Да, русских, как государствообразующий народ, все-таки вставили в конституцию, но в связи с государственным языком, а не самих по себе. Впрочем, и за то спасибо, ведь у нас были конституции, где самое слово «русский» вообще отсутствовало. Напомню, что после бурных споров комиссия по поправкам в Конституцию отвергла предложение упомянуть в Основном законе и Бога, и государствообразующий русский народ. Поправки, когда дискуссия уже закончилась, внес вдруг сам президент. Сначала он предложил все-таки помянуть не всуе Господа нашего, а потом и русских, хотя в опосредованном контексте. И тогда комиссия вдруг прозрела! Ну ведь смех и грех, как бабушка моя говорила. Вот как оно было. Подробности в моей книге «Желание быть русским. Заметки об этноэтике»…
— Как в общем вы оцениваете поправки в Конституцию? Они будут объединять или все-таки раскалывать общество?
— По-моему, в целом поправки актуальные. С какой стати они должны нас разъединять? Ну, кто станет спорить с табу на изменения границ, особенно после развала СССР? Только сепаратисты. Кто возразит против того, чтобы люди власти не имели двойного гражданства и зарубежных счетов? Только коррупционеры, которые хотят встретить старость в пентхаусе с окнами на Гудзон. Эти поправки, на мой взгляд, и есть попытка на ходу перебрать движок, аккуратно, по частям. Иногда в политике и такое удается. Но про недра, повторюсь, поправка не прошла. А она — ключевая. Проигнорировали и предложение внести в Конституцию ответственность власти за судьбу 20 с лишком миллионов соотечественников, оставшихся после распада СССР за рубежом. А ведь это наш долг — обеспечить репатриацию всем желающим. Видно, кому-то армия бесправных гастарбайтеров выгоднее, чем возвращенные на родную землю активные, узнавшие этнократический произвол русские люди. Почему поправки, избавляющие хоть отчасти нашу Конституцию от колониальных признаков ельцинского периода, должны раскалывать общество? Наоборот. Я голосовал — «за».
— Как вы относитесь к поправке про обнуление, которая вызвала самые большие разногласия в обществе из всех изменений в Конституцию?
— Я отношусь положительно, хотя избранная форма — неожиданное предложение первой женщины-космонавта Валентины Терешковой, неуклюжая увязка с другими поправками меня несколько смутили. Помните, на излете ельцинского правления часто на ТВ повторяли фразу: «Президента подставили». Так вот, мне иногда кажется, что имиджмейкеры нашего гаранта его тоже иной раз подставляют. По мелочам — но подставляют… Например, случай с Дорониной. Но если говорить по гамбургскому счету, внезапная, не подготовленная смена лидера у нас, как правило, заканчивалась катастрофой. Так уж устроена наша страна. Вы хотите катастрофы? Я — нет. У нас слишком многое держится на личности первого лица, извините за тавтологию. А людей, подготовленных к тому, чтобы принять ношу, не видно. Почему не видно — это другой вопрос, заслуживающий отдельного разговора. Но державную ношу еще какое-то время будет нести Владимир Путин, нравится это кому-то или не нравится. И большинство населения с этим согласно. Обнуление логично, хотя и обставлено, повторюсь, неловко. А дальше все в руках Господа, который у нас теперь есть в Конституции. Помните у Державина: во «Властителях и судиях»: «И вы подобно так падете, как с древ увядший лист падет…» Мне кажется, Путин, как человеке верующий, это сознает…
— Как вы оцениваете деятельность Навального?
— Я за ней особенно не слежу, уж, извините пенсионера, поэтому и оценить по достоинству не могу. Но заметный интерес к нему у части общества, которая болезненно нацелена на быстрые перемены, говорит о том, что есть запрос на яркие политические фигуры, не выращенные в официальных ретортах. Правда, я не уверен, что сам Навальный — фигура самостоятельная. Меня удивляет другое: Навальный замечен в довольно резких националистических высказываниях, однако ни одного либерала, обычно цепенеющего при слове «русский», это почему-то не смутило. Загадка… Но, повторю, сегодня в нашей политике самовыдвинувшихся пассионариев еще меньше, чем певцов с голосами среди фанерных звезд нашей эстрады. Это плохо, ведь лидером нации нельзя назначить, его можно выделить из числа уже заявивших о себе. Кажется, мы снова заболеваем «номенклатурной немочью», которую я описал в повестях «ЧП районного масштаба» и «Апофегей».
— Что сегодня происходит с культурной политикой в России? Есть ли она? Кто отвечает за ее формирование? Как оцениваете работу Владимира Мединского? Что думаете о новом министре культуры Ольге Любимовой?
— С культурной политикой у нас явно не все благополучно. Сужу хотя бы по тому, как объемистый и нужный документ «Об основах культурной политики», готовившийся и обсуждавшийся в течение последних пяти лет, так и увяз в трясине межведомственных согласований.
Кстати, там речь идет и об ответственности деятелей культуры перед обществом. Помню, на каком-то заседании ведущий телепередачи «Тем временем» Александр Архангельский кричал, что это чуть ли не рецидив тоталитаризма. Конечно, формула, близкая тому же Серебренникову: «Государство — нам деньги, а мы вам наше самовыражение», — куда как удобнее. Мол, вот мы хотим поставить в ТЮЗе «Самоубийцу» (прекрасную, кстати, пьесу Эрдмана), а то, что детям в ТЮЗе лучше посмотреть «Детство Никиты» или «Детство Темы», нам плевать, мы самовыражаемся. Я когда-то предлагал специально для ТЮЗов, которым и ставить-то нынче нечего, объявить конкурс пьес с условным названием «Юность гения». Подросткам всегда интересно узнать, какими были начальные годы выдающихся людей. Не случайно Андрей Платонов написал «Лицей». Нет, не поддержали…
Есть в нашей культурной сфере вообще какие-то странные конфигурации. Например, важнейший, базовый вид искусства — литература, а также толсто-журнальное и книжное дело отчего-то приписаны к Министерству связи и цифрового развития, куда входит почему-то Роспечать. С какого испуга? Зачем Михаил Швыдкой, уходя из министров, устроил эту «рокировочку?» Сколько об этом говорено-переговорено, сколько писем и обращений написано! Даже президент очень удивился, когда я ему напомнил об этом «феномене» на заседании Совета по культуре, он сказал: «Ерунда какая-то…» Обещал разобраться и вернуть писателей в Министерство культуры. Не разобрался и не вернул…
Теперь о Владимире Мединском. На мой взгляд, он был одним из самых эффективных министров культуры из тех, что я помню. Но на мой взгляд, он даже придавал самоокупаемости культуры чрезмерное значение. Идейный прагматизм — особенность его поколения. А самоокупаемость культуры, по-моему, это то же самое, что и самоокучиваемость картошки. Кроме того, Мединский не скрывал своих патриотических взглядов, создал «Военно-историческое» общество. А патриотом у нас в сфере культуры быть вроде как-то неинтеллигентно. Куда спокойнее слыть мягким космополитом, вроде Авдеева. Возможно, в силу своего образования и предыдущего жизненного опыта, Владимир Ростиславович кое-каких тонкостей культурного пространства не ощущал. Иначе он не сдал бы Дорониной, не поддерживал бы агрессивного директора театра имени Вахтангова Крока, не одобрил бы назначение в БДТ чрезвычайно слабого режиссера по фамилии Могучий, не поставил бы во главе Третьяковки фанатку Малевича… В это время я как раз был председателем Общественного совета министерства культуры, пытался предостеречь от каких-то шагов… Тщетно. Кажется, большим начальникам при вступлении в должность, кроме удостоверения, выдают еще и беруши… Шутка. Впрочем, ошибки есть у всех, а в целом, повторяю, Мединский был сильным, энергичным министром и мог бы работать дальше…
С Ольгой Любимовой мы знакомы и даже сотрудничали. Когда я вел на канале «Культура» передачу «Контекст», она была директором этой программы в течение сезона. Произвела на меня впечатление энергичной, знающей телевизионной дамы с легким либеральным уклоном. Конфликтов у нас не было, а эпизоды некоторого взаимного непонимания случались. По-моему, ее слегка смущал мой искренний патриотизм и приверженность «русской теме». Кстати, она внучка выдающегося литератора Николая Любимова, переводчика Рабле и Пруста. Ее назначение было для всех неожиданным. Кстати, мой уход из председателей Общественного совета был предрешен еще при Мединском. Администрация президента на этом настояла. Они страстно хотели певца Майданова, а получился Лермонтов, которого я настоятельно рекомендовал в качестве своего преемника и, судя по всему, напрасно… Но это не первая моя кадровая ошибка.
