– Понимаешь, крайности, они всегда глупы. Пафоса в них много, агрессии, непродуманности. Может, суть там и есть и стоит к ней прислушаться, но позиция излагающего отпугивает. И потом, заметь, те, кто придерживается крайних точек зрения, не умеют себя вести.

– Я сейчас из машины выйду, и на своей яхте ты один отправишься, – надувшись, сказала Женя. Сказала в шутку, но Суржиков безошибочно распознал обиду.

– Женя, но я же шучу. Ты никогда не говорила глупостей.

– Ладно, не успокаивай. Расстроил… Я думала, я умная…

– Ты – очень умная, – серьезно подтвердил Суржиков.

На дебаркадере у подножия высотки толпился народ. Кто-то вернулся с экскурсии, кто-то отплывал. Суржиков припарковал машину, помог Жене выйти, и они направились к кассам. Девушка в окошке приветливо кивнула Вадиму Леонидовичу и прокричала в открытую дверь:

– Миша, подойди.

Миша – ловкий, подтянутый парень, прибыл через мгновение.

– А, здравствуйте, на экскурсию? На «Снежном»?

– «Снежном»?! – переспросила Женя.

– Да, это судно носит такое имя, – серьезно ответил ей Суржиков, дав понять, что шутки здесь неуместны.

– На «Снежном», – уже к Мише обращался Суржиков, – нам мозги проветрить. Может, в сторону Затона? Как?

– Можно, – ответил Миша и скользнул взглядом по Жене. Взгляд был понимающим, с прикрытой наглецой. Женя отвела глаза и подумала, что она не первая, с кем Вадим Леонидович отплывает с этого дебаркадера.

– В Затон можно, – ответил Миша, – когда будете готовы?

– А мы уже готовы, да, Женя? – спросил Суржиков.

– Да, тем более что я обещала маме не очень поздно вернуться. А еще папа просил тебя купить мне новые наушники. Сегодня. Мне же надо заниматься.

Вадим Леонидович очумело поглядел на нее.

– Наушники? – переспросил он.

– Папа так и сказал, что ты забудешь. Он сказал, что звонил тебе, все объяснил. – Пчелинцева неизящно зевнула, потом вроде бы спохватилась и манерно прикрыла рот ладошкой.

– Хорошо, наушники – так наушники, – согласился Суржиков.

А Женя, глядя на Мишу, пояснила:

– У меня брат очень забывчивый.

Вадим Леонидович хмыкнул, потом взял Пчелинцеву под локоть:

– Так, сеструха, ты не болтай, а под ноги смотри, а то новые наушники не понадобятся. – А потом, обратившись опять же к Мише, пояснил: – У меня сестра зануда страшная. А еще сама ничего не может сделать, но сестра же. Люблю я ее. – И с этими словами он поцеловал Женю в щеку.

Пчелинцева дернулась и больно прикусила язык. Суржиков ответил ей веселым взглядом.

Прогулка напоминала фарс. С самым серьезным видом Вадим Леонидович говорил Пчелинцевой:

– Вот, смотри, это старинное здание. Здесь была богадельня. Ты не знаешь, что такое богадельня. Евгения, ты удивительно безграмотна. В нашей семье все много читают, интересуются искусством, архитектурой. Ты же только журналы свои дурацкие читаешь!

Пчелинцева даже растерялась – так ловко выходило у Суржикова. В какой-то момент она попробовала прекратить шутку, но Суржиков разгадал ее намерения и громко прошептал Мише, который управлял этим катером-яхточкой: «Она стресс пережила. Ее жених бросил. Иногда плачет, иногда смеется невпопад… ну, понимаешь. Отвлечь надо. Вот я и… А мерзавцу ноги переломаю, если встречу…» Женя про себя охнула: «Ну, и попала же я!» Она было решила потребовать повернуть назад, но потом поняла, что этот каприз подтвердит слова Суржикова о ее расстроенных нервах.

Поэтому Женя молча поглядывала по сторонам. Вадим Леонидович заливался соловьем, как гид Интуриста. Он указывал на дома, улицы, башенки церквей и все обстоятельно разъяснял.

– Откуда ты все знаешь? – спросила его Женя.

– Ну, я, во-первых, хорошо знаю свой родной город. В отличие от тебя. А во-вторых, я по этому маршруту плавал. И не раз.

– Со своими девками? – выпалила Женя. «Психопатка – так психопатка!» – подумала она со злорадством.

– Женечка, – растерянность на лице Суржикова была лишь мгновение, – зачем так? Ты же знаешь, что я еще в стадии развода. А знакомые… Знакомых много, но это не значит, что их надо называть девками. Сестренка, ты не права.

Сказав это, он обнял Женю и прижал к себе. Пчелинцева тихо толкнула его острым локтем в бок. Суржиков ойкнул. Миша головы не повернул – ему порядком надоели их препирательства. Он действительно подумал, что эта худущая девица – любовница Суржикова. Но, похоже, ошибся – она и впрямь полоумная сестренка. Вон какая злая.

