю.

– А у меня еще вопрос. Зачем тебе все это?

Я молчу, думая, как объяснить необъяснимое. Это непросто, ведь Марк не знает полной версии событий.

– Ты когда-нибудь жалел о поступке неделями и годами?

– Конечно, – отвечает Марк. – Я думаю, все сожалеют о чем-то.

– Я сожалею о произошедшем. Пятнадцать лет я ждала намека. Подсказки. Объяснения, что с ними случилось. Теперь я могу поехать туда сама и найти ответы. Если я откажусь от этого предложения, я буду сожалеть и о нем.

Марк вздыхает. Это значит, что я его убедила.

– Пообещай не делать глупостей, – говорит он.

– Например?

– Ну, например, не рискуй понапрасну.

– Это летний лагерь. Я не внедряюсь в мафию. Я поеду туда, осмотрюсь, задам пару вопросов. И возможно, спустя полтора месяца узнаю, что с ними случилось. Даже если нет, мне нужно туда поехать. Я хочу писать что-то новое. Ты сам сказал, что иногда нужно пройти все круги ада.

– Хорошо, – снова вздыхает Марк. – Планируй поездку. Найди ответы. Возвращайся и пиши.

Мы прощаемся, и я бросаю взгляд на свою первую картину, на которой Вивиан, Натали и Эллисон еще видны. Я подхожу поближе, смотрю на волосы и платья.

Ветка скрывает их глаза, но я знаю, что они смотрят на меня. Они все это время знали, что я вернусь в лагерь. Мне трудно понять, что они хотят мне сказать. Мне нужно ехать? Или они умоляют меня остаться?



Пятнадцать лет назад

– Солнышко, вставай.

На часах было восемь утра. В комнату вошла мать. Ее глаза блестели от первой за день «Кровавой Мэри», а губы скривились в улыбку. Я знала ее и называла про себя «ухмылка матери года». Так мать улыбалась, когда собиралась сделать что-то важное. Я же принималась нервничать. Дело в том, что ее добрые намерения далеко не всегда приводили к чему-то хорошему. В то утро я свернулась клубком и приготовилась общаться с матерью.

– Ты готова?

– К чему?

Мать уставилась на меня и поправила воротник платья:

– К лагерю, конечно.

– Какому лагерю?

– Летнему.

Она выделила это слово, и я поняла, что уеду надолго.

Я села на кровати и откинула одеяло:

– Ты не говорила мне про лагерь.

– Говорила, Эмма. Несколько недель назад. Мы с тетей Джули туда ездили. Только не говори, что забыла!

– Я не забыла.

Я бы точно запомнила такие прекрасные новости, означавшие, что я не увижу друзей до конца лета. Похоже, мать только собиралась сказать мне, а в ее мире намерение приравнивалось к действию. Но я все равно чувствовала, что попала в ловушку. Я вдруг вспомнила те случаи, когда родители сдают своих детей-наркоманов в лечебницу.

– Я повторяю. Где твой чемодан? Нам выезжать через час!

– Час?

У меня даже живот подвело. Все летние планы накрылись. Никакого безделья вместе с Хизер и Мариссой. Никаких тайных незапланированных побегов на Кони-Айленд на электричке. Никакого флирта с Ноланом Каннингемом, живущим по соседству. Он, конечно, не такой крутой, как Джастин Тимберлейк, но вообще-то очень ничего. Да и к тому же он стал обращать на меня внимание. Какое счастье, что я больше не ношу брекеты.

– Куда мы едем?

– В лагерь «Соловей».

Лагерь богатых сучек. Сюрприз на сюрпризе.

Но это многое меняло.

Я два года просила родителей послать меня туда, и мне отказывали. И вот теперь, потеряв надежду, я вдруг получила желаемое. Через час. Понятно, зачем тут улыбка матери года. Кстати, по праву.

Но я все равно не стала показывать, что ужасно довольна. Это подбодрило бы ее, и мы бы снова начали наверстывать упущенное. Чаепитие в отеле «Плаза». Шопинг в «Закс». Что угодно, чтобы заглушить ее стыд оттого, что первые двенадцать лет моей жизни я была ей неинтересна.