— Говоря о ситуации в МХАТе им Горького, когда Татьяна Доронина была, по вашим словам, фактически изгнана из театра, а вместо нее был назначен идеолог «Золотой маски» Эдуард Бояков, вы назвали политику в сфере культуры антигосударственной. Затем неоднократно критиковали конфликт в театре, где ставились спектакли по вашим пьесам. Что там происходит сейчас, и что вы об этом думаете?
— Сначала общие соображения. Я убежден, что разрушение «нормативных», традиционных театров — это преступление. Если не будет театров, где пьесы ставят, как принято, то утрачивается сам смысл новизны и новых трактовок. Если восьмиклассник впервые увидит «Горе от ума», где Чацкий — безногий спецназовец, Фамусов — депутат Госдумы, а Софья — лесбиянка, живущая со служанкой, — то, не сомневаюсь, на этом свидания школьника с Мельпоменой и закончатся. Если нездоровый человек уродует собственное тело, это его проблемы. Но когда уродуют классиков — Грибоедова, Гоголя, Чехова — это уже наши общие проблемы. Почему-то «торителям новых путей» необходимо самовыражаться непременно на академических сценах. Мало ли чего они хотят? Может быть, Макаревич хочет петь в Ла Скала! И что теперь? Возьми новую площадку (их сейчас предостаточно) и создавай свой театр, выстраивай репертуар, завоевывай зрителей. Нет, им Малый театр подавай! Однако назначения худруками Богомолова, Юхананова, Грымова, Могучего, Боякова и прочих говорит о том, что идея трансформации традиционных театров идет сверху. Странно, но там, наверху, видимо, не понимают, что традиционный театр всегда более массовый и куда более соответствует тем воспитательным задачам, которыми сейчас Кремль озаботился. Вы думаете, Советская власть охладела к «черным квадратам» Малевича и вспомнила про «Трех богатырей» по своей тупости? Нет, ей надо было накануне большой войны патриотов воспитывать, что с помощью супрематизма весьма проблематично. А сейчас не надо патриотов воспитывать? И кто вам сказал, что авангард «передовее» реализма? Авангарду уже более ста лет. И в смысле новизны он отличается от реализма не больше, чем канотье от цилиндра. Давно пора власти держаться равноудаленно от этих двух не равноценных, но равно имеющих право на существование направлений. Пусть решают, выбирают, предпочитают читатель, зритель, слушатель. Но нет, не получается, все ты им голых бояр на трапеции подавай!
С Татьяной Дорониной, считаю, поступили чудовищно, бесчеловечно. Легендарная актриса, патриотка, любимица народа такой участи не заслужила. Наоборот! Это был успешный театр, с обширным репертуаром, с преданным зрителем, который до сих пор не смирился со случившимся. Я сотрудничал с театром с 2000 года и хорошо знал ситуацию. На многих спектаклях, в том числе и на моих, собирался полный зал, а это — 1600 человек! Три «электро-театра». Табакову в МХТ имени Чехова такие залы не снились. Первоначально к Дорониной предъявляли такую претензию, что, мол, она одновременно и худрук, и директор. Ну и что? У вас в Казани в театре имени Качалов Александр Славутский, насколько мне известно, — тоже и худрук, и директор. Это кого-то беспокоит? Нет. Да, Доронина — человек возрастной, но половиной столичных академических театров руководили ее ровесники, а их или вообще не трогали, или вели себя с ними деликатно, давали работать. Что, к Марку Захарову претензий не было? Почему же так резко наехали именно на Доронину, ультимативно потребовав, чтобы она перешла в президенты театра?
Сошлюсь на мнение покойной журналистки Юлии Норкиной. В радиостудии «Комсомольской правды» у нас была большая беседа к моему 65-летию. В эфире мы затронули и тему изгнания Дорониной из театра, которым она руководила 30 лет, а во время рекламной паузы продолжили разговор об этом. И Юлия сказала с вызовом: «Это потому, что Доронина — русская. Знали, что никто за нее заступится!» «По-моему ты упрощаешь!» — мягко возразил Андрей Норкин. «Ничего я не упрощаю! Тронули бы они Волчек! Я бы посмотрела!» — взорвалась она. Думаю, Юлия была отчасти права. Конечно, дело не в буквальной национальности худрука, а в русской направленности Доронинского МХАТа. Тема, что и говорить, щекотливая. Но такой грех у нас в культуре есть, я с ним сталкивался. Удивительнее всего, что назначение «новообращенного буддиста» Эдуарда Боякова лоббировал один влиятельный православный иерарх. Подробности в моей книге «Зачем вы мастера культуры?», вышедшей в издательстве «Книжный мир».
Кстати, Татьяне Васильевне (в том роковом совещании принимали участие В. Мединский, В. Толстой, В. Клементьев) было обещано, что она останется полномочным президентом, председателем художественного совета и будет влиять на жизнь театра. Ничего этого сделано не было. Наоборот, Бояков гордо объявил, что никакого худсовета в его театре никогда не будет. Он, по-моему, до сих пор не понял, чем отличается крошечная матерщинная «Практика» от МХАТа имени Горького. А дальше интрига была выстроена с иезуитским коварством. Зная обидчивость Дорониной, ее нетерпимость к хамству, новые начальники Бояков и Прилепин сделали все, чтобы ей больше не захотелось переступать порог родного театра: убрали из фойе ее портреты, сняли афиши спектаклей, словно и не было богатого репертуара, даже не поставили ее в известность о принятых к постановке «текстах», я не решаюсь назвать их пьесами… А вы бы не обиделись? Но главное то, что наглецов никто сверху не одернул. Не помог и часовой разговор Татьяны Васильевны с Путиным после вручения награды в Кремле. Вывод: значит, так и было задумано.
Я, разумеется, в прессе и на ТВ выступил в защиту Татьяны Васильевны. Вскоре из репертуара были выброшены все мои пьесы — «Контрольный выстрел» (постановка С. Говорухина), «Как боги…» (постановка Т. Дорониной), «Золото партии». А ведь спектакли шли очень хорошо, часто на аншлагах. «Контрольный выстрел» играли без малого двадцать лет… Вот так «шифровальщики пустот» борются с оппонентами. Понятие о «творческом состязании» им чуждо. Оно и понятно, ведь на их собственные спектакли, вроде «Последнего героя», зрителей не загнать… А так теперь их и сравнить не с чем.
