Я паркуюсь на улице и вхожу в кафе, оформленное одновременно в модном и нестареющем дизайне. Медные светильники. Кафельные столы с разнообразными стульями. Темно-синие стены обвешаны винтажными картинками птиц в витиеватых рамках. В задней части магазина от стены до стены тянется старомодная витрина, заполненная великолепно украшенными тортами, нежными пирожными и пирогами с замысловатыми корками, достойными инстаграма. Что касается визуальных эффектов, то владелец определенно знает, что делает.

Я подхожу к витрине и уже хочу сказать женщине, поправляющей пирожные, как мне нравится их дизайн. Комплимент замирает на моих губах, когда женщина встает из-за прилавка и я вижу, кто она.

Марта Карвер.

Я узнаю ее по фотографиям, которые видела еще подростком, когда была одержима «Домом ужасов» — тогда я еще надеялась, что гугл поможет заполнить пробелы в моих знаниях. Она стала старше и мягче. Лет пятидесяти, каштановые волосы с проседью у корней, в желтой блузке и белом фартуке она выглядела как настоящая Матрона. Я сразу же замечаю ее очки — та же самая нелепица, которую она носила на всех тех фотографиях.

Очевидно, я не единственная, кто умеет гуглить, потому что она явно знает, кто я. Ее глаза слегка расширяются, что выдает ее удивление, а челюсть сжимается. Она откашливается, и я готовлюсь к гневной тираде о своем отце. Это было бы оправданно. Из всех людей в Бартлби, кто ненавидит Книгу, у Марты Карвер есть на это самые большие основания.

Но вместо этого она натягивает вежливую улыбку и говорит:

— Что я могу вам предложить, мисс Холт?

— Я…

Простите. Вот, что я хочу сказать. Простите, что мой папа использовал в своей книге вашу трагедию. Простите, что из-за него весь мир знает о том, что сделал ваш муж.

— Кофе, пожалуйста, — вот, что я в итоге говорю; слова сжимают мое горло. — С собой.

Марта больше ничего не говорит, пока наливает кофе и отдает мне. Я выдавливаю вымученное «Спасибо» и отдаю десятидолларовую купюру. Вся сдача идет в банку с чаевыми, как будто семь долларов смогут компенсировать двадцать пять лет боли.

Я уверяю себя, что смысла извиняться нет. Что все это сделал мой папа, а не я. Что я такая же жертва, как и она.

Но когда я выхожу из пекарни, я знаю две вещи.

Первое — я трусиха.

И второе — надеюсь, что я больше никогда в жизни не повстречаюсь с Мартой Карвер.

Я возвращаюсь из продуктового магазина с дюжиной бумажных пакетов в багажнике пикапа. Поскольку кухня Бейнберри Холл оставляет желать лучшего, я запаслась едой легкого приготовления. Консервированные супы, хлопья, замороженные обеды, которые можно разогреть в микроволновке столетней давности.

Подъезжая к дому, я вижу, что на круговой подъездной аллее уже припаркована «Тойота Камри». Вскоре из-за угла дома появляется мужчина, будто он только что бродил по территории. Ему чуть за пятьдесят, подтянутый, с аккуратной бородкой, в клетчатом спортивном пиджаке и галстуке-бабочке в тон. Из-за этого наряда он похож на старого торговца. Не хватает только соломенной шляпы и бутылочки «целебного» масла. Когда он подходит, протягивая одну руку и сжимая в другой блокнот репортера, я понимаю, кто это.

Брайан Принс.

Не могу сказать, что меня не предупреждали.

— Рад вас видеть, Мэгги, — говорит он так, будто мы старые друзья.

Я выпрыгиваю из пикапа, нахмурившись.

— Вы вторгаетесь в частную собственность, мистер Принс.

— Прошу прощения, — говорит он, нарочито поклонившись. — Я слышал, что вы вернулись в город, поэтому решил приехать сюда и проверить. Когда я увидел, что ворота открыты, то понял, что все слухи — правда. Надеюсь, вы не против, что я так вмешиваюсь.

Я хватаю пакет из пикапа и тащу его к крыльцу.

— А вы уйдете, если я скажу, что против?

— Неохотно, — отвечает он. — Но я все равно вернусь, так что можно тогда сразу все обсудить.