– Я не поеду, – сказала я, натягивая на себя одеяло.

Мать проигнорировала мои слова и принялась рыться в моем шкафу:

– Тебе там понравится. Ты на всю жизнь запомнишь это лето.

Я задрожала. Лагерь «Соловей». Полтора месяца плавания, чтения и походов. Полтора месяца вне этой дурацкой квартиры. Я не буду видеть безразличие матери, не буду смотреть, как отец закатывает глаза, когда она наливает себе третий бокал шардоне. Хизер и Марисса обзавидуются! И еще обидятся для вида.

– Ну-ну, – фыркнула я. – Я не хочу, но меня ведь никто спрашивает.

Это была ложь.

Моя первая ложь в то лживое лето.

4

Дорога до лагеря «Соловей» занимает большую часть дня. Почти пять часов, если считать по зонам отдыха. Основная часть пути проходит в северном направлении по шоссе I-87, всегда забитом грузовиками.

Длина пути подзабылась. В первый раз я сидела сзади и слушала, как родители ссорятся. Они пытались выяснить, почему я не знаю про лагерь и кто из них забыл мне сказать. В этот раз я снова сижу сзади, вот только частный водитель не произносит ни слова. Но я все равно нервничаю. В моей груди будто бабочка трепещет. Пятнадцать лет назад я не знала, на что похож лагерь.

Сейчас я в курсе деталей.

Я знаю, кого увижу.

Предыдущую пару месяцев я была ужасно занята, у меня не было времени нервничать. Я подавала заявку на отпуск в рекламном агентстве и подыскивала жильца в лофт. Отпуск одобрили, а в качестве жильца я нашла знакомую художницу. Она пишет наркоманские звездные пейзажи при помощи воска, который плавит в раскаленных алюминиевых чанах. Я видела ее за работой: каждый чан булькает, как ведьмин котел. Надеюсь, она не спалит квартиру.

Каждую неделю я получала письма от Лотти с деталями моего проживания. В первое лето вновь открывшийся лагерь примет пятьдесят пять девочек, пять вожатых и пять преподавателей из числа выпускников. Коттеджи по-прежнему не оборудованы электричеством. Лагерь предупреждал об угрозе вируса Зика и лихорадки Западного Нила, а также других заболеваниях, переносимых комарами. Мне нужно было подготовиться.

Я ответственно подошла к делу. Когда мне было тринадцать, нежданные новости о поездке задержали нас на несколько часов. Мы искали чемодан (он оказался в кладовке за пылесосом), паковали вещи и совершенно не понимали, что брать с собой. Мне даже пришлось ехать в магазин, чтобы докупить нужные вещи. На этот раз я подготовилась куда лучше. Я зашла в секцию спортивных товаров и стала хватать вещи с такой скоростью, будто была героиней романтической комедии, и эту сцену специально так смонтировали. Мне удалось купить почти все предметы первой необходимости. Несколько пар шорт. Плотные носки. Крепкие походные ботинки. Фонарик с веревкой для запястья. Конечно, я не удержалась и взяла водонепроницаемый чехол для айфона, который с трудом на него налезает, поэтому в полезности этой покупки я сомневаюсь.

Ах да, родители. Я знала, что, несмотря на отношение ко мне, им не понравится, что я возвращаюсь в лагерь «Соловей». Об этом я не сказала им ни слова. Просто позвонила и сообщила, что уеду на полтора месяца. В случае чего они могут связаться с Марком. Отец, кажется, слушал вполуха, мать пожелала мне «чудесно провести время». Ее слова были трудно различимы, видимо, я позвонила в коктейльный час.

Я все сделала, и теперь мне оставалось перебирать вещи, чтобы успокоить растущую тревогу. Вот карта Полуночного озера и окрестностей. Вот вид со спутника, спасибо «Картам Гугл». Вот пачка старых статей про исчезновение девочек. Часть я взяла в библиотеке, часть распечатала из интернета. Я даже захватила старый детектив про Нэнси Дрю «Тайна бунгало» с заломанными страничками – для вдохновения.