До Затона они добрались не скоро – где-то притормаживали, где-то еле шли или совсем останавливались. Вадим Леонидович с упоением рассказывал про исторические места. «Краевед фигов!» – подумала злая Пчелинцева и в этот момент почувствовала запах. Он был сложным – мужская туалетная вода, речная вода, солярка и запах тела. Тела чистого, но утомленного днем, жарой, движением. Пчелинцева с шумом вдохнула его, потом посмотрела на профиль Суржикова и неожиданно прижалась к нему. Рука Вадима Леонидовича дрогнула, а потом сжала ее плечи. «Господи, это же мой профессор! – мелькнуло в ее голове, но тут же она себя одернула: – Бывший профессор. А сейчас просто красивый мужик. И умный. А еще… А еще ужасно сексуальный». Женя обратила внимание на руки Суржикова, на его пальцы. Руки были сильными, аккуратными, пальцы длинными.

– Миша, давай поворачивай назад. Сестренка почти спит. Говорю же, утомляется быстро.

Миша послушно развернулся, и назад они летели вместе с ветром. Суржиков прикрыл Женю своей курткой. Женя успокоилась, плюнула на Мишу и с удобством устроилась на плече Вадима Леонидовича.

На дебаркадере было все так же весело и шумно. Небо из синего превратилось в фиолетовое.

– Ты голодная, ты устала. Вот тебе и отпуск… Какое же тут здоровье! – Они подошли к машине, и Суржиков обнял ее. Уже по-настоящему, прижав к себе всем телом.

– Я не знаю, – прошептала Женя, – я просто ничего не знаю.

– А что тут знать… Не будь мы ученица и учитель, все бы случилось гораздо раньше… – сказал он. – Ты мне нравилась. Всегда. С первого твоего курса. Забияка такая худенькая была. И умненькая.

– А я не знаю. Я не знаю, как я к тебе отношусь. – Пчелинцева была верна себе. Суржиков отпустил ее.

– Извини… – сказал он…

– Но это не значит, что ты сейчас должен все бросить и заняться какой-нибудь фигней… – ответила она, вернув его руку себе на плечи.

– Господи, какая же ты… – Суржиков поцеловал ее в ухо.

– Импульсивная… – хмыкнула она.

– А можно не вспоминать, что ты говорила другим мужчинам. Например, Боярову.

– Ты ревнуешь. К Боярову! И тогда в аудитории тоже ревновал. А я все думала, что это, – догадалась она и рассмеялась, – господи, да это просто какой-то водевиль!

– Помолчи, – сказал Суржиков и закрыл ей рот поцелуем.

В себя они приходили в машине. Включенное радио радовало прогнозом погоды, мимо в темноте под липами шли прохожие. Суржков сидел и смотрел прямо перед собой.

– Если я тебя приглашу к себе? – спросил он наконец.

Женя промолчала. Ей не хотелось ехать к нему. Ей очень хотелось заняться с ним любовью, но ехать в его квартиру не хотелось. Жене была неприятна мысль, что придется вникать в чужую жизнь. Неизбежно придется войти в чьи-то обстоятельства и быт. И это знакомство, это вхождение сделает ее уязвимой. Она будет ждать продолжения, будущего, анализировать увиденное в его доме, строить догадки и прогнозы. А надежды могут оказаться тщетными, догадки ошибочными, прогнозы самонадеянными. Еще она не хотела увидеть что-то из его прошлого – например портрет жены или ее книги на полке. Она боялась его возможной ремарки: «Это не мое, это ОНА забыла, когда уезжала!» И этот призрак давно уехавшего из дома человека будет преследовать ее, Женю.

Поэтому Пчелинцева ответила на его поцелуй и сказала:

– Я бы не хотела ехать к тебе.

– Тогда в гостиницу?

– Куда ты водил своих девок? – хмыкнула она.

– Табунами… – кивнул Вадим.

– Гнедых и рыжих.

– Только таких, как ты, глупых у меня не было.

Дальше произошло то, что сделало эту ситуацию очень простой и человечной. Суржиков не повез ее по адресу, который, конечно, имелся у него «в запасе». Он понимал, что Пчелинцева – это «штучка» редкая и отношения она требует особенного. И еще она действительно ему очень нравилась, если не сказать больше. И не соврал Суржиков, когда сказал, что заприметил ее, когда она только появилась в университете. Еще он не сказал, что ревновал Женю к ее сверстникам и ему не нравилось, что на лекциях, когда Пчелинцева начинала говорить, аудитория неизбежно смотрела на нее с восхищением. Может, сокурсники ее и не слушали, но смотрели на красивую фигуру, лицо, на эту свободную манеру общаться. Она нравилась многим – Суржиков иногда прислушивался к сплетням. И это тоже его бесило. Он готов был перечеркнуть ее достоинства, посмеяться над ней, принизить ее влияние на слушателей из числа сокурсников. Все это имело место потому, что все эти годы она ему не была безразлична. Но все тот же статус педагога, учителя мешал выказать что-то еще, кроме претензий и недовольства. Сейчас их положение сравнялось и получило выход то, что так долго оставалось внутри. Суржиков и Женя преодолели пространство, которое иногда требует не месяцев – лет. Сейчас Суржиков очень не хотел совершить какую-либо ошибку, а потому он сказал:

– Женя, давай вместе выберем место, которое нам обоим понравится?