— Что обсудить?

— Наше интервью, конечно же, — говорит он.

Я возвращаюсь к пикапу и беру еще два пакета.

— У меня не очень-то много новостей, мистер Принс.

— Ну нет, смею не согласиться. Думаю, горожанам было бы очень интересно узнать, что один из членов семьи Холт снова въехал в Бейнберри Холл.

— Я не въезжаю, — говорю я. — Я, наоборот, выезжаю. Вот ваша статья в двух предложениях.

— Какие у вас планы на этот дом?

— Отремонтировать и продать, надеюсь, с прибылью, — говорю я, кивая в сторону оборудования на лужайке и направляясь к крыльцу. Сначала настольная пила. Потом электрическая шлифовальная машина. Потом кувалда.

— Тот факт, что Бейнберри Холл скоро снова будет на рынке недвижимости, уже сам по себе сенсация, — говорит Брайан.

В глубине души я знаю, что Брайан Принс ни в чем не виноват. Он услышал сенсацию о доме с привидениями, взял интервью у моего отца и записал все, что тот сказал. Он просто делал свою работу, как и Тесс Олкотт делала свою. Винить во всем этом можно только двух людей — моих родителей, хотя даже они не подозревали, что история Бейнберри Холл превратится в такой неуправляемый феномен. И все же это не мешает мне подумывать о том, чтобы схватить кувалду и прогнать Брайана Принса с моей территории.

— Хоть сенсация, хоть нет, я не хочу с вами разговаривать, — заявляю я.

— А ваш отец хотел, — отвечает он. — Но, к сожалению, у него так и не представилось возможности.

Я опускаю пакеты на крыльцо, мои ноги дрожат от удивления.

— Вы общались с моим отцом?

— Не часто, — говорит Брайан. — Но мы продолжали переписываться на протяжении многих лет. И одна из тем, которую мы обсуждали незадолго до того, как его болезнь ухудшилась, заключалась в том, что он вернется сюда и даст мне интервью.

— Полагаю, это ваша идея.

— На самом деле это предложил ваш отец. Говорил, что это будет эксклюзивное интервью. Что мы с ним поговорим в этом же доме двадцать пять лет спустя.

И еще одна вещь, о которой папа никогда не упоминал — возможно, потому что знал, что я попытаюсь отговорить его от этого.

— Он сказал вам, в чем будет суть интервью? — спрашиваю я, обдумывая, могла ли это быть попытка наконец-то признать правду после стольких лет. Своего рода исповедь, совершенная на месте преступления.

Брайан Принс немедленно отвергает эту теорию.

— Ваш отец сказал, что хочет подтвердить все то, что написал в своей книге.

— И вы просто ему потакали? — говорю я, и мое мнение о Брайане Принсе резко меняется. Может быть, он не так уж невинен, как мне показалось вначале. — Хотели слушать, как мой отец врет напропалую, и записывать это как факт?

— Я не собирался упрощать ему задачу, — говорит Брайан, суетливо поправляя галстук-бабочку. — Я хотел задавать трудные вопросы. Попытаться докопаться до истины.

— Правда в том, что он все выдумал, — говорю я. — Это все знают.

— Вряд ли все так просто, — парирует он.

Поскольку Брайан Принс явно не собирается уходить в ближайшее время, я сажусь на ступеньки крыльца. Когда он садится рядом со мной, я не нахожу сил прогнать его. Не говоря уже о том, что мне было любопытно узнать, почему же, по его мнению, мы покинули Бейнберри Холл.

— Вы расследовали его заявления? — спрашиваю я.

— Тогда еще нет, — признается Брайан. — Во-первых, у меня не было доступа к этому дому. К тому же у меня были и другие новости.

Я закатываю глаза.

— Вряд ли они были такими уж важными. Лживая история моего папы была на первой полосе «Газетт».

И поэтому, хотела я добавить, другие новостные агентства уделяли ей так много внимания. Если бы статья Брайана была где-то в середине, никто бы ее даже не заметил. Но, поместив ее на первой странице вместе с особенно зловещей фотографией Бейнберри Холл, «Газетт» подтвердила ложь моего отца.

— Если бы наш дедлайн был на день позже, история вашей семьи даже не попала бы в газету. Но я узнал об исчезновении Дитмер только на следующее утро после выпуска того номера.