— Новая команда управленцев МХАТа Боякова-Прилепина позиционируют себя православными русскими патриотами. Но в итоге они демонтируют, по вашим словам, традиционный патриотичный русский театр. Как можно объяснить этот парадокс?
— Они не управленцы, а приспособленцы. И православными патриотами стали совсем недавно. Бояков еще несколько лет назад был ярым либералом, буддистом и фотографировался в майке с надписью «Хутин — пуй!» Прилепина инсценировал не кто-нибудь, а Серебренников. Спектакль назывался «Отморозки», но шел недолго. Как тут не вспомнить один случай. Лет восемь назад ко мне пришла дама-продюсер и сказала, что Серебренников очень хочет снять кино по моей комедии «Хомо эректус», идущей в театре Сатиры с 2005 года.
Незадолго до этого я на фестивале видел неплохой фильма Серебренникова «Изображая жертву». «Почему бы и нет…» — ответил я. Дама ушла готовить договор и исчезла. Потом я узнал, что режиссеру разъяснили мои политические взгляды, и он сразу охладел. Подобных историй в моей творческой биографии немало.
К сожалению, у нас появился так называемый «бюджетный патриотизм». Поясню. Когда я в 1993 году публиковал в «Комсомольской правде» статью «Россия накануне патриотического бума», быть патриотом в нашем Отечестве было небезопасно. Теперь это выгодно, государство выделяет немалые деньги под патриотическое воспитание. Кое-кто и к православию приобщается, как в КПСС вступали, для карьеры. Но такому патриотизму и воцерковлению грош цена в базарный день. Опираясь на «бюджетных патриотов», власть совершает серьезную ошибку. Сдадут, не поморщатся. А потом еще будут хихикать, друг другу рассказывая, как развели этих лохов. Послать Боякова с Прилепиным «в помощь» Дорониной, чтобы «усилить» во МХАТе имени Горького православно-патриотический тренд, это то же самое, как назначить голимых браконьеров егерями. Они будут и дальше зверушек бить, но только от имени государства. В МХАТе при Дорониной репетиции с молитвы начинались, а теперь с проклятий, потому что зритель поредел, а в труппе раскол, рукоприкладство (Бояков подрался с актером) и суды… Странно, что новый министр культуры Любимова не замечает этого безобразия. Или делает вид, будто не замечает.
— Вы, кстати, удивлялись, что Серебренникову выделялись гигантские деньги на его авангардный проект, а на культурные учреждения традиционного направления дают мало. Но, например, на кино патриотического содержания выделяются огромные государственные средства, а в итоге получаются сомнительного качества фильмы про ту же войну. Почему? Может быть, большинство талантливых людей так или иначе принадлежат все-таки к либеральному лагерю?
— Я и теперь возмущаюсь, потому что за редким исключением эти огромные средства осваивают все те же бюджетные и коммерческие патриоты, которые до этого, вместо того, чтобы профессию осваивать, играли «новыми формами», как дурак соплей. Кстати, разборки, почему Фонд кино слишком часто дает деньги под чудовищные сценарии и слабых режиссеров, не раз начинались, но всякий раз как-то спускались на тормозах. Однажды мне довелось беседовать с прежним заместителем министра культуры, отвечавшим конкретно за кино, и через пять минут я понял, что говорю с бухгалтером, вообще в искусстве ничего не соображающим. Спрашиваю, как же его назначили? Отвечают: сверху прислали из какого-то банка…
Теперь о том, что большинство талантливых людей — «прогрессисты». Это миф, насаждаемый СМИ. Я работал в газетах, на телевидении и хорошо знаю, как это делается. Интересующихся отсылаю к моей недавно вышедшей книге «Зачем вы, мастера культуры?». За годы работы в литературе, театре, кино я пришел к совершенно противоположным выводам: чем глубже и талантливей человек, тем более скептически он относится к российской версии либерализма. Ведь либерал на Западе, он все равно патриот. А вот наш либерал, он даже не западник, а подзападник. Разница, надеюсь, понятна?
— Какова ситуация с современной драматургией? Нет ли у вас ощущения, что сегодня пробиться в театр могут только либеральные представители новой драмы, всякие пьесы типа «28 дней» про менструальный цикл?
— О том, какой тяжкий вред нанесли отечественному театру «новая драма» и «Золотая маска», еще буду писать монографии и защищать диссертации. Выросло уже не одно поколение драматургов, попросту не умеющих писать пьесы и относящихся к драматургии не как к профессии, а как к приколу. Но театр — не капустник. И самовыразиться в искусстве можно только через мастерство. Поговорите с любым нормальным режиссером, и он вам скажет то же самое. Но главная беда не в этом. Если ты решил посвятить жизнь претенциозной чепухе, это твое дело. Хуже то, что, прорвавшиеся к рычагам «самовыраженцы» начинают устанавливать жесткую монополию по принципу «чужие здесь не ходят». Как это делается, я показал на примере Боякова. Есть и другие примеры. Звонят, скажем, из «Золотой маски» в областной театр: «Хотим прислать к вам экспертов, отобрать что-нибудь для „Маски“…» «Замечательно!» «Но есть одна проблема…» «Какая?» «Вы там Полякова решили ставить… Не надо. Поставьте лучше Улицкую…» Я ничего не придумываю, это правда. Если так себя ведут по отношении ко мне, человеку, достаточно известному и умеющему дать сдачи, то, вообразите, в каком положении оказывается молодой драматург, избравший традиционное направление! В итоге, как вы справедливо заметили, традиционная драма оказалась просто отрезана от театров. А поскольку «новая драма» по своему уровню не способна за редкими исключениями задержаться в репертуаре и, получив всевозможные премии-дипломы, просто «рассасывается», то в итоге у нас появились десятки театров, где не идет ни одной современной пьесы. Самый современный — Вампилов. Ваш казанский русский драмтеатр тому пример.
— А что сегодня происходит с российской литературой? Почему ее, по вашим словам, поразил вирус непрофессионализма? Дескать, даже премиальные книги отличаются отсутствием чувства слова, косноязычием, невежеством. Почему тогда издаются такие тексты?
— Грустные вы какие-то вопросы задаете, ставите меня перед выбором: или оптимистично лукавить, или выглядеть этаким тотальным ворчуном. Ладно, ворчун так ворчун! Отвечаю: современную литературу поразил вирус непрофессионализма, не по моим словам, а на самом деле. Я просто констатирую грустный факт. Сколько писем приходило к нам в ЛГ с возмущениями по поводу раскрученных авторов: «Разве можно так писать! Это же не литература, а бред какой-то» В самом деле, почему так резко обрушился уровень? По многим причинам. Начнем с того, что литература прежде была профессией. Люди, не владевшие хотя бы элементарным ремеслом, в ней просто не укоренялись. Сегодня литература — это форма самозанятости с размытыми постмодернизмом критериями качества. Помните знаменитый принцип «нон-селекции»? По-русски говоря: как получится, так и выйдет. Вот и выходят полуграмотные книги. Если Пригов — поэт, то и первый встречный — тоже поэт. Об этом мой роман «Козленок в молоке», выдержавший с 1995 года почти тридцать изданий. Значит, я попал в болевую точку!