Минут двадцать они рассматривали и обсуждали отели. В их репликах были житейская простота, тепло и даже шутки.

– Знаешь, мне кажется, здесь как-то непрезентабельно и вообще… постоялый двор какой-то… – говорил он.

– А здесь эти жуткие шторы, – говорила Женя, разглядывая фотографию.

Наконец они сошлись на мини-отеле неподалеку от Серебряного Бора. Место тихое, домик приличный, и номера выглядели вполне пристойно. По дороге они купили шампанское, фрукты.

– Если там приличная кухня, мы с тобой там же и поужинаем, – сказал Суржиков, – а хорошее шампанское надо всегда привозить с собой.

– Тебе виднее, – улыбнулась Женя.

– Да, я люблю хорошие, проверенные напитки. И иногда они могут отсутствовать в мини-баре или даже в ресторане, – очень спокойно ответил он.

– Странно, мы едем трахаться, а я не чувствую смущения. – Женя, как всегда, охарактеризовала ситуацию без «виньеточек».

– Потому что мы не трахаться едем. Мы едем поговорить, побыть вдвоем. Без людских глаз. Мы едем провести время в уюте, но так, чтобы никто не чувствовал себя обязанным или смущенным. Каждый из нас может выйти из этой гостиницы в любой момент, не совершив то, что ему покажется неприятным или неприемлемым. А еще представь, если бы мы с тобой поехали на три дня в дом отдыха. А что там случится – это покажет время и наши разговоры, наше настроение.

– Ты прав. Извини. Я бываю груба.

Суржиков улыбнулся:

– Знаешь, я и представить не мог, что мы вот так с тобой будем ехать в машине и обсуждать такие вопросы. Я думал, ты уйдешь из университета, и мы больше не увидимся. Поэтому я узнал твой мобильный и хранил его.

– А работу у Боярова предложил…

– Я хотел сделать что-то нужное для тебя. Ты же жаловалась, говорила, что хочешь попробовать что-то новое.

– Мне нравится в Дивноморске. Интересная работа. И коллектив вроде бы нормальный.

– Мне иногда кажется, что я зря это сделал, – хмыкнул Суржиков.

– Из-за Боярова? – спросила Женя. – Он – симпатичный, умный. Энергии в нем много. Но…

– Женя…

– Все, я больше ничего не скажу, – замахала руками Женя.

– Так-то лучше. – Суржиков строго сдвинул брови.

К гостинице они подъехали в темноте. Домик, как и обещала реклама, был небольшим, с цветником и маленьким фонтанчиком. Никакого дешевого шика, все мило и уютно.

На стойке администратора дежурила дама средних лет. Она быстро все оформила, а потом поинтересовалась:

– Не хотите ли поужинать у нас? В меню сегодня седло барашка от шефа. Особенный рецепт. Столик забронирую.

– А что, у вас столько гостей? – удивилась Женя, указывая на пустой холл. Пчелинцева понимала, что дама-администратор совершенно в курсе того, зачем они с Суржиковым сюда приехали. При этом обстановка в холле и поведение этой самой дамы исключали всякую скабрезность и неловкость. Создавалось впечатление, что Женя и Суржиков приехали в короткий отпуск.

– О, пустой холл – это явление временное. Буквально через полчаса все будет по-другому, – администратор заглянула в компьютер, – вот-вот подъедет автобус с итальянцами. Конечно, сейчас туристический бизнес слегка пошатнулся – санкции и прочее. Но мы держим марку. Рекламируем себя и просим, чтобы нас рекомендовали знакомым.

– Это здорово! У вас уютно, – Суржиков вступил в беседу, – и, конечно, нам столик забронируйте, мы барашка съедим! Только погуляем немного.

– О, погулять – это очень просто, – оживилась администратор, – вы выходите и идете по дорожке за угол дома, там начинается аллея, она освещена, по ней дойдете до реки, там и посидеть можно. Только накиньте на плечи что-нибудь. Комары!

Администратор деликатно не задала вопрос про багаж, она только отдала ключи, сделала пометку относительно столика в ресторане и улыбнулась:

– Приятного вечера!

Женя все же заметила, как дама оценивающе посмотрела на Суржикова. «Он ей понравился, – подумала Пчелинцева, – а кому такой не понравится?!» Когда они вышли из дома, Женя взяла Суржикова под руку и потерлась щекой о рукав куртки.