Все мое тело замирает при упоминании Петры.

— Я думала, что она сбежала.

— Как я вижу, вы уже поговорили с шефом Олкотт, — говорит мне Брайан с елейной улыбочкой. — Это официальная версия полиции, кстати. Что Петра сбежала. Пожалуй, это звучит лучше, чем заявление о том, что шестнадцатилетняя девочка исчезла при загадочных обстоятельствах, а они слишком глупы, чтобы разобраться, что случилось на самом деле.

— А что случилось, по вашему мнению?

— Это один из вопросов, который я хотел задать вашему отцу.

Меня изнутри заполняет неприятное чувство. Хотя я не совсем понимаю, к чему клонит Брайан, его тон уже говорит о том, что мне это не понравится.

— А зачем его спрашивать? — удивляюсь я. — Мой папа же не заставлял Петру сбегать…

— Она исчезла, — вмешивается Брайан.

— Исчезла. Пропала. Какая разница, — я встаю и иду к пикапу, не желая больше слушать Брайана. — Мой папа не был в этом замешан.

— Я тоже так думал, — говорит Брайан все еще с крыльца, все еще улыбаясь, все еще делая вид, будто это обычный дружеский визит, хотя и очевидно, что это не так. — И только потом — через несколько лет после выхода книги вашего отца — я начал подозревать, что эти события могут быть связаны.

— Как?

— Для начала, Петру Дитмер последний раз видели 15 июля — в ту же самую ночь вы уехали из дома. Слишком странно, чтобы это было совпадением, не находите?

Эта новость ударяет меня наотмашь. У меня так кружится голова, что мне кажется, я сейчас упаду в обморок. Это так неожиданно, что мне приходится прислониться к грузовику, чтобы не упасть.

Петра Дитмер исчезла в ту же ночь, когда мы уехали из Бейнберри Холл.

Брайан прав — это действительно кажется бо́льшим, чем просто совпадение. Но я не знаю, что еще это может быть. Петра, конечно же, не сбегала с моей семьей. Уж такое я бы точно запомнила. Кроме того, шеф Олкотт была в тот вечер в нашем номере в «Двух соснах». Разумеется, она бы заметила, если бы там сидела шестнадцатилетняя девочка.

— Думаю, вы преувеличиваете, — говорю я.

— Разве? Я читал книгу вашего отца много раз. Там он много говорит о Петре Дитмер. Даже учитывая разницу в их возрасте, кажется, будто они были близки.

Он так сладострастно произносит это слово, что у меня в жилах закипает кровь. Да, Петра часто упоминалась в книге, и часто в ключевые моменты. Этого нельзя отрицать, особенно теперь, когда у меня есть фотографии с доказательствами. Но это не значит, что она и мой папа были, пользуясь эвфемизмом Брайана, близки.

Я знала папу намного лучше, чем Брайан. Юэн Холт был много кем. Лжецом. Обольстителем. Но он никогда не был негодяем и бабником. Я знаю это настолько же хорошо, насколько и тот факт, что если бы мама узнала об измене, она бы ободрала папу до нитки. Раз она этого не сделала, я верю, что мы уехали из Бейнберри Холл по другим причинам.

— Большая часть из того, что написано в книге моего отца — ложь. Нельзя доверять ни одной вещи, которую он написал. Включая то, сколько времени он провел с Петрой Дитмер. Мой отец не был глупцом, мистер Принс. Разумеется, он бы не написал так много о Петре — в книге, которую прочитали сотни тысяч людей — если бы Петра пропала из-за него.

— А теперь вы преувеличиваете. Я и не говорил, что Петра пропала из-за него. Я лишь предполагаю, что события связаны. Ваша семья сбежала из Бейнберри Холл почти в то же время, когда Петра Дитмер бесследно исчезла. Это ненормально, Мэгги. По крайней мере не здесь, в Бартлби, — Брайан встает и демонстративно отряхивает штаны, как будто он мог испачкаться просто от ступенек крыльца Бейнберри Холл. — В ту ночь, когда ваша семья уехала, произошло нечто странное, и я намерен выяснить, что именно. Вы можете помочь или помешать мне…

— Черта с два я буду вам помогать, — говорю я.