Для начала я рассмотрела карту и вид со спутника. Сверху озеро напоминает гигантскую перевернутую запятую. Три километра в длину, ширина колеблется от километра до пятисот метров. Самая узкая часть находится на востоке, около дамбы, с помощью которой Бьюканан Харрис создал озеро с ударом полночи. Озеро несет свои волны на запад, обрамляя подножье горы и заполняя бывшую долину.

Лагерь «Соловей» расположен немного южнее, прямо в центре изгиба озера. На карте он выглядит маленьким черным квадратиком без подписи. Будто пятнадцать лет бездействия уничтожили его личность.

Вид со спутника, который библиотечный принтер раскрасил зернистыми зелеными цветами, более детализирован. Тут лагерь – прямоугольник ярко-зеленого оттенка, усыпанный коричневыми точками зданий. Особняк хорошо просматривается, даже душевые и коттеджи отлично различимы. Я вижу пристань и две белые точки моторных лодок, прикованные к ней. Серая нитка дороги ведет на юг и соединяет лагерь с шоссе через три километра.

Одна из теорий по поводу исчезновения девочек гласит, что они вышли на шоссе и поймали машину. До Канады. До Новой Англии. До безымянных могил – если им попался маньяк за рулем фуры.

Однако не удалось обнаружить никого, кто видел бы трех девочек на обочине шоссе. Даже после того как их про исчезновение рассказали по государственному телевидению. Никто не признался, что подвозил их, даже анонимно. Их ДНК не была найдена во время последующих арестов. Кроме того, все их вещи остались в деревянных ящиках. Одежда, наличные, яркие телефоны «Нокиа» – по словам моих родителей, я была слишком мала и безответственна, чтобы с таким ходить.

Я не думаю, что они собирались далеко. И уж точно – не навсегда.

Я убираю карту и беру вырезки из газет и распечатанные статьи из интернета. Новой информации нет. Детали исчезновения расплывчаты, как и пятнадцать лет назад. Вивиан, Натали и Эллисон исчезли ранним утром пятого июля. Об их пропаже заявила ваша покорная слуга около шести утра. В то утро был объявлен поиск на территории лагеря. Он не дал ровным счетом ничего. Днем директор лагеря Франческа Харрис-Уайт связалась с полицией штата Нью-Йорк, и начались официальные поиски. Родители девочек имели связи (особенно отец Вивиан), поэтому вскоре к полиции присоединились ФБР и Секретная служба США. Леса прочесывали поисковые партии федеральных агентов, полицейских и добровольцев. Собакам-ищейкам дали понюхать вещи девочек. Они взяли след и стали ходить вокруг лагеря. Следов, ведущих в лес, не нашли. На ветках не осталось прядей волос.

Другая группа отправилась к воде, хотя озеро будто пыталось им помешать. Оно было слишком глубокое, чтобы прочесать его сетями. В нем лежали упавшие деревья, камни и другие останки той эпохи, когда оно еще было равниной. Нырять оказалось опасно. Спасатели пересекали его на полицейских лодках, зная, что спасать некого. Если девочки оказались в озере, найдутся только трупы. Отряд вернулся с пустыми руками.

От девочек осталась только толстовка.

Она принадлежала Вивиан. На белом фоне оранжевыми буквами было написано «ПРИНСТОН». Я видела, что Вивиан надевала ее на посиделки у костра за несколько ночей до случившегося. Именно поэтому я узнала ее.

Толстовку нашли на следующее утро после исчезновения. Она лежала в лесу в трех километрах на противоположном от лагеря берегу. Доброволец, совершивший находку, – местный пенсионер, дедушка с шестью внуками, которому не имело смысла врать. Он сказал, что толстовка была сложена квадратиком, как на витринах магазинов «Гэп». Лабораторный анализ нашел следы ДНК Вивиан. Однако на толстовке не было дыр или следов крови, по которым можно было предположить, что на девочку напали. Толстовку бросили – очевидно, сама Вивиан по дороге к своей судьбе.