– Что ты? – улыбнулся он.

И в это мгновение к обоим вернулось желание, то напряжение нервов и чувств, которое привело их сюда и затаилось, пока они деликатно решали, куда поехать.

– Послушай, может, ну ее, эту прогулку? – спросил Вадим, когда они прошли шагов десять.

– Ну ее, – согласилась Пчелинцева. Она почувствовала, как у нее загорелись щеки.

– Тогда пойдем в номер?

– Она обо всем догадается, – прошептала Женя.

– Ей не надо догадываться, она и так все знает, – рассмеялся Суржиков.

Он обнял Женю, и они повернули назад. В холл Женя вошла, чувствуя себя совершенной идиоткой. Ей казалось, что не только администратор, но и все, кто уже находился здесь, догадываются о цели их визита. Пчелинцева опустила глаза и, делая вид, будто что-то ищет в телефоне, прошла к лифту. Там Суржиков рассмеялся.

– Что это ты? – с подозрением спросила Женя.

– Во-первых, смешно, что в таком маленьком особнячке есть лифт. А во-вторых, ты бы себя видела, когда мы шли через холл.

– Ничего смешного, – вдруг огрызнулась Женя, – я никогда по гостиницам не ездила.

Суржиков посерьезнел.

– Хочешь, уедем? Я не хочу, чтобы ты переживала. Тем более из-за посторонних глаз или чужого мнения.

– Все нормально, – улыбнулась Пчелинцева, – наверное, так и должно быть. Так все неожиданно… Для обоих.

– Это правда, но от этого только все острее.

Они уже вошли в номер – небольшую уютную комнату. Стандартный гостиничный номер. Там было чисто и приятно пахло.

– А здесь совсем неплохо, – сказала Пчелинцева.

– Здесь отлично, – ответил Суржиков, – просто прекрасно, потому что ты здесь. Со мной.

Они стояли рядом. Потом Вадим обнял ее, поцеловал. Женя ответила ему долгим поцелуем. И в это время приняла окончательное решение. Она закрыла тему с Корольковым, историю своей университетской жизни, сомнений и нерешительности. «Он всегда мне нравился. А сейчас я его люблю!» – промелькнуло у нее в голове.

Пчелинцева стянула через голову рубашку, под которой ничего не было.

– Ты так ходила? – тихо произнес Суржиков.

– Да, – прошептала Женя.

– Боже, хорошо, что я даже не догадывался. А то я бы тебя изнасиловал еще два часа назад.

Пчелинцева расхохоталась. Она знала, что ее тело красиво – худое, с маленькой грудью, длинной шеей и изящными руками.

– Изнасилуй сейчас, – рассмеялась она, – вот только я джинсы стяну и на секунду в ванную загляну.

– А можно, я тебя не отпущу?

– Ты хочешь со мной в душ? – хихикнула Женя.

– Я хочу с тобой в постель. И чем раньше, тем лучше!

Когда Женя, закутанная в полотенце, вышла из ванной, Вадим указал на кровать:

– Устраивайся, теперь моя очередь в душ.

Пчелинцева громко засмеялась:

– Ты замечал, что чистоплотные люди совершенно лишены порыва, страсти. Это не про них. Они, пока не совершат омовение, любовью не займутся.

– Видишь ли, они еще и поговорить любят, – рассмеялся Вадим, – позволь дискуссию продолжить потом?

Оставшись одна, она размотала полотенце, сдернула с кровати покрывало и забралась под одеяло. «Это не свидание, а бег с препятствиями», – подумала она и устроилась поудобней. Она сообразила, что не позвонила родителям, а уже вечер. Вспомнила, что ей надо зайти в магазин за соусом (просила мама), что она в отпуске и совсем скоро надо будет уезжать в Дивноморск.

«Почему это лезет в голову? Сейчас появится мужчина, который мне очень нравится. Он нравится мне давно. И знаю я его давно. И нет ничего неприличного в этой нашей встрече, но думаю я не о нем, а каких-то делах и отчего-то мучаюсь!» – Женя даже скривилась от досады.

– Да что с тобой? – Суржиков вышел из душа, а Женя, поглощенная переживаниями, не услышала шагов.

– Господи, я сама не знаю. Ты лучше не обращай внимания.

– А как это ты себе представляешь, заниматься с тобой любовью и не обращать внимания? – рассмеялся Суржиков.

Из душа он вышел голым, не прикрытый даже полотенцем, и Женя увидела, что у него тело здорового, тренированного мужчины – бицепсы, пресловутые «квардратики» пресса, упругие ягодицы и ноги футболиста.

– На тебя посмотришь и подумаешь, что ты не профессор МГУ, а профессиональный регбист, – заметила Женя.

– Почему именно регбист? – удивился Вадим. – Ты была знакома с регбистом?