Хоть у нас с Брайаном Пирсом одна цель, очевидно, что нам нужны разные результаты.

— Хоть я ожидал и не такого ответа, я его уважаю, — говорит Брайан. — Но я хочу, чтобы вы знали, я все равно узнаю правду о той ночи.

— Вам придется делать это не на моей территории, — говорю я. — А это значит, что вам нужно уйти. Сейчас же.

Брайан в последний раз поправляет галстук-бабочку, садится в машину и уезжает. Я еду за ним по длинной извилистой дороге, спускающейся по склону холма к главным воротам. Убедившись, что он уехал, я закрываю и запираю ворота.

Потом — обратно в дом, где я наконец-то могу занести продукты. Нагруженная тяжелыми сумками в обеих руках, я прохожу мимо вестибюля и только потом замечаю что-то неладное.

Здесь светло.

Слишком светло.

Я смотрю на потолок и вижу, что там ярко светит люстра.

Но вот что странно: когда я уезжала из дома, тут было темно.

Пока меня не было, она каким-то образом включилась.

30 июля


День 5





Бум.


Прямо как три ночи назад, этот звук сотряс дом и резко разбудил меня. Перевернувшись, я посмотрел на электронные часы на тумбочке, цифры светились зеленым в предрассветной тьме: 04:54.

То же самое время, когда я услышал этот звук в прошлый раз.

Это пугало, да, но и помогало, потому что так я понимал, что это был не сон. Звук был настоящим и доносился с третьего этажа.

Несмотря на несусветную рань, я выскользнул из постели и направился в кабинет наверху. Внутри вроде бы все было в порядке. Двери обоих шкафов были закрыты, и проигрыватель молчал.

Что же касается шума, то я понятия не имел, что это могло быть. Я подозревал, что виной тому сам дом. Скорее всего, это связано с тем, что система отопления перезапускалась в назначенное время. Конечно, странно было бы назначать для этого время чуть раньше пяти утра, но я не мог представить никаких других источников этого шума.

Вместо того чтобы вернуться в постель, я спустился вниз еще до рассвета — во второй раз с тех пор, как мы переехали. И люстра снова горела. Я бы так и думал, что дело в проводке, если бы прошлой ночью не услышал проигрыватель. Очевидно, и то и другое было делом рук моей страдающей от бессонницы жены.

Когда Джесс тоже зашла на кухню после шести, я поприветствовал ее фразой:

— Я и не знал, что тебе нравятся «Звуки музыки».

— А мне и не нравится, — сказала она, последнее слово было растянуто из-за зевка.

— Ну, прошлой ночью тебе нравилось. Я не против, если ты хочешь сидеть в кабинете. Просто не забывай выключать проигрыватель, когда уходишь.

Моя жена недоуменно глянула на меня заспанными глазами.

— Какой проигрыватель?

— Который на моем столе, — сказал я. — Он играл прошлой ночью. Я решил, что ты не могла уснуть, поднялась туда и слушала музыку.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказала Джесс, подходя к кофейнику. — Я спала всю ночь.

Тогда была моя очередь смотреть недоуменно.

— Ты вообще не заходила в мой кабинет?

— Нет.

— И ты не включала проигрыватель?

Джесс налила себе в кружку кофе.

— Если бы я и включала, то уж точно не выбрала «Звуки музыки». А ты спрашивал Мэгги? Она любит этот фильм. Может, это она там шастала?

— В полночь?

— Я не знаю, что тебе ответить, Юэн, — сказала Джесс и села за стол. — А ты его включал?

— Да, — сказал я. — Но это было два дня назад. Прямо перед тем, как Мэгги поранилась.

— И ты его выключил?

Я не знал. Я помнил только то, что услышал крики из леса и врезался в проигрыватель, когда выбегал из кабинета. А потом, учитывая то, что надо было отвезти Мэгги в травмпункт и изучить кладбище в лесу, у меня не было времени вернуться в кабинет до вчерашней ночи.

— Теперь, когда ты мне напомнила, я не уверен, что выключил.

— Ну вот, — Джесс сделала большой глоток, гордая собой. — Ты оставил проигрыватель включенным, и что-то сбило иголку. И вот, дом ожил звуками музыки.

— Но что могло ее сбить?