Тут есть загвоздка. Когда Вивиан выходила из коттеджа, на ней была другая одежда.

Меня много раз спрашивали, уверена ли я, что она не захватила толстовку с собой, не набросила ее на плечи в принстонской манере или не повязала на пояс.

Не набросила.

Уверена.

И все-таки власти посчитали толстовку маячком и отправились на холмы. Поиски на озере были прекращены. Все силы оттянули в лес, но результатов не было. Никто не понимал, зачем девочки ушли на несколько километров от лагеря. Да и само исчезновение было нелогичным. Оно противоречило всем рациональным и разумным доводам.

В качестве подозреваемого рассматривали старшего сына Френни, Тео Харрис-Уайта. Из этого ничего не вышло. На толстовке Вивиан не было следов его ДНК. В его вещах не нашли ничего подозрительного. У него даже алиби имелось – он провел всю ночь с Четом, обучая того играть в шахматы. Поскольку улик не было, обвинений Тео не предъявили. Вследствие этого его и не признавали официально невиновным. Даже сейчас поиск его имени в «Гугле» ведет на сайты о преступлениях, где написано, что он убил девочек и ему все сошло с рук.

Поиски не закончились, но добровольцы потеряли запал. Отряды работали еще несколько недель, и с каждым днем их численность падала. Тема исчезла из новостей, журналисты заинтересовались другими историями.

На их место пришли темные догадки. Их и сейчас можно найти в страшных уголках «Реддита» и сайтов поклонников теорий заговора. Кто-то говорит, что их убил безумец, живущий в лесу. Кто-то считает, что их похитили люди или пришельцы (точка зрения меняется от сайта к сайту). Кто-то настаивает на мистике и ужасах. Ведьмы. Оборотни. Спонтанная дезинтеграция на клеточном уровне.

Даже выпускники лагеря не могут удержаться от сплетен. Об этом я узнаю, когда открываю Фейсбук на телефоне и наконец-то включаю оповещения от той самой группы. Я сразу вижу пост, сделанный Кейси Андерсон, невысокой рыжей вожатой, с которой я познакомилась в первое же утро. Именно она первой попыталась связаться со мной несколько лет назад. Кейси мне очень нравилась, но и ее запрос я проигнорировала. Сейчас я смотрю на фотографию коттеджей. Позади блестит Полуночное озеро.

«Я снова здесь. Лагерь ни капельки не изменился».

У картинки пятьдесят лайков и несколько комментариев.

Эрика Хэммонд: Отличного лета!

Лена Галлахер: Ооооо. Ностальгия.

Фелиция Веллингтон: Не могу поверить, что ты туда поехала. Я бы и за миллион от Френни не согласилась.

Кейси Андерсон: Наверное, Френни именно поэтому тебя не пригласила.

Мэгги Коллинс: Точняк. Это место всегда меня пугало.

Хоуп Левин Смит: Я согласна с Фелицией. Это очень плохая, ужасная идея.

Кейси Андерсон: Почему?

Хоуп Левин Смит: Да потому что с этим местом и этим озером что-то нечисто. Все мы слышали легенду. Все мы знаем, что в ней есть доля истины.

Лена Галлахер: ОМГ! Легенда! Я еще тогда ее ужасно боялась.

Хоуп Левин Смит: Ну и правильно.

Кейси Андерсон: Да вы с ума посходили все?

Хоуп Левин Смит: Кейси, ты сама больше всех носилась с легендой! Ты не можешь отказаться от своих слов, раз уж снова туда поехала.

Фелиция Веллингтон: Давайте не будем забывать. Все мы знаем, что с Вив, Элли и Натали не несчастный случай приключился. Ты сама так говорила.

Брук Тиффани Сампл: А кто еще туда едет в этот раз?

Кейси Андерсон: Не поверишь, но я, Бекка Шонфельд и Эмма Дэвис.

Брук Тиффани Сампл: Эмма?! Ни хрена себе!