Далее, в начале 1990-х была поставлена политическая задача срочно обновить и омолодить литературное пространство, так как старшие поколения писателей, включая мое, не поддержали реформирование страны через колено, ушли в оппозицию в знак протеста против всероссийского самопогрома. Обновление рядов шло по принципу «призыва ударников в литературу». Мало кто помнит, что в подарочный набор делегата первого съезда писателей в 1934 году входил роман начинающего писателя Панферова «Бруски». Не Горький, не Серафимович, не Вересаев, не Сергеев-Ценский, не Тынянов, а Панферов… Попробуйте сейчас прочитать «Бруски» — с ума сойдете. Так что опыт из «проклятого прошлого» имелся. Начинающие, мало что умеющие, а то и просто бесталанные литераторы для быстрейшего увеличения поголовья «прогрессивных союзов» увенчивались премиями и раскручивались. А если слава к писателю приходит раньше, чем мастерство, то мастерство к нему уже не приходит никогда. Вот оно к ним и не пришло. Тексты даже у тех авторов, которые теперь на слуху, торопливы, неряшливы и, как правило, лишены языковой индивидуальности. Их если и прочитывают, то сразу же забывают. Раздутых графоманов мне, честно говоря, не жаль, я таких за свою почти полувековую литературную жизнь насмотрелся: они лопаются, как мыльные пузыри. Мне жаль тех талантливых писателей, которые поддались соблазну «легкого творчества» на бегу за премиями и упустили возможность переплавить свои способности в мастерство. А в творчестве, как в большом спорте, год-два расслабухи, и прощайте Олимпийские игры! И еще один важный момент: неталантливые писатели более управляемы…
— Вы довольно критически оцениваете различные литературные премий и их лауреатов. Почему? Вас не устраивает уровень экспертов или их политическая ориентация?
— А как их еще оценивать? Мы одно время в ЛГ печатали рейтинги продаж современных прозаиков, сведения нам предоставляла сеть Московского дома книги, а это около сорока магазинов. Так вот, помню, у обладателя премии «Национальный бестселлер» за год было продано три книги. Как переводится слово «бестселлер», помните? С другими лауреатами дело обстояло не намного лучше. Это к вопросу о «ликвидности премиальной литературы», если в ее навязывание покупателю не вкладываются большие деньги. Мне звонит ваш коллега-журналист, просит высказаться о свежем обладателе «Букера». Отвечаю: «С удовольствием, если вы назовете мне прошлогоднего лауреата!» «А я не помню…» Так зачем я буду высказываться о том, чего не помнят. Механику премиального хозяйства я изучил довольно хорошо, будучи «академиком» «Большой книги». Это лохотрон, где художественный уровень рассматриваемой книги почти не имеет значения, главное, чтобы автор был одной «группы крови» со спонсорами, экспертами и жюри. Конечно, все закамуфлировано под объективность, но существует масса способов и приемов для того, чтобы провести в «дамки» нужного человека. Причем тут литература? Я все это и рассказал прессе прежде, чем, хлопнул дверью и покинул ряды «академиков». Наши ведущие премии — это за редким исключением фильтры для сбора окололитературной грязи, которая почему-то выдается за родники отечественной словесности. Увы, это так… Настоящая литература редко попадает даже в «длинные списки». Вот такой противоестественный отбор. Покровительствует этой вредоносной системе Роспечать.
— Вы также выражали претензии в адрес романа «Зулейха открывает глаза». Что больше всего вызывает ваше возмущение — качество книги, тематика, ее экранизация, спровоцировавшая сумасшедшую критику?
— Претензии можно высказать портному, если он криво пристрочил карман, а если он вообще шить не умеет, то какие уж тут претензии! Понятно, что эту беспомощную книгу разрекламировали те, кто согласен с «черным мифом» о России, тюрьме народов, истязавшей племена, имевшие несчастье оказаться в «Красном Египте». Понятно, что в основе сочинения лежит чья-то нелегкая судьба, и реальные черты этой конкретной жизни — единственное, что оживляет текст. В остальном же это просто злобное антисоветское фэнтези. Есть у нас такой популярный жанр. Чувствуется, авторесса не читала ни «Канунов» Белова, ни «Драчунов» Алексеева, а возможно и «Поднятой целины» в руки не брала, она просто не знает, на каком высочайшем уровне эта тема поднималась в нашей литературе. Зачем? Она же писатель, а не читатель! Я слышал, что в продвижении книги серьезно поучаствовали влиятельные люди из Казани. Не утверждаю наверняка, но не сказать про такие разговоры тоже не могу. На мысль, что мы имеем дело с дорогим политизированным проектом, наводит и экранизация, тоже из рук вон плохая, но назойливо прорекламированная. Случайно ли в фильме появился эпизод, когда мерзкий энкавэдэшник выкрикивает по списку фамилии репрессированных татар, а это оказываются имена известных деятелей татарской культуры, крупные религиозные фигуры, в том числе действующие. Ничего себе совпадение! Вспыхнувший скандал стремительно замяли. Ваша «Зулейха» вся состоит из криво пришитых потайных карманов…
— Сегодня самый тиражный жанр в нашей литературе — политическая фантасмагория. Лидируют в нем два популярных писателя-постмодерниста Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Как вы относитесь к их творчеству? Вы признаете, что это серьезные писатели в своей эстетике или вам как консерватору-реалисту чуждо это направление?
— Как я могу относиться к этому жанру, если чуть ли не первыми политическими фантасмагориями в нашей новейшей литературе были «Невозвращенец» покойного Александра Кабакова (1990) и мой роман «Демгородок» с подзаголовком «Выдуманная История» (1993). «Демгородок», кстати, до сих пор переиздают и раскупают. К Владимиру Сорокину и Виктору Пелевину я отношусь с уважением, они талантливые писатели, которые идут своими путями, отличными от моего направления. Чей путь вернее, станет ясно лет через двадцать-тридцать. Кого в 2050-м будут перечитывать, тот и выиграл этот творческий спор. Все по-честному Это вам не Букер. Я за их новинками, как профессионал, слежу, но не решусь сказать, что их книги — мое любимое чтение. Например, Юрий Козлов или Александр Терехов мне ближе.
— Лично вам насколько комфортно сегодня пишется как литератору? Над чем работаете, какими тиражами печатаются и переиздаются ваши прежние книги? И почему они переиздаются?
— Пишется мне, как всегда трудно и хорошо. Мой «крайний» роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР», вышедший в прошлом году, по продажам держится в верхних строчках почти без всякой рекламы. Прежние мои вещи переиздаются. Тиражи небольшие, 3–5–10 тысяч, но зато переиздания идут постоянно. Спрос есть, порой ругаюсь с ACT, что не успевают допечатывать и удовлетворять заказы магазинов. Только за последний год, помимо нового романа, вышли мои книги: «Селфи с музой. Рассказы о писательстве», «Три позы Казановы. Извлеченная проза» (ИД «Аргументы недели»), книга пьес «Он, она, они» (ACT), публицистические сборники «Босх в помощь!», «Быть русским в России», «Честное комсомольское!» («Книжный мир»). На выходе: 8-й том 12-томного собрания сочинений (ACT), три тома интервью (1986–2020), поэтическое избранное «Времена жизни», сборник «Мысли на ветер» (ИД «Аргументы недели»)… Пишу рассказы из цикла «О советском детстве». Вышла в свет книжка обо мне Михаила Голубкова (ACT). Вы, наверное, удивитесь: и чего это он так бранится, если у него все хорошо? За Державу обидно.