— Мышь? — предложила Джесс. — Или летучая мышь? Это старый дом. Я уверена, что в его стенах кто-то снует.

Я нахмурился.

— Даже думать об этом не хочу.

И все же я думал. Вполне возможно, что в кабинете живет какое-то животное. В конце концов, в Комнате Индиго была змея. Хотя крайне маловероятно, что какое-то животное могло случайно воспроизвести запись.

После завтрака я вернулся на третий этаж и осмотрел проигрыватель. Все выглядело нормально. Выключен, иголка снята, никаких признаков того, что здесь где-то был грызун. Я стукнул по рычагу, просто чтобы посмотреть, может ли он так просто опуститься, будь то из-за человека или мыши.

Не может.

Вот тебе и теория Джесс. И это означало, что виновницей должна быть Мэгги.

Прежде чем выйти, я отключил проигрыватель. На всякий случай. Затем я направился в крыло Мэгги, чтобы сказать ей, что она должна спрашивать разрешения, прежде чем войти в мой кабинет. Мне казалось, это единственный способ предотвратить что-то подобное в дальнейшем.

Я нашел Мэгги одну в игровой рядом с ее комнатой. Только она вела себя не так, будто бы сидела одна. На полу, с грудой игрушек перед собой, она, казалось, разговаривала с воображаемым человеком напротив нее.

— Ты можешь смотреть, но ничего не трогай, — сказала она, повторяя то, что Джесс говорила ей почти каждый раз, когда мы ездили по магазинам. — Если хочешь играть, то найди свои игрушки.

— С кем ты разговариваешь? — спросил я из дверного проема. В Берлингтоне Мэгги ни разу не подавала признаков, что у нее есть воображаемый друг. Тот факт, что теперь у нее он был, заставил меня задуматься, не было ли это из-за того, что три дня назад нас навестили дочери Эльзы Дитмер. И теперь, когда она наконец-то узнала, каково это, иметь друзей, возможно, Мэгги жаждала большего.

— Просто с девочкой, — сказала она.

— Она твоя новая подруга?

Мэгги пожала плечами.

— Не совсем.

Я шагнул в комнату, сосредоточившись на том участке пола, где должна была сидеть ее воображаемая подруга. Хотя там никого и не было, Мэгги расчистила для нее место.

— У нее есть имя?

— Не знаю, — ответила Мэгги. — Она не может говорить.

Я присоединился к ней на полу, стараясь не задеть то пространство, где сидела ее воображаемая подруга. Я все еще чувствовал себя виноватым, когда обвинил Мэгги во лжи о девочке в шкафу. Она не лгала. Она притворялась.

— Понятно, — ответил я. — Так кто же из вас был вчера в моем кабинете?

Мэгги посмотрела на меня так же недоуменно, как и Джесс на кухне. Голова чуть наклонена. Правая бровь поднята. Морщинки на лице. Они были так похожи, что иногда даже пугало. Единственная разница заключалась в повязке на лице Мэгги, которая смялась, когда та нахмурилась.

— В каком кабинете? — спросила она.

— В комнате на третьем этаже. Ты там не была, да?

— Нет, — ответила Мэгги так, что я не мог сомневаться в ее правдивости. Когда она врала, в ее голосе обычно звучала некая пустота. Ее голос все еще оставался убедительным, когда она повернулась к пустому месту напротив нее и сказала:

— Ты туда тоже не ходила, да?

Она замерла, выслушивая немой ответ, который был слышен только ей.

— Нет, — проинформировала меня Мэгги. — Прошлой ночью она была в деревянной коробке.

Эти два слова, сами по себе безобидные, приобретали зловещее новое значение, когда употреблялись вместе. Это навело меня на мысль о гробе и маленькой девочке, лежащей в нем. Я улыбнулся Мэгги, пытаясь скрыть внезапное беспокойство.

— В какой деревянной коробке, солнышко?

— В моей комнате. Где мамочка повесила вещи.

Шкаф. Опять. Мне казалось странным, что она так зациклилась на простом предмете мебели. Я сказал себе, что Мэгги всего лишь пять лет и она делает то, что делают все дети ее возраста. Играет. Притворяется. Не врет.