Мэгги Коллинс: После всего, что она натворила с Тео?

Хоуп Левин Смит: Вау.

Лена Галлахер: Гм, это интересно.

Фелиция Веллингтон: Интересно, как это случилось. Кейси, не поворачивайся к ней спиной, лол.

Кейси Андерсон: Не груби. Я хочу ее увидеть.

Эрика Хэммонд: А кто такая Эмма Дэвис?



Я закрываю Фейсбук и отключаю телефон. Я понимаю, что просто не вынесу очередной порции сплетен и безумных теорий. Из комментаторов я помню только Кейси. И да, я не слышала историй о проклятье озера. Это чушь собачья.

Лишь один комментарий правдив. Судьба Вивиан, Натали и Эллисон не результат несчастного случая.

Виновата я.

Да, никто не знает, что с ними случилось, но я уверена в своей вине.

5

Я выпрямляюсь, когда на горизонте появляются пики Адирондака. Их вид заставляет мое сердце биться чуть сильнее. Я пытаюсь игнорировать этот фоновый шум. Водитель сворачивает с шоссе и объявляет:

– Мы почти на месте, мисс Дэвис.

И я сразу начинаю волноваться сильнее. Машина едет по гравию, по обеим сторонам дороги тянется лес, который с каждым метром становится все гуще и мрачнее. Вперед тянутся темные ветки, иногда они переплетаются друг с другом. Огромные сосны заслоняют солнце. На земле растут побеги, колючки, валяется листва. Я понимаю, что пейзаж похож на одну из моих картин.

Вскоре мы добираемся до кованых ворот. Это единственный путь в лагерь «Соловей». Они распахнуты настежь, словно приглашают внутрь. Однако сама обстановка, скорее, выглядит угрожающе. Дорогу обрамляют метровые каменные стены, углубляющиеся в лес. Кованая арка над дорогой создает ощущение, будто ты въезжаешь на кладбище.

Лагерь показывает себя не сразу. Я вижу разные детали, словно поставленные на место сценографом. Все они – наследство той эпохи, когда территория принадлежала только Харрисам. Здание ремесел и искусств раньше было конюшней. Оно выкрашено в белый цвет и напоминает пряничный домик. Прямо перед ним расположена клумба с крокусами и тигровыми лилиями. Дальше я вижу столовую, бывший сарай для сена. Она не такая красивая, но отлично служит своей цели. Боковая дверь отъезжает, и рабочие заносят ящики с едой, приехавшей на грузовике.

Справа от меня за деревьями спрятались коттеджи. Я вижу кусочки крыш, покрытые мхом, и фрагменты сосновой обшивки. Внутрь заселяются девочки. Голые ноги, стройные руки, блестящие волосы.

На первый взгляд лагерь совсем не изменился, и это очень странное чувство. Мне кажется, что я отправилась в прошлое и одной ногой нахожусь там. Однако что-то не так. Во всем чувствуется запущенность, паутиной пробравшаяся в каждый уголок. Я замечаю все новые отличия. Теннисный корт и стрельбище совсем запустели. Корт пробит колючками. Трава на стрельбище выросла по колено. Вдали гниют вязанки сена, на которых раньше стояли мишени.

На крыше почти безупречного здания ремесел и искусств сидит мужчина и приколачивает черепицу. Мы проезжаем мимо. Он опускает молоток и смотрит на меня. Я пялюсь в ответ и вдруг узнаю его. Помню, что он шатался по лагерю и все чинил. Тогда он был моложе и красивее. Вечно ходил напряженный, мрачный и загадочный. Кого-то это пугало, кому-то – нравилось.

– А я бы подержалась за его инструмент, – сказала за обедом Вивиан, и мы все закатили глаза.

Я машу ему рукой. Узнает ли он меня? Мужчина снова смотрит на черепицу и колотит дальше.