— Ваши книги о советской эпохе замахивались на ее устои, но теперь вы защищаете период застоя, говорите о росте интереса и уважения к опыту СССР, что люди соскучились по самоуважению и память о советском периоде дает такой повод, так как тот строй, при всех его недостатках, был нацелен на созидание общества социальной справедливости и равных возможностей. Почему вы изменили свои взгляды?
— Во-первых, я никогда не замахивался на устои. Не зря Сергей Михалков как-то в шутку назвал меня «последним советским писателем». Я просто всегда честно писал и о том времени, и о нынешнем. Достаточно прочесть мои романы «Замыслил я побег…», «Небо падших», «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен»… Конечно, спустя 30 лет, пережив крушение страны и своих иллюзий, я иначе вижу советское время. Не случайно в «Веселой жизни» я возвращаюсь к тем временам, которые описаны у меня в «ЧП» и «Апофегее». Но тот, кто прочтет «Веселую жизнь», убедится: я не перестал видеть недостатки советской жизни, я просто стал лучше понимать достоинства того жизнеустройства. Кстати, интерес к советскому прошлому нарастает в нашем обществе… Случайно ли?
— Насколько сегодня в нашем обществе серьезен раскол — финансовый, идеологический, духовный? Он уменьшается или усугубляется? Почему либералы и патриоты ведут непримиримую вражду, разве нельзя находить позитивный консенсус для развития общества в целом?
— Раскол, по-моему, углубляется. О его причинах мы уже говорили. Консолидация, конечно, необходима. Я тоже сторонник диалога. У России было всегда два крыла — патриотическое и либеральное. С одним крылом не полетаешь. Но мой 16-летний опыт главного редактора, пытавшегося выпускать полифоническую газету, свидетельствует о том, что чаще всего от диалога отказываются либералы. Им не о чем с нами, сермяжными, спорить. Видимо, плевать через забор добровольного либерального гетто куда как приятней…
— Может ли искусство, культура стать объединяющим началом для общества? Или, наоборот, писатели, режиссеры только усугубляют этот раскол?
— Мне кажется, чем культура будет разнообразнее, разнонаправленнее, противоречивее, тем лучше. Сложные системы устойчивей. Новое, как искра, рождается при столкновении разнозаряженных мнений. О чем могут спорить единомышленники? О нюансах. Конечно, бывают периоды вынужденной консолидации ради выживания, когда все разногласия откладывают в сторону. Война, например. Антисоветчик Бунин восхищался «Василием Теркиным». Но лучше, разумеется, обойтись без вынужденного единства. Однако всегда должны быть точки соприкосновения, наложения позиций. Я готов спорить и находить общий язык с любыми деятелями культуры за исключением тех, кто равнодушен к судьбе Отечества…
Беседовала Ольга Вандышева, Газета «БИЗНЕС Online»
Казань, август 2020 г.
Мой ностальгический реализм
— Юрий Михайлович, недавно у Вас вышли новые книги, расскажите о них поподробнее?
— Да, время самоизоляции оказалось для меня плодотворным. Это были три месяца сосредоточения, замыслов и набросков. Вышли в свет и новые книги. Изданы мои рассказы о писательстве «Селфи с музой». Это веселые мемуары об изнанке творчества. Появился сборник «Зачем вы, мастера культуры?», куда вошли мои статьи и эссе о литературе и искусстве, написанные за тридцать с лишком лет. Думаю, удивит читателей и книга «Времена жизни» — стихотворное избранное почти за полвека, но там есть также новые и никогда не печатавшие вещи, например, цикл эротических стихов и моя политическая сатира. Ушел в печать трехтомник моих интервью, их я давал разным СМИ с 1986 по 2020 год.
— У Вас вышла расширенная версия книги «Желание быть русским». Почему Вы решили ее обновить? Что было добавлено?
— Мое обширное эссе «Желание быть русским», увидевшее свет два года назад в издательстве «Книжный мир», — из тех книг, которые дописывают всю жизнь. Важность поднятой темы, давно меня волнующей, я ощутил острее, когда недавно услышал, как президент Путин, рассуждая о территориальных потерях России в результате распада СССР, высказал мысли, очень близкие к тем, что я сформулировал в «Желании…» Такая перекличка понятна, ведь наша литература часто прокладывала путь политической мысли. Вот почему и цари, и вожди всегда внимательно следили за словесностью, особенно за публицистикой. Первые издания «Желания» быстро разошлись. Я стал готовить переиздание и, честно говоря, хотел лишь кое-что уточнить, а получилась новая редакция: вместо 15 глав теперь стало 25. Не мог я не среагировать и на споры вокруг «национальных» поправок в Конституцию.
— Считается, что сегодня вопрос этнического самоопределения в силу разных обстоятельств занимает очень малое количество людей, что повлияло на это явление?
— Это глубокое заблуждение. По моим наблюдениям, мы как раз вступили в пору обострения расового и национального самоопределения. Посмотрите, что делается в Америке! Если этничность не имеет значения, то почему «разошлись» Чехия и Словакия? Зачем Каталония рвется из Испании, а Шотландия из Великобритании, которая сама просто сбежала из Евросоюза? А бешеная украинизация и сопротивление русского мира на Донбассе? Если вы думаете, что в России центробежные силы, запущенные революцией, усиленные политикой «коренизации» 1920-х и «парадом суверенитетов» 1990-х, «рассосались», то глубоко ошибаетесь. Именно по этой причине записанная, пусть косвенно, в Конституции роль государствообразующего русского народа, скрепляющего Державу, будет лишь возрастать. В противном случае нас ждет судьба СССР. Не понимать этого — вести страну к развалу. И, по-моему, в Конституцию стоило записать все народы нашей страны, даже самые малочисленные. В алфавитном порядке.
— Сегодня в век толерантности якобы не модно говорить о том, кто ты по национальности, не модно, даже зазорно этим гордиться. Почему нам важно сохранить гордость за свое происхождение? К чему вообще может привести эта толерантность?
— Толерантность — это всего лишь деликатность, а не слепота. Можно, не заметить, что в Турции христианскую святыню — Софию — снова сделали мечетью. А если это только начало серьезной сшибки цивилизаций? Думаю, целенаправленное отучение людей от этнического самосознания, включая изъятие графы «национальность» из паспорта, — это примерно то же самое, что борьба с тендерной реальностью, пропаганда отклонений, замена пап и мам на «литерных родителей». Природу или Божий замысел (это как кому нравится) победить нельзя, можно только приблизить крах запутавшейся в нелепостях цивилизации. А этническое самосознание, вмещающее в себя историю, культуру, обычаи, веру своего народа, — важная часть нашего внутреннего мира. Иногда оно доминирует, иногда уступает первенство общегражданским чувствам, но у нормального человека никогда не исчезает. Да, есть люди с ослабленным, почти вытесненным национальным сознанием. Таким был, например, вождь Коминтерна Григорий Зиновьев. Но перед расстрелом молился-то он на иврите.
— Чтобы быть по-настоящему русским, достаточно просто родиться в России от русских мам и пап? Что в Вашем понимании быть русским? Русский, российский менталитет — в чем его особенность, в чем позитивные стороны и негативные? Почему русским больше свойственна разобщенность?