– О господи, я просто так сказала! Регбист, теннисист, пловец… Спортсмен, одним словом.

– Да, ну ладно… – погрозил он ей пальцем и нырнул под одеяло.

– Ты такой горячий, – прошептала Женя.

– Вода в душе почти кипяток, – точно также прошептал Суржиков.

– Свариться боишься?

– Я боюсь, что мы с тобой так и не займемся любовью, – отвечал Вадим, – гуманитарии фиговы. Лишь бы потрепаться…

Женя хихикнула было, но тут Суржиков поцеловал ее в шею, потом в подбородок, потом в губы, глаза… руки его гладили ее тело, и чем смелее были их движения, тем незначительнее становилось все то, что не давало ей покоя.

– Интересно, я тебя люблю? – спросила она шепотом.

– Там увидим, – ответил Суржиков.



…В жизни Жени Пчелинцевой было три любовника, один безответный воздыхатель и Сеня Курочкин, который цеплялся к ней по каждому поводу еще в первом классе. К тому времени, когда Женя встретила Суржикова, Курочкин уже был многодетным отцом, соблюдал посты и вообще вел очень правильный, размеренный образ жизни. Московская суета случайно свела их пару раз, и Женя с удивлением поняла, что Сеня по-прежнему очень «внимателен» к ней.

– Пчелинцева, ты должна читать правильные книги.

– Например? – спрашивала Женя.

– Например, жития святых. И еще ты не должна носить короткие юбки.

– Хорошо, – покорно ответила Пчелинцева и посчитала, что на этом общение с одноклассником закончилось. Но она ошиблась – Курочкин ей периодически звонил и учил жизни.

Безответным воздыхателем был сосед Беничкин, финансист в одной крупной компании-ритейлере. Он был симпатичным юношей, немного застенчивым, слегка наглым. Но влюбился Беничкин в Женю, когда им обоим было по пятнадцать лет. Женя даже знала, почему. Потому что тогда Пчелинцева стала ярко краситься, носить ультрамодные наряды и не лезла за словом в карман. Беничкин уже тогда был погружен в цифры и будущую карьеру. Впрочем, Пчелинцева в этом плане тоже не отставала. Девушкой она была целеустремленной. Как-то они встретились в лифте, и Беничкин несколько высокомерно спросил:

– И куда же мы после школы?

– Мы? – переспросила Женя. – Мы туда, где хорошо платят и интересно работать.

– В дорогой бордель? – осведомился Беничкин и тут же схлопотал пощечину. Женя не видела ничего предосудительного в таких недвусмысленных ответах.

– Здорово! – хмыкнул Беничкин и потер щеку.

– Могу добавить, если понравилось, – сказала Женя. В это время лифт остановился, Беничкин приготовился выйти, но Пчелинцева нажала кнопку, и двери не открылись.

– Дорогой мальчик Беничкин, – сказал Женя, – если ты еще раз что-то подобное мне скажешь, я от тебя мокрого места не оставлю. Прежде чем с девушкой заговорить, репетируй перед зеркалом. Во-первых, глупость не ляпнешь. Во-вторых, свои шансы правильно оценишь!

Беничкин посмотрел на спокойную и ядовитую Пчелинцеву и понял, что пропал с головой. Он влюбился в Женю еще больше. Влюбился безответно и на всю жизнь.

В тот день Женя рассказала матери эту историю. Татьяна Александровна, узнав, что Женя ударила соседского парня, сердито сказала:

– Ну, сморозил он глупость. Ну, не умеет и не знает, как и что сказать. Но это больше от волнения – нравишься ты ему.

– Мама! А ты откуда знаешь? – изумилась Женя.

– А я с его мамой дружу, она мне сама сказала.

– А он, значит, тоже со своей мамой поделился. Мол, люблю я эту Женьку из нашего дома.

– Я не знаю, как он это сказал, думаю, что мама сама это заметила. Это вы, дети, думаете, что мы ничего не замечаем. А мы замечаем. Вот ты, например, стала более развязной, немного грубой, одеваешься в то, что тебе не очень идет. Но тебе пятнадцать лет, и мы с папой это все потерпим. Ты же у нас хорошая, умная девочка.

Жене вдруг стало стыдно, а еще она поняла, что семья у нее замечательная. С такой семьей и крепость не нужна. Всегда семья укроет, поможет, поддержит. Сразу после этой истории Женя встречала Беничкина два раза на дню. Она понимала, что парень ее просто караулит. Но потом их закрутили дела, что-то требовало большего внимания, чем личные переживания. Но на каждый день рождения Беничкин дарил ей цветы и подарок. Женя отказывалась, но потом поняла, что она этого верного парня могла отблагодарить только одним – принимать его знаки внимания. Что она и делала. К слову сказать, Беничкин женился, но день рождения Пчелинцевой отмечал букетами по-прежнему.