К тому времени машина добирается до круга перед Особняком, вторым домом Френни. Ей, конечно, повезло, у большинства людей такого количества домов просто нет. Особняк служит своей цели с тех самых пор, как был построен ее дедушкой на берегу рукотворного озера. Летний дом для семьи, выбравшей природу, а не Ньюпорт. Особняк выглядит, как и все старые постройки, – мрачно и величественно. Я думаю о том, сколько всего ему довелось пережить: его не пощадили годы, бури и секреты.

– Мы приехали, – говорит водитель, останавливая машину у красной двери. – Я достану вещи из багажника.

Я выхожу из машины. У меня затекли ноги и болит спина. Делаю вдох и понимаю, что забыла, как пахнет свежий воздух – чистотой и соснами. Ароматы города совсем другие. Я немедленно вспоминаю забытые моменты. Мы гуляли по лесу с Вивиан, я сидела в одиночестве на берегу озера, опустив ноги в воду, не наблюдая ни за чем в особенности и созерцая все сразу. Аромат манит меня, зовет вперед. И я начинаю шагать – сама не знаю куда.

– Сейчас вернусь, мне надо размяться, – говорю я водителю.

Тот достает мой чемодан и ящик принадлежностей для рисования.

Я иду вокруг Особняка на травянистый склон. И вижу, что свежий воздух привел меня к Полуночному озеру.

Оно больше, чем мне помнилось. В моей памяти оно стало подобно пруду в Центральном парке – нечто заключенное в границы, подвластное человеку. На самом деле оно просто громадное. Оно блестит, притягивает к себе внимание и главенствует в этом пейзаже. Деревья на берегу клонятся к нему, опуская ветви над водой.

Я иду по лужайке и добираюсь до пристани. На ней закреплены две моторки. Рядом стоят рейки, на которых вверх дном сложены каноэ.

Я иду по пристани. Ноги соскальзывают в щели между досок, звук шагов эхом отражается от воды. На самом краю я останавливаюсь и смотрю на другой берег – в километре отсюда. На той стороне лес гуще. Стена листвы поблескивает на солнце, выглядит маняще и в то же время грозно.

Я все еще смотрю туда, когда слышу шорох кроссовок в траве. Он сменяется гулкими шагами по пристани. Я не успеваю обернуться, как высокий мелодичный голос уже разносится по ветру:

– Вот ты где!

По пристани спешит женщина двадцати с небольшим лет. На земле стоит мужчина того же возраста. Они молоды, загорелы и подтянуты. Если бы не официальная экипировка лагеря, я бы решила, что они модели «Джей Крю». Оба светятся, словно кучу времени проводят на открытом воздухе.

– Ты Эмма, правильно? – спрашивает женщина. – Ура, ты приехала!

Я протягиваю руку, но меня с энтузиазмом обнимают. Френни бы не оценила.

– Ужасно приятно познакомиться, – говорит она, сбив дыхание. – Я Минди, невеста Чета.

Она показывает на парня на берегу, и я не сразу понимаю, что это Честер, младший сын Френни. Он вырос в красивого, крепкого и стройного мужчину. Честер такой высокий, что нависает надо мной и Минди, слегка сутулясь, будто стесняясь своего роста. Да уж, это вам не низкий тощий мальчишка, которого я видела в лагере. Но некоторые черты по-прежнему угадываются. Песочные волосы лезут ему в глаза, улыбка застенчивая.

– Привет! – говорит он.

– А я как раз по новой знакомилась с озером, – отвечаю я, тут же чувствуя, что это, скорее, озеро знакомится со мной.

– Разумеется! – отзывается Минди, ни словом не упоминая, что уйти к воде, не поздоровавшись с хозяевами, очень невежливо. – Здорово, правда? Хотя погода ему не помогает. Дождя не было несколько недель. Мне кажется, оно слегка пересохло.

После ее слов я замечаю красноречивые признаки засухи. Стебли растений на берегу снизу коричневые – раньше они стояли в воде. В первый раз я тоже попала в засуху. Дождя не было пару недель. Я помню, как забралась в каноэ, оставляя следы на оголенной земле между берегом озера и водой.

Точно такая же полоса пролегает и сейчас. Минди хватает меня за руку и стягивает с пристани.