Но потом я вспомнил звуки, которые постоянно слышал во сне. И глухой удар, который определенно не был сном. Это заставило меня задуматься о том, что Хиббс говорил о доме, который помнит. И о том, как закрылась дверь Мэгги той ночью, словно ее потянула невидимая сила. Меня охватил ужас, и у меня вдруг пропало всякое желание потакать воображению дочери. На самом деле в тот момент я хотел лишь выйти из этой комнаты.

— У меня есть идея. Пошли поиграем во дворе, — я сделал паузу, подумывая сделать одну маленькую уступку воображению Мэгги. — Твоя новая подруга тоже может пойти.

— Ей нельзя уходить, — сказала Мэгги, когда взяла меня за руку. Перед тем как выйти из игровой, она повернулась обратно к тому месту, где все еще сидела ее воображаемая подруга. — Можешь остаться. Но скажи остальным, что я не хочу их видеть.

Тогда я застыл, пораженный одним словом моей дочки.


Остальным.


Невидимая девочка, с которой говорила и играла Мэгги — это не единственный ее воображаемый друг.

* * *

— Я переживаю за Мэгги, — сказал я Джесс той ночью, когда мы ложились спать. — Мне кажется, она отрезана от мира. Ты знала, что у нее есть воображаемые друзья?

Джесс высунула голову из ванной с зубной щеткой в руке и пенящимся ртом, как у Куджо.

— У меня была воображаемая подруга в ее возрасте.

— Больше одной?

— Нет, — Джесс снова скрылась в ванной. — Только Минни.

Я подождал, пока она закончит чистить зубы и выйдет из ванной, прежде чем задать следующий вопрос.

— Когда ты говоришь, что у тебя была воображаемая подруга по имени Минни, ты имеешь в виду Минни Маус?

— Нет, Минни была другой.

— Но это была мышь?

— Да, — ответила Джесс, так сильно краснея, что даже ее плечи были розовыми. — Но она была другой, клянусь. Моя Минни была моего роста. И с мехом. Как самая настоящая мышь, только больше.

Я подошел к Джесс сзади, обнял ее и поцеловал в плечо рядом с лямкой ее ночнушки — кожа там была все еще теплой.

— Мне кажется, ты врешь, — прошептал я.

— Ладно, — признала Джесс. — Моей воображаемой подружкой была Минни Маус. У меня хреновое воображение. Я признаюсь. Теперь ты счастлив?

— Всегда, когда я с тобой, — мы забрались в кровать, и Джесс прижалась ближе ко мне. — Но мне кажется, что наша дочь — нет. Думаю, ей одиноко.

— Осенью она пойдет в садик, — сказала Джесс. — И там она заведет друзей.

— А как насчет этого лета? Не будет же она сидеть дома взаперти с воображаемыми друзьями.

— А какой у нас выход?

Я видел только один. И он был прямо за воротами Бейнберри Холл.

— Думаю, надо пригласить к нам девочек Дитмер, — сказал я.

— Типа как на праздник?

Это было бы правильным решением, если бы их предыдущая игра прошла хорошо. Но так как Ханна была властной, а Мэгги застенчивой, они не получили столько удовольствия, сколько должны — или могли — получить. Чтобы по-настоящему сблизиться, им нужно было нечто большее, чем очередная вялая игра в прятки.

— Я подумывал позвать их на ночевку, — сказал я.

— Обеих девочек? — спросила Джесс. — Тебе не кажется, что Петра для этого уже слишком взрослая?

— Нет, если мы ей заплатим за работу няни. Она присмотрит за Мэгги с Ханной, а мы, моя дорогая, наконец-то сходим на нормальное свидание.

Я снова поцеловал ей плечо. А потом основание ее шеи. Джесс растаяла в моих руках.

— Когда ты все так расписал, ну как тут девушке отказать?

— Супер, — сказал я, притягивая ее ближе. — Я позвоню завтра Эльзе.

Дело было решено. Мэгги первый раз будет ночевать с подругами.

Это оказалось решением, о котором мы все трое потом пожалеем.

Глава восьмая

Вечером мне пишет Элли.


«Просто проверяю. Как там дом?»


«У него есть потенциал», — отвечаю я.

Элли отправляет мне смайлик с большим пальцем и «Призраков нет, как я понимаю».