Любовные связи в жизни Пчелинцевой не оставили значимого следа. Пожалуй, за исключением отношений с Корольковым. От Королькова избавиться было достаточно сложно – даже расставание имело вид временной ссоры.

Но то, что Суржиков действительно что-то исключительное, важное, почти невероятное, она поняла здесь, в небольшой гостинице рядом с Серебряным Бором. Понятно, что всякий здравомыслящий человек скажет ей: «Хороший секс – это еще не любовь!» Но Женя хорошо знала себя и умела думать. И она понимала: Суржиков был фигурой масштабной, совершенно другого коленкора и полета. И фигура Вадима Леонидовича для интрижки или даже любовных отношений совершенно не подходила. С ним, как ей казалось сейчас, надо будет принимать решения серьезные и жизнеопределяющие. Конечно, обо всем этом она подумает, когда будет возвращаться в Дивноморск. Пока же она испытывала блаженство и усталость. Вадим был прекрасным опытным любовником. Он не стремился показать мастер-класс, как иногда это делают мужчины, когда встречаются с женщинами моложе себя. Он был внимателен, нежен, заботлив. Он старался подарить ей наслаждение и радость от этой встречи. И Женя чувствовала, что это не манеры, это искренность любящего человека.

– Мне хорошо с тобой, – наконец сказал она, – я даже не знала, что может быть так хорошо.

– Я рад, – Суржиков укутал ее в одеяло и обнял, – хочешь, поспи. День у нас был длинным, и уже почти ночь.

При этих словах Женя подскочила:

– Надо позвонить… Надо предупредить, что я не приеду домой.

– Конечно. – Вадим деликатно удалился в ванную.

Пчелинцева набрала домашний номер:

– Мама? Мама, я сегодня не приеду. Я останусь…

Тут Женя замялась.

– Ты у Королькова? – понимающе спросила мать.

– Нет! Нет! – горячо сказала Женя.

– Тогда где?

– Я с Коробициной. У нее тут дома такие проблемы… Она попросила остаться…

– Хорошо, привет ей передавай.

– Да, если будешь мне звонить, звони подольше. Я звук уберу, чтобы тут ребенка не разбудить. Да и муж злится.

– Зачем же я буду звонить? Я не волнуюсь, ты же предупредила.

– Спасибо тебе. – Жене стало стыдно, что она обманывает, но и сказать правду духу не хватало. Надо же все объяснить. К тому же Женя не особенно откровенничала с родителями.

– Все, дочка, не волнуйся. – Татьяна Владимировна попрощалась.

– Знаешь, у меня такие хорошие родители! – сказала Женя Вадиму, когда тот вышел из ванной.

– Это замечательно. Это очень важно. Хотя, должен тебе сказать, полное понимание между поколениями – вещь из области фантастики.

– Да, мы с тобой повоевали в универе! – рассмеялась Женя.

– Ну… Мы воевали, потому что чувствовали что-то раздражающее нервы… Знаешь, такое неравнодушие.

– Наверное. – Женя прижалась к Суржикову, устроилась поудобнее и спросила:

– А ты помнишь тот день, когда ты на меня обратил внимание?

Ей захотелось прожить их роман с самого первого мгновения.

Суржиков тут же ответил:

– Да кто ж такое забудет?!

– А что? Я что-то такое отмочила?

– Тогда я не знал, что это у тебя в порядке вещей.

– Расскажи, – попросила Женя, – мне так интересно!

– Ну, я тогда вашу группу повел на практические занятия в Исторический музей. Мы в запасниках знакомились со старинными предметами быта и пытались анализировать этимологию названий этих предметов. Помнишь?

– Смутно… Вернее, совсем не помню. Я вообще не помню первый курс. Так много всего тогда происходило.

– А я очень хорошо помню. Само посещение прошло спокойно. И, кстати, даже не помню тебя в этом самом музее. А потом мы вышли на улицу и всей группой решили посидеть где-нибудь. Вернее, группа решила и пригласила меня.

– И ты согласился, понятное дело.

– А почему нет? Мне всегда были интересны студенческие компании – разговоры, шутки, мемы. Это же вехи времени.

– Ну, это понятно..

– Пока мы искали, где бы посидеть, пошел снег с дождем. И такой сильный, что ничего видно не было. Мы все промокли, поскольку снег таял на глазах. А у тебя была шапка меховая, таким снопом…

– Точно, была. Мамина. Мне казалось, что я в ней круто выгляжу.

– Тогда, под мокрым снегом, ты в этой меховой шапке была похожа на мокрую курицу.

– Да ладно…

– Точно, точно… Мокрая курица, мех свисал на лицо, и с него капала вода. Когда наконец мы уселись в кафе, все, без исключения, окоченели. И решили заказать коньяк. Чтобы согреться. Когда у тебя поинтересовались, сколько тебе коньяка, ты ответила: «Граммов двести» – и добавила: «И самую большую шоколадку». Всем принесли по рюмочке, а тебе графин. Всем принесли орешки и лимон, а тебе принесли трехсотграммовую шоколадку.