— Конечно, генетику никто не отменял, но, по-моему, русскость определяется в конце концов не происхождением, не кровью, а мироощущением, системой ценностей и приверженностью Отечеству. Грубо говоря, искренний патриот нашей исторической, большой России (не путать с расплодившимися ныне «бюджетными патриотами») для меня и есть русский. Среди главных наших черт: уживчивость, уступчивость, переимчивость, это уходит корнями в соседскую общину, характерную для восточных славян, но не германцев. К примеру, пришли мы на Кавказ и стали носить черкески, бурки, папахи. А вы хоть раз видели грузина в косоворотке? Именно поэтому русским удалось сплотить огромную державу. Но у этой «всеотзывчивости» есть обратная сторона: лишившись государственных скреп, в той же эмиграции, русские очень быстро ассимилируются. Мы так исторически сформировались, что не можем сохраниться как народ без государства. Власть при всех режимах эту слабость русских чувствовала и эксплуатировала. Наш огромный недостаток — мы не умеем системно спрашивать с власти соблюдения наших интересов, терпим, терпим, а потом вдруг выпрягаемся из бронированного державного воза. И начинается смута…
— В еще одной Вашей книге «Зачем вы, мастера культуры?» ставится вопрос: той ли дорогой идет наша культура? Что необходимо ее мастерам, чтобы их вот так не вопрошали: «Зачем вы?»
— Боюсь, что не той… Настоящее искусство — это служение и колоссальный труд, а не гедонистическая самозанятость. Достаточно почитать сочинения лауреатов «Большой книги», чтобы понять: они даже не потрудились овладеть азами литературного ремесла. Самовыражение? Чушь! В искусстве можно выразиться только через мастерство. Другого способа нет. Меня беспокоит небывалое «ографоманивание» литературы. Меня тревожит разрушение русского высокопрофессионального традиционного театра и замена его многофункциональными полулюбительскими площадками. Разве нельзя было, к примеру, дать возможность Боякову и Прилепину тешить свое корыстное тщеславие на какой-то новой сцене? В том же невостребованном зрелищном комплексе в Коломенском? Зачем надо было разрушать уникальный доронинский МХАТ имени Горького? Оскорблять великую актрису и подвижницу театра? Во МХАТе имелся блестящий репертуар, свой преданный зритель, наконец, именно там старшеклассник мог увидеть нормативные постановки классики. А где? В Гоголь-центре, что ли? Как можно одной рукой вставлять «традиционные ценности» в Конституцию, а другой разрушать эти же самые ценности в реальном культурном пространстве? Кстати, моя книга «Зачем вы, мастера культуры?» открывается большой статьей «Мельпомена поверженная», где я анализирую странности государственной культурной политики, категорически не соответствующей тем вызовам, которые брошены нашей стране.
— Насколько я знаю, Вы сейчас пишете книгу о своем советском детстве. Многие сегодня вспоминают, какое было счастливое советское детство. А счастливое оно было, потому что детство, или потому что советское детство?
— Да, в самоизоляции я взялся за новую вещь, которая так и называется «Книга о советском детстве». Это — цикл рассказов и повестей. Несколько новелл опубликованы в периодике. Увы, у нас появилась недобрая мода писать фэнтези о «страшном тоталитарном» детстве, где школа — это конвейер обезличивания, пионерский лагерь — ГУЛАГ, а во дворе в детских играх лютует антисемитизм. Любопытно, что именно такие книжки получают литературные премии и за казенный счет издаются за рубежом с помощью странной организации «Институт перевода». Один автор дописался до того, что в советском пионерском лагере бесчинствуют вампиры, а возглавляет их старый коммунист, участник гражданской войны. Ладно бы это был черный юмор, так нет — мрачное занудство всерьез. Я не скрываю, что люблю свое советское детство, и бережно реконструирую то время, как сделал это в романе «Веселая жизнь», где речь идет о моей молодости. Но я и не приукрашиваю минувшее, изображая некий потерянный рай. Впрочем, эти две крайности — наша литературная традиция. Сравните «Детство» и «В людях» Максима Горького с «Летом Господнем» и «Богомольем» Ивана Шмелева. А ведь Горький и Шмелев — почти ровесники, описывают одни и те же годы, одну и ту же социальную среду. Но акценты, интонация, оценки, человеческие типы, — все разное до противоположности. Почему? Может, потому что Горький прозу о детстве писал еще до революции, изнутри, по канону критического реализма, а Шмелев — через полвека, в эмиграции, осознав невозвратимость утрат… Моя книга, видимо, все-таки ближе к шмелевскому ностальгическому реализму…
Беседовала Валентина Оберемко
«Аргументы и факты», июль 2020
Силиконовая беременность и карнавал бронетехники
Писатель, драматург, публицист, многие годы главред легендарной «Литературки» в представлениях, конечно, не нуждается. Поляков — один из немногих современных авторов, кого узнают на улице, причем не только в Москве, Питере и других университетских городах, но и в глубинке. В этом мне пришлось удостовериться во время одного турне по Золотому кольцу (на борту литературного теплохода были и другие, на тот момент может быть даже более модные поэты и прозаики, но народ сбегался увидеть Полякова — часто прямо на причале, иногда даже с цветами). Его колонки, эссе, памфлеты и интервью — вообще-то не редкость, но, в основном, они касаются общесоциальных или культурных вопросов: театр, литпроцесс, актуальная повестка, болевые точки. «Культура» решила поговорить с «последним советским классиком» за жизнь.
— На творческих встречах писателей обычно спрашивают — когда они впервые почувствовали в себе талант? Это как укол зонтиком или никакого инсайта обычно не происходит — надо пробовать, отказываться или развивать?
— Ребенок не может почувствовать в себе талант, он ощущает некий зов, интерес — к слову, цвету, звуку, лицедейству. Дар могут увидеть взрослые и помочь его развить. Они же, и это важно, обязаны мягко предостеречь, если мечты не подкреплены возможностями. Одна из главных бед нашего сегодняшнего искусства, литературы в особенности, обилие тех, кто, не имея таланта, пытается заниматься творчеством в силу семейных традиций и связей, тщеславия и ошибочной самооценки. Династия писателей — это как династия контртеноров. Бывает, но очень редко. А когда я вижу некоторых потомственных певцов, мне хочется купить дробовик. У меня в 348-й московской школе была очень хорошая учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина. Она-то и заметила мою склонность к словотворчеству. В советской школе, уж поверьте автору «Работы над ошибками», не было никаких «заранее известных выводов». Наоборот, педагоги всячески приветствовали самостоятельные мысли учеников, даже потирали руки от удовольствия: «Как ты сказал, Вася? Тебе нравится ум и предприимчивость Чичикова. Отлично! Теперь давайте разбираться!» Во-вторых, я сам работал учителем-словесником и знаю, что вербальные способности у ребенка — большая редкость, не заметить их невозможно. Сидишь, проверяешь тридцать сочинений, у всех примерно одни и те же слова, мысли (из учебника), даже ошибки одинаковые и вдруг… Мои способности отчетливо проявились в девятом классе, когда в школе создали команду КВН. Тогда это было всеобщее увлечение, искреннее, дерзкое, без признаков «маслюковщины». Я писал тексты для нашей «КВА» (команды веселых активистов), а это — и стихи, и сюжеты, и диалоги, и монологи… Очень полезно для пробы пера, ведь тексты проверялись на зрителях, а не на собственных родителях, любовно поставивших тебя на стул перед гостями.