– Мы так рады, что ты вернулась, Эмма! Френни просто в восторге. Я уверена, что лето будет замечательное.

Я подхожу к Чету и пожимаю ему руку.

– Эмма Дэвис. Думаю, вы меня не помните.

Мне, конечно, хотелось бы этого. Мечты, мечты. Бровь над глазом Чета, не спрятанным под челкой, поднимается.

– О, я вас очень хорошо помню, – кратко заявляет он.

– Перед заселением нужно поговорить с Френни, – говорит Минди.

– По поводу?

– У нас возникла проблема с местами. Не волнуйтесь. Френни все исправит.

Бросив Чета, она берет меня под руку и ведет по склону в Особняк. Я впервые захожу внутрь. К моему удивлению, все совсем не так, как я себе представляла. Я всегда думала, что там интерьеры в стиле журнала «Аркитекчерал Дайджест», эдакий загородный шик, в котором проводят Рождество кинозвезды, уезжающие в Аспен.

Особняк совсем другой. Там темно, воздух затхлый, пропитанный столетним дымом, запахом камина. Прихожая ведет в гостиную, заставленную старой мебелью. По стенам висят рога, шкуры и старинное оружие. Ружья. Охотничьи ножи с толстыми лезвиями. Копье.

– Рухлядь, да? – спрашивает Минди. – Я обожаю старину, но некоторые вещи уже просто хлам. Когда Чет привез меня сюда в первый раз, у меня было чувство, что я сплю в музее. До сих пор не привыкла. Но если нужно провести лето в лагере, чтобы произвести впечатление на будущую свекровь, я за.

Минди явно болтушка. Это утомляет, зато можно выяснить много полезной информации. Мы проходим небольшую комнату, и я спрашиваю:

– А это что?

– Кабинет, – отвечает она.

Я сворачиваю шею, чтобы заглянуть внутрь. Одна стена завешана фотографиями в рамках. На другой – книжная полка. Я вижу уголок письменного стола, дисковый телефон и светильник «Тиффани».

– В этой розетке я заряжаю телефон, – говорит Минди. – Ты тоже можешь ею пользоваться. Только следи за тем, чтобы Френни тебя не поймала. Она хочет, чтобы мы выключили технику и включились в природу. Что-то в этом духе.

– И как сигнал?

Минди зловеще хихикает:

– Просто ужасно. Одна полоска. Я даже не знаю, как все эти девчонки выживут.

– Им запрещено пользоваться телефонами?

– Разрешено, пока не сядет батарейка. Никакого электричества в коттеджах, помнишь? Это приказ Френни.

По правую руку на второй этаж ведет лестница с узкими крошечными ступеньками. Под ней находится дверь, которая сливается со стеной. Я опознаю ее по латунной ручке и старомодной замочной скважине.

– А это что? – спрашиваю я.

– Подвал, – говорит Минди. – Я там никогда не была. Уверена, что он заставлен старой мебелью и завешен паутиной.

Мы идем дальше. Минди играет роль гида и рассказывает о семейных реликвиях. Вот портрет Бьюканана Харриса. Я могу поклясться, что он принадлежит кисти Джона Сингера Сарджента. Минди кратка:

– Он стоит кучу денег.

Вскоре мы выходим на заднюю террасу, которая тянется от края до края. Около перил стоят деревянные ящики с цветами. По террасе разбросано несколько столиков и кресел «Адирондак». Все они выкрашены в красный, как входная дверь. Два кресла заняты Френни и Лотти.

Обе одеты так же, как Чет и Минди: шорты цвета хаки и майка-поло с эмблемой лагеря. Френни созерцает Полуночное озеро с террасы. Лотти что-то печатает на «Айпэде». Когда мы с Минди выходим из дома, она бросает на нас взгляд.

– Эмма, – улыбается она, обнимая меня (сегодня день такой?). – Ты даже не представляешь, как мы рады видеть тебя здесь.

– Это просто замечательно, – соглашается Френни.