– Господи, да я вообще ничего не помню! – Пчелинцева приподнялась на локте.

– Ну, ты свой графин выпила быстро. И шоколадку сожрала самостоятельно, не предложив никому. Но главное не это! Ты наконец сняла свою мокрую мохнатую шапку. И я увидел, какая ты красавица! А еще, захмелев, ты стала шутить и задираться, спорить со всеми и смеяться во все горло. Я помню, что, обнаружив последний кусочек шоколадки, ты повернулась ко мне и предложила: «Угощайтесь!»

Пчелинцева засмеялась.

– Я понял, что ты совершенно необыкновенная девица. И стал за тобой наблюдать.

– А влюбился-то когда? Когда ты понял, что влюбился?

– Я не помню. Мне кажется, что в тот же самый день. А может, и нет. Вернее, я понял, что могу в тебя влюбиться. Но я не имел права на это. Сама понимаешь.

– Конечно, понимаю. Только я ничего этого не замечала, у меня такой азарт был… Понимаешь, университет для меня стал таким аквариумом, где среда чрезвычайно питательная, рыбешка разная, и встречаются акулы. Я наслаждалась.

– Я был акулой? – рассмеялся Суржиков.

– Ты? – Пчелинцева задумалась. – Знаешь, ты был молодым красивым профессором, до которого мне не было дела.

– А что ж на лекциях все время задиралась, пыталась меня поймать на слове, неточностях?

– Дело было не в тебе, я почти везде так себя вела.

– Неправда, я узнавал у других преподавателей. Специально. Интересно было. Одно время я думал, что ты влюбилась в меня. Так бывает, студентка – в собственного профессора.

– Ты с ума сошел?! У меня в голове была одна учеба! Мне нравилось учиться!

– Верю. Ты была одной из самых образованных и думающих студенток. Тебе надо было идти в аспирантуру, делать научную карьеру.

Женя замолчала. Диссертация – это была ее мечта. Но ей хотелось выбрать такую тему, которая была бы близка к практике, к ее работе, к тому, чем она занималась. Все высосанные из пальца «проблемы» были ей скучны, и вообще она их к научным не относила.



Они еще долго разговаривали. Потом, уже ближе к полуночи, оделись и спустились в ресторан. Там гудели туристы-итальянцы. Они сдвинули столы, о чем-то болтали, смеялись, чокались, пытались плясать, но усталость брала свое. Сделав несколько движений, они возвращались за стол, опять смеялись. Вадим и Женя сидели в удобном углу – их почти не видели, они же наблюдали за всеми гостями ресторана. Седло барашка было великолепным, шампанское, которое они привезли с собой, охладили и открыли без слов и замечаний. Потом Пчелинцева захотела сладкого, и они заказали торт на двоих. С аппетитом умяв огромный кусок бисквита со сливками и «отщипнув» половину порции Вадима, Женя откинулась на спинку кресла и сказала:.

– Знаешь, через пару часов будет светать. И я думаю, не превратишься ли ты в крота, я в мышь, а эта замечательная гостиница – в коробку из-под бананов? Все, как в «Золушке», только на современный лад.

– Откуда такие мысли?

– Слишком уж невероятно все, что произошло сегодня. Мне такое даже присниться не могло.

Вадим рассмеялся:

– Наши сны сотканы из впечатлений, переживаний, знаний, привычек. Все дневные события смешиваются и превращаются в запутанный клубок. Попробуй из таких ниток что-нибудь сплести. Сны – это так ненадежно. Хорошо, что тебе это все никогда не снилось. Пусть это будет наяву.

Домой Женя приехала только к вечеру на следующий день. Они с Суржиковым остались в гостинице еще на день.

– Господи, дочка, ты же уже уезжаешь послезавтра! Побудь с нами, – попросила Татьяна Владимировна.

– Да, обязательно! – обещала Женя, но сама знала, что завтра обязательно увидит Суржикова. Словно ей по-прежнему хотелось убедиться, что ее бывший преподаватель – ее теперешний любовник – это не призрак.

Оставшееся время промелькнуло быстро, и вот опять Пчелинцева оказалась на вокзале. Но в этот раз ее не провожали родители – Женя наврала, что ей надо бумаги забрать из одного офиса, и уже оттуда она сразу поедет на вокзал.

– И, знаешь, мама, я очень расстраиваюсь. Мне кажется, я не должна была уезжать от вас.

Женя не врала, эти мысли ее посещали часто.

– Не выдумывай, – решительно сказала Татьяна Александровна, – правильно ты все сделала. А мы с папой приедем к тебе обязательно!

Эти слова немного успокаивали, и теперь все ее мысли всецело были заняты Суржиковым.