— Вас ставили на стул? Восхищались?
— Моим родителям было не до того. Загруженные работой на заводе, они относились к творческим увлечениям сына с усталым снисхождением, как чаще всего и бывает в простых русских семьях. Вспомните «Старшую сестру» великого Розова. КВА заняла первое место в районе. Директор нашей школы Анна Марковна Ноткина, очень помогшая мне в начале жизни, была горда и счастлива! Литфак пединститута имени Крупской я выбрал по совету Ирины Анатольевны и Анны Марковны с учетом склонности к сочинительству. Тут надо бы вспомнить, что в те годы вся страна была покрыта густой сетью литературных объединений, которыми руководили, как правило, профессионалы. Любой человек, охочий до сочинительства, мог совершенно бесплатно посещать занятия и получать консультации. Мне повезло: в 1973 году открылась литературная студия при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации, где семинары вели Борис Слуцкий, Евгений Винокуров, Юрий Трифонов, Александр Рекемчук и другие классики. Нынешнему Литературному институту даже не снится такой уровень мэтров.
— Среди ваших учителей был поэт Вадим Сикорский, а рекомендацию к первому стихотворному сборнику дали идейные антагонисты Римма Казакова и Юрий Кузнецов.
— Я попал в семинар к Вадиму Сикорскому, поэт он был интересный, хотя и не первого ряда, зато оказался великолепным мастером-наставником. Однажды рассказал нам, как в Елабуге вынимал из петли покончившую с собой Марину Цветаеву. Весной 1974 года в «Московском комсомольце» с его предисловием вышла маленькая подборка трех «семинаристов»: Игоря Селезнева, Валерия Капралова и вашего покорного слуги. Это был мой литературный дебют. Однако настоящим началом я считаю большую подборку, вышедшую в том же «МК» летом 1976 года в рубрике «Книга в газете». Ее затеял сотрудник молодежки Александр Аронов, блестящий, но недооцененный поэт, много сделавший для моего поколения, известный всем по песенке «Если у вас нету тети…» А предисловие написал лучший лирик эпохи Владимир Соколов. Я ему, набравшись дерзости, позвонил, мы встретились в Доме литераторов, он прочитал мои стихи, многие раскритиковал, но дал, как тогда выражались, «доброе напутственное слово». Несколько лет назад, будучи главным редактором ЛГ, я решил позвонить одному графоману, завалившему редакцию текстами. Набрал указанный телефон, деловой голос ответил: «Литературный агент поэта имярек вас слушает. Говорите коротко. Время — деньги!» Смех и грех, как моя покойная бабушка говаривала… С Владимиром Николаевичем я дружил до самой его смерти в 1997 году. А недавно вместе с его вдовой Марианной Евгеньевной мы открывали в Лефортове библиотеку имени Соколова. Помог директор библиотечной сети Юго-Востока столицы Сергей Чуев. Первая книга вышла у меня 1980-м, также с предисловием Соколова. Я из армии, со срочной службы, привез более ста новых стихотворений. Для меня, мало пишущего поэта, это был рекорд, так и не побитый. Кстати, на днях выходит после многих лет перерыва книга «Времена жизни» — мои избранные стихи почти за полвека и статьи о поэзии.
А тогда в 1970-е, после постановления ЦК КПСС «Об улучшении работы с творческой молодежью» (партия и такими «мелочами» занималась) появились специальные молодежные редакции и журналы. В 1979-м я стал участником 7-го Всесоюзного совещания молодых писателей и попал в семинар Вадима Кузнецова и Риммы Казаковой. Оба были не только сильными поэтами, но и мощными литературными деятелями из разных групп — «почвенников» и «либералов» соответственно. Думаю, организаторы сознательно пошли на такой «микс», власть воспитывала не только молодежь, но и мастеров. Должен заметить, «тяжеловесы» нас никогда в свои цеховые конфликты не вмешивали. И Казакова, и Кузнецов дружно рекомендовали мою рукопись к публикации, и однолистовый сборничек (700 строк) «Время прибытия» «молнией» вышел в «Молодой гвардии». Тираж — 30 тысяч. Вскоре я оказался по командировке ЦК ВЛКСМ в Казахстане и обнаружил своего «первенца» в поселковом магазине, где под книжные полки был отведен угол. Вот такая была книготорговля в СССР…
— Вам же приходилось сталкиваться с цензурой? Как-то Вы рассказывали, что для публикации «Сто дней до приказа» потребовалось вмешательство Сергея Михалкова, который доказывал, что Поляков не антисоветчик, а последний советский классик.
— Пробивать «Сто дней» мне помогал не только Михалков, но и ЦК ВЛКСМ, и писатели-фронтовики (Иван Стаднюк, например), и даже некоторые генералы ГЛАВПУРа. В советские времена от литературы все ждали правды куда больше, нежели сегодня. А шутка Михалкова про последнего советского писателя имела нешуточный смысл. Он и сам принадлежал к тем авторам, которые вскрывали язвы для того, чтобы их вылечили, а не для того, чтобы сказали: «В морг! И поскорее!» Больше всего меня в нынешних коллегах по перу бесит их уверенность в том, что литература существует для того, чтобы автору удобнее было скрывать свои подлинные мысли. А ведь все наоборот, и лукавые книги устаревают быстрее газет. Жаль молодых авторов, задавивших в себе искренность ради «Букера». Бедняги, их творчество напоминает мне силиконовую беременность. Как я боролся с цензурой? Никак. Я просто честно писал. «Сто дней до приказа» по инициативе, если не путаю, генерала Стефановского хотели в 1984-м напечатать в журнале «Советский воин». Миллиона полтора тираж! Редактор мне сказал: «У вас есть места, даже главы, где об армии написано слишком ехидно. Надо бы сократить!» «Сокращайте!» — легко согласился я. Через неделю он сердито заметил: «Какой вы хитрый! У вас там так все написано, не то что главу, абзац трудно вычеркнуть…» Я развел руками. Но повесть не напечатали, против резко выступил генерал Волкогонов. Мол, она нанесет удар по «полморсосу» — политическому и моральному состоянию личного состава. Вот уж был лис в лампасах…
— В романе «Козленок в молоке» поэт Духов поспорил, что модного автора можно сделать из первого встречного — нужны лишь стопка листов, которые никто не прочтет, интригующий прикид, душещипательная биография и «золотой минимум начинающего гения». «Работают» ли такие рецепты сегодня и насколько изменилось литературное сообщество?