«Ни одного»


Но здесь много такого, что меня напрягает. Например, человек, стоявший за домом прошлой ночью. Или люстра, которая волшебным образом сама включилась. Это меня так напугало, что я позвонила Дэйну и спросила, был ли он в доме, пока меня не было. Он клялся, что нет.

А потом еще все эти слова Брайана Принса, из-за которых я сижу на кухне с Книгой и папиными фотографиями из полароида, разложенными, как столовые приборы. Я листаю Книгу, ища намеки на то, что Брайан действительно был прав, хотя и его инсинуации, что папа был вовлечен в какие-то предосудительные отношения с Петрой, были неправильными и, если честно, отвратными.

Вскоре после того, как мама вышла замуж за Карла, мы с папой отправились в Париж. Я не хотела туда ехать. Мне тогда исполнилось четырнадцать — в этом возрасте ни одна девушка не хочет, чтобы ее видели с кем-то из родителей. Но я знала, что папа не очень хорошо отреагировал на решение моей матери снова выйти замуж и что ему эта поездка нужна была больше, чем мне.

Мы уехали за несколько месяцев до того, как я наконец перестала задавать вопросы о Книге, зная, что никогда не получу прямого ответа. Я спросила об этом только один раз за все время поездки — еще одна из моих неожиданных атак, на этот раз перед «Моной Лизой» — и получила стандартный папин ответ. Вот почему одна из вещей, которую я помню больше всего из поездки, кроме крок-месье и мечтательного, кокетливого официанта по имени Жан-Поль — это редкий момент честности во время вечернего пикника в тени Эйфелевой башни.

— Как думаешь, ты женишься снова, как мама? — спросила я.

Папа задумчиво продолжал жевать багет.

— Наверное, нет.

— Почему?

— Потому что я всегда любил только твою маму.

— И ты до сих пор ее любишь?

— Вообще-то, люблю, — сказал папа.

— Тогда почему вы развелись?

— Иногда, Мэгз, пары проходят через что-то настолько ужасное, что даже любовь не может это исправить.

После этого он замолчал и разлегся на траве, наблюдая за тем, как солнце медленно садится за Эйфелевой башней. Хотя я и понимала, что он говорил о Книге, я не посмела спрашивать об этом. Он и так уже мне открылся. Я не хотела давить на него.

Может, если бы я спросила, то в конце концов получила бы честный ответ.

Я кладу книгу и беру снимки, уделяя особое внимание тем, на которых изображена Петра. На первый взгляд они вполне невинны. Просто девочка-подросток. Но чем дольше я на них смотрю, тем более стремные там появляются оттенки. На снимке, сделанном на кухне, ни Петра, ни моя мама не реагируют на камеру, что придает фотографии жуткое ощущение вуайеризма. Снимок был сделан до того, как объект понял, что его кто-то снимает.

Еще хуже фотография с ночевки. Петра занимает почти все внимание. Настолько, что нас с Ханной там почти и не видно. В отличие от снимка на кухне, Петра знает, что ее фотографируют — и ей это нравится. Ее поза с рукой на бедре и задранной ногой походит на пинап сороковых годов. Даже похоже, что она флиртовала с фотографом, которым в данном случае должен был быть мой папа.

Я швыряю фотографии на стол лицом вниз, разочарованная, что поддалась на эти сплетни.

За мной звенит один из колокольчиков на стене.

Один громкий звонок.

От этого звука я вскакиваю со стула, который опрокидывается и падает на пол. Я прижимаюсь к столу, его край упирается мне в поясницу, пока я разглядываю колокольчики. На кухне тихо, если не считать стука моего сердца — громкая барабанная дробь, доносящаяся из глубины моей груди.

Я хочу верить, что ничего не слышала. Что это был один из тех странных слуховых глюков, которые испытывает каждый. Как звон в ушах. Или когда вам кажется, что вы слышите свое имя в толпе, а оказывается, что это просто шум.

Но грохот моего сердца дает мне понять, что я ничего не придумала.

Один из колокольчиков только что звенел.

Что приводит меня к единственному, неоспоримому факту — в доме есть кто-то еще.

Я крадусь, не сводя глаз с колокольчиков на тот случай, если один из них снова зазвонит. Пятясь назад, я добираюсь до разделочного стола, мои руки слепо скользят по его поверхности, пока я не нахожу то, что ищу.

Держатель с шестью ножами.

Я хватаю самый большой — разделочный нож с двадцатисантиметровым лезвием. Мое отражение дрожит в сияющей стали.

Я выгляжу испуганной.

Я и правда испугана.

Держа нож перед собой, я выползаю из кухни и поднимаюсь по ступенькам в главную часть дома. Только оказавшись в большой комнате, я слышу музыку. Четкая, почти мечтательная мелодия, которую я узнала бы даже без слов, плывущих откуда-то сверху.


«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать…»


Мое сердце, которое еще секунду назад безумно грохотало, резко застывает, отчего песня звучит еще громче.


«Детка, пора задуматься».


Я иду через зал на таких онемевших ногах, что кажется, будто я плыву. Когда я дохожу до передней части дома, я замечаю, что люстра качается. Как будто кто-то топает по полу этажом выше.


«Лучше приготовься…»


У меня есть два варианта — бежать или дать отпор тому, кто бы ни был в доме. Я хочу бежать. Мое тело умоляет меня об этом, настойчиво дергаясь. Но я решаю дать отпор, хотя это и не самое умное решение. Бегство приводит лишь к новым вопросам. И только встреча лицом к лицу приводит к ответам.


«…будь умной…»


Приняв решение, я начинаю бежать, не давая моему телу шанса запротестовать. Я мчусь вверх по лестнице мимо коридора на втором этаже, еще на лестничный пролет. Я все еще бегу, когда оказываюсь на третьем этаже, дверь в кабинет закрыта и маячит передо мной.


«…и осторожной…»


Я несусь к двери, крепко сжимая нож, и на ходу издаю пронзительный крик. Отчасти это самозащита. Так я пытаюсь застать врасплох того, кто внутри. А остальное — страх, вырывающийся из меня так же, как я врываюсь в комнату.


«Детка, ты на краю пропасти».


В кабинете пусто, хотя и свет включен, а проигрыватель на столе орет на полной громкости.


«Тебе шестнадцать…»


Я с щелчком отодвигаю иглу и, все еще с диким пульсом, осматриваю комнату, чтобы убедиться, что она действительно пуста. Кто бы здесь ни был, он ушел сразу же, как только включил проигрыватель, а в колокольчик позвонил на выходе.

А это значит, что сюда забрался упырь. Какой-то сопляк, который прочитал Книгу, услышал, что я вернулась, и теперь хотел воссоздать оттуда сцену.

Единственная ошибка в моей теории заключается в том, что я закрыла и заперла ворота после ухода Брайана Принса. И еще я закрыла и заперла входную дверь, когда вернулась домой. Если это был фанат-приколист «Дома ужасов», то как он попал внутрь?

Этот вопрос исчезает, когда я снова смотрю на стол и замечаю неладное.

Прямо как нож для писем в гостиной, плюшевый мишка, которого мы с Дэйном нашли в шкафу, тоже пропал.

1 июля


День 6




— Он говорит, что мы тут умрем.

До этого момента день был примечателен тем, что был ничем не примечателен. Ни звенящих колокольчиков, ни бродячих змей, ни новых, пугающих открытий. Если в 04:54 и раздался глухой удар, то я его проспал. Это был просто обычный день. Первый в Бейнберри Холл.

И потом моя дочь произнесла эти слова, и все пошло к черту.

Я немедленно позвал Джесс, зная, что эту работу лучше выполнять нам обоим. Но даже тогда я не был уверен, что нам делать. Один из воображаемых друзей моей дочери говорил ей, что она умрет. Такого не писали ни в одном руководстве по воспитанию детей.

— Мистер Тень ненастоящий, — сказала Джесс, забираясь в кровать и обнимая Мэгги. — И он не призрак. Он всего лишь плод твоего воображения, и злой голос говорит тебе неправду.

Это Мэгги не убедило.

— Но он настоящий, — сказала она. — Он выходит по ночам и говорит, что мы умрем.

— А остальные твои друзья тоже такое говорят?

— Они не мои друзья, — сказала Мэгги так, что мое сердце надломилось. Она буквально говорила нам, что у нее нет друзей. Даже воображаемых. — Это просто люди, которые заходят в мою комнату.

— И сколько людей ты видела? — спросила Джесс.