На вокзал Вадим приехал с небольшим букетиком и конфетами. Женя машинально приняла и то, и другое, а вслух сказала:

– Господи, а что же дальше? Ты здесь, я там.

– Не говори, я уже сто раз проклял тот день, когда порекомендовал тебя Боярову.

– Почему?

– Да все потому же. Так оставалась бы здесь. И вообще.

– Не глупи. Я – о Боярове. Но вот то, что часто видеться сложно будет – это катастрофа!

– Я приеду к тебе.

– Эту фразу я слышу сегодня второй раз. Утром мне об этом сказала мама.

– Мама волнуется?

– Она вообще волнуется.

– Почему? Ты, по-моему, идеальная дочь.

– Главная тема раздора – мое нежелание иметь семью и детей.

– А ты не хочешь замуж?

– Пока нет. И детей тоже не хочу. Пока. Или вообще. Я не знаю. У меня нет времени об этом думать. У меня много интересной работы.

– С ума сойти, какая женщина мне досталась. – Суржиков обнял ее. – И здесь ты не такая, как все.

– Ошибаешься. Многие не хотят замуж. Этому состоянию есть альтернатива. Нормальные отношения с человеком, у которого ты не повиснешь гирей на ноге, и он тебя не будет гнуть. Знаешь, я не была уверена в правильности этой точки зрения. Но в этот свой приезд я поняла, что лучше быть не замужем. Пример моей подруги. Ты, кстати, знаешь ее – Коробицина Тая. Отличница, между прочим.

– Что-то такое помню… – Суржиков слушал Женю серьезно. – Но опыт одного, двух, даже сотни человек иногда не говорит о правильности теории. Тем более в таких вопросах практика у всех разная. Все же есть какой-то экстремизм в твоей точке зрения.

– Отчего же, – спокойно спросила Женя, – это же моя точка зрения. Я ее не навязываю.

Если бы она разговаривала с кем-то другим, это был бы уже не разговор, а словесная перепалка. Но тон Суржикова был уважительным, немного сочувствующим, волей-неволей оппонент подстраивался под эту манеру.

– Так-то оно так, но обществу нужны дети. Это звучит странно, но социальная нагрузка детства велика. Это и среднее поколение – родители. И старики – бабушки, дедушки. Понимаешь, конечно, должен быть выбор, разумеется, можно не выходить замуж, а просто встречаться два раза в неделю. Но дети…

– Боишься без наследников остаться? – ехидно спросила Женя.

– Пожалуй, что нет, – ответил Вадим, – я еще почему удивился твоей точке зрения – я сам такой. Знаешь, когда я был женат, я все время боролся за свободу. Нет, мне не надо было встречаться с другими женщинами или пить с мужиками. Мне просто необходимо было пространство, воздух. Мне нужно было побыть одному в комнате, иметь возможность не делиться проблемами, не обсуждать каждую ерунду только потому, что у меня теперь появилась «вторая половина». Господи, да кто только это придумал – «вторая половина»?! Что это за ерунда такая?!

– Это выдумали те, кто не может быть сам по себе. Вторая половина им точкой опоры служит. Понимаешь, любовь и семья очень редко совпадают.

– А твои родители, например? Как ты думаешь?

– А тут я оценить не могу. Тут нет объективности совсем. Они же мои родители. Знаешь, все, что связано с матерью и отцом, – это в нашем сознании без секса и всех этих нюансов. Самое большее, что мы можем произнести вслух: «Они друг друга очень любили!» Но что стоит за этими словами, мы не знаем и запрещаем себе задумываться.

– Я бы сказал, мы не рассматриваем родную семью в этой плоскости. Иначе тогда мальчики могли бы влюбиться в свою мать, а девочки – в отца.

– Скользкая тема, – заметила Женя.

– Обычная, – пожал плечами Суржиков, – и про семью и детей надо разговаривать. Проблема людей в том, что они не умеют пользоваться своим языком.

Этот странный для перрона разговор был важен им обоим – никогда они не касались этой темы, а знать взгляды другого означало представлять, куда могут завести отношения. Они так увлеклись, что Пчелинцева чуть не прозевала отправление поезда.

– Девушка, хотите остаться в Москве?! – окликнула ее проводница.

И в один голос Суржиков и Женя прокричали: «Да!»

Проводница поглядела на них с бабьим горьким сожалением.

В купе сидели люди – они копошились в сумках, поминутно извинялись, пытались все разом выложить на стол. Женя вышла в коридор и уткнулась лбом в холодное стекло. Поезд шел плавно, не отмечая стыков. Но в этой плавности был свой ритм, который сейчас успокаивал Женю.

– Что, тесно в купе, – прошла мимо все та же проводница, – гнезда вьют? Господи, ехать всего-то ничего – ночь и капельку, но нет, вещей, еды наберут на неделю!

– Не говорите, – машинально согласилась Пчелинцева. Ей не хотелось разговаривать ни с кем.