— Из человека, не способного писать, можно сделать лауреата «Большой книги», а писателя — нельзя. «Козленок в молоке» — роман гротесковый, с сатирическими гиперболами, но с 1995 года он выдержал около тридцати изданий, следовательно, я зацепил реальную проблему, а именно: распространение агрессивных мнимостей, или, как точно сказал поэт Юрий Кузнецов, «шифровальщиков пустот». Уверен, если у тебя есть талант, оформившийся в мастерство, для признания не нужны ни прикиды, ни душещипательные биографии, ни «золотой минимум». Все это — способ слыть в искусстве, а не быть. Любой, самый изощренный имидж заканчивается, когда читатель берет в руки том лауреата «Нацбестселлера» и обнаруживает там скучный, а то и полуграмотный бред. Нравы литературного мира, по-моему, слишком не изменились. Реже поминают слово «талант» и чаще «формат». А так все то же самое: порадеть родному человечку, даже если его дар умещается на кончике комариного носа, и, наоборот, замолчать, затереть талантливого чужого, если не нравятся его эстетические, политические симпатии, круг общения, национальность, наконец. Да, увы, у нас ложилась в стране двухобщинная литература. Об этом я подробно пишу в моей новой книге «Зачем вы, мастера культуры?» Писатели, по-прежнему, друг друга не знают и не читают. Забавно, но даже придуманная мной в «Козленке» история с папкой чистых страниц, которые все нахваливали, не развязывая тесемок, оказалась не такой уж нереальной. Так, недавно критик Басинский и прозаик Прилепин, ранее шумно приветствовавшие «Зулейху» Яхиной, вдруг, когда грянул скандал с нелепой экранизацией, объявили, что на самом деле романа не читали. Кажется, у Грина гномы определяли содержания писем, прикладывая конверты ко лбу — теплый или холодный. Но так это же гномы…
— Насколько опасна поляризация литературного сообщества? Как-то Вы сказали, что литераторы должны подначивать друг друга, может, даже ссориться, но не уничтожать.
— О какой поляризации вы говорите? Ее нет, почти все информационно-премиальное пространство литературы отдано «гормональным либералам» и «бюджетным патриотам», книги которых, за редким исключением, читать можно только по приговору уголовного суда. Похожая ситуация и в театре, где установлен диктат «новой драмы». А поляризация в искусстве необходима. Она плодотворна, она дает стимул к развитию, поиску. Когда я возглавлял «ЛГ», мы пытались противостоять этой «монополии тусовки», показывали другую литературу, предлагали иные имена, даже учредили свою премию «За верность Слову и Отечеству». Но мои преемники в газете сочли, что это хлопотно и невыгодно… Однако меня больше волнует другой вопрос, почему такой вредоносный для культуры перекос устраивает власть? Загадка…
— Расскажите о Вашей творческой кухне. Вы интуитивный писатель или логический, изначально выстраивающий драматургию? Материал берете из жизни или выдумываете?
— Конечно, литература — это самовыражение, но читателю она интересна лишь тогда, когда автор выражает не только себя, но и свое время, социум, духовную, культурную и политическую жизнь. Вы когда-нибудь видели на арене артиста, жонглирующего одним-двумя шариками? Нет. Засмеют. А в литературе жонглируют своим детским комплексом и гордятся. Смех да и только! Сюжетно-тематический мотив всегда выплывает у меня из подсознания, я его долго, иногда годами ношу в себе, выдерживаю, прикидывая: стоит ли овчинка выделки. А дальше замысел нужно одевать в слова, да и с компасом сюжета почаще сверяться. Это долгая многоступенчатая работа, требующая врожденной вербальной чувствительности и дара рассказчика, а таких в литературе еще меньше, чем в Думе депутатов с принципами.
Сам для себя любую прозу я делю условно на три вида: «мемуары быстрого реагирования» (Лимонов, Довлатов, Конецкий), «фэнтези на заданную тему» (Пелевин, Сорокин, Крусанов), «вымышленная правда» (Артемов, Козлов, Терехов). Себя я отношу к третьему типу, и мне совсем не надо разводиться, чтобы описать состояние мужчины, сбежавшего от испытанной жены к юной любовнице. Но я стараюсь все-таки, чтобы мои герои действовали в тех жизненных обстоятельствах, которые мне знакомы по жизненному опыту. Если что-то я знаю плохо, то стараюсь изучить, как банковскую среду для романа «Замыслил я побег…» Писатель — это тот, кто через подробность и деталь умеет изобразить целое. Если я встречаю у автора фразу типа: «Он зашел в какое-то помещение, где стоял некий агрегат, неизвестно для чего предназначенный», то немедленно выбрасываю эту книгу в помойку.
— У Вас встречаются эротические сцены, что для русской литературной традиции, в общем-то, смело. Здесь существует комильфо и моветон?
— Кстати, уровень мастерства прозаика проверяется на пейзажах, диалогах и эротических сценах. У нас в языке нормативная лексика, касающаяся интима, очень ограничена, так сложилось. Надо искать метафоры, иносказания, казуальные неологизмы. Мой китайский переводчик на вопрос, как он справляется с эротическими сценами в романе: «Замыслил я побег…», ответил: «Легко! В русском языке плотских слов, как звезд на башнях Кремля, а у нас, словно звезд на небе…» Возможно и так, но эротические линии в моих романах «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен», «Веселая жизнь», вроде бы, удались. В отличие от Виктора Ерофеева я могу прочитать их вслух по телевизору, но детям лучше все-таки не слушать…
— В одном из интервью Вы говорили, что садясь за стол, забываете что Вы «член партии и у вас есть жена». Что вкладываете в понятие «семейные ценности» и надо ли их защищать законодательно?
— В семейной жизни я за стабильность и не ищу материала для прозы в бытовых руинах и отходах. С Женой Натальей мы состоим в браке 45 лет, у нас дочь Алина, которая мне сейчас активно помогает в делах Национальной ассоциации драматургов и моего авторского театрального фестиваля «Смотрины». Есть внуки — Егор и Люба, старшеклассники. Я — за надежность домашнего очага и твердо уверен: человечество выживает благодаря семье. Что же касается плотских игр, поиска острых ощущений, то они были всегда. Литература тому свидетельница. Но есть мера вещам. Например, за римским легионом обычно гнали стадо овечек и козочек — для релакса одиноких воинов. Чем закончила Римская империя? То-то и оно! А гей-парад, это тоже самое, что карнавал бронетехники… Нелепость…
Беседовала Дарья Ефремова
Газета «Культура», август, 2020 г.
«Когда Хлестаков — турецкий шпион, а городничий — майор НКВД…»
— Юрий Михайлович, а вы согласны с тем, что Интернет победил литературу? В каких вы с ним отношениях, участвуете ли в литсетевом процессе?
— Разговоры о победе Интернета над литературой напоминают мне слова персонажа Евгения Евстигнеева в кинокомедии «Берегись автомобиля» о том, что народные театры скоро окончательно вытеснят профессиональную сцену. А ведь интернет-литература — это тот же народный театр, своего рода окололитературный рой, «первичный бульон», первое прибежище графоманов. Во времена моей молодости этот бульон кипел в литературных объединениях, покрывавших страну такой густой сетью, какая не снится даже «Единой России». Сегодня процесс переместился в Сеть. И что? Суть не меняется. В окололитературном процессе могут участвовать все желающие, как в забеге на День города: были бы тапки, трусы и майка. Из тысячной толпы до реального литературного процесса добегают десятки авторов, но финиша, собственно Литературы, достигают единицы, чей талант переплавился в мастерство. Их-то потом читают, перечитывают и переиздают.
В сетевом литпроцессе я, конечно, участвую по необходимости. У меня есть сайт, довольно посещаемый. Там я выкладываю свои тексты, иногда принимаю участие в их обсуждении. Бывает, пользователи пишут дельные вещи, но чаще просто пузырятся. Все-таки я литератор старой школы, в год выпускаю несколько книг, новинки и переиздания, постоянно выступаю в тиражной прессе, в уважаемых изданиях, имеющих свои посещаемые сайты, бываю на радио и телеканалах. Мне незачем ходить в виртуальный Гайд-парк, влезать на тумбу и приставать к прохожим. И еще для начинающего