В отличие от Лотти, она не встает с кресла, чтобы поздороваться со мной. Я удивляюсь, а потом замечаю, что выглядит она бледной и изможденной. Это наша первая встреча за несколько месяцев. Перемена в ее внешности разительна. Я полагала, что обожаемое озеро укрепит ее дух. Но оказалось совсем наоборот. Френни выглядит старой – другое слово подобрать сложно.

Она видит, что я пялюсь, и замечает:

– Дорогая, я вижу в твоих глазах тревогу. Не думай, что я не замечаю. Но не бойся, я просто устала из-за дел. Уже забыла, как сильно выматывает день заезда: ни одной свободной минутки. Завтра буду как новенькая.

– Тебе стоит отдохнуть, – говорит Лотти.

– А я чем занимаюсь? – резковато реагирует Френни.

Я кашляю, а потом спрашиваю:

– Вы хотели меня видеть?

– Да, боюсь, у нас есть небольшая проблема. – Френни слегка хмурится.

Я вспоминаю, что пятнадцать лет назад наш «Вольво» приехал в лагерь около одиннадцати вечера, и тогда она тоже не улыбалась.

«Я не ждала тебя. Когда ты не приехала вовремя, я решила, что вы передумали».

– Проблема? – уточняю я басом от волнения.

– Звучит очень драматично, да? – отзывается Френни. – Назовем это затруднением.

– Затруднением?

– Да, мы не знаем, куда тебя поселить.

– Ой, – говорю я, снова проваливаясь в воспоминания.

В прошлый раз я сказала что-то в том же духе. Но тогда можно было винить мое опоздание. Девочки заселились в коттеджи. Еще утром их разделили по возрасту. В коттеджах моих сверстниц места не оказалось. Мне пришлось заселиться к тем, кто был на несколько лет старше. Именно так я оказалась с Вивиан, Натали и Эллисон – и немедленно стала бояться их гигантского жизненного опыта, отсутствия прыщей и взрослых, сформировавшихся тел.

Теперь, по словам Френни, все обстоит с точностью до наоборот:

– Я собиралась поселить преподавателей отдельно. Выделить каждой по коттеджу, чтобы вам было комфортно. Но случилась заминка. К нам приехало больше девочек, чем мы рассчитывали.

– На пятнадцать больше, – вставляет Лотти.

– Поэтому преподавателям придется жить с ними.

– А почему бы им всем не заселиться в один коттедж? – интересуюсь я.

– Я ей то же самое сказала, – кивает Лотти.

– В теории это неплохая идея, – объясняет Френни. – Но вас пятеро, а кроватей только четыре. Одному человеку все равно придется жить с девочками, и это окажется несправедливым.

– Мы не можем остановиться в Особняке?

– Особняк только для членов семьи, – доносится от перил голос Минди.

Именно там, в углу, она и слушает наш разговор. Сейчас она показывает нам безымянный палец с кольцом. Да, такта ей не хватает, но все понятно. Минди – семья. Я – нет.

– Минди хотела сказать, что я была бы рада принять вас всех, – мягко говорит Френни, – но нам не хватит места. Этот дом бывает обманчив. Снаружи он кажется просто огромным. На деле тут очень мало спален. Особенно если учитывать пятерых преподавателей. А ты сама знаешь, что любимчиков у меня нет. Так что прошу прощения.

– Все нормально, – говорю я, хотя это не так.

Мне двадцать восемь лет, и следующие полтора месяца мне придется жить с незнакомыми подростками. На такое я точно не соглашалась. Но выхода, кажется, нет.

– Не нормально, – говорит Френни. – Это неловкая ситуация, и мне очень жаль. Если ты решишь сесть в машину и уехать домой, я все пойму.

Да, подобная мысль уже успела прийти мне в голову, но сейчас у меня нет дома. В него въезжает та художница, а остальные квартиры в городе наверняка расписаны до августа. Так уж сложилось, как любит говорить Марк.

– Я хотя бы коттедж могу выбрать самостоятельно?

– Сейчас все заселяются, но думаю, стоит рискнуть. Где бы ты хотела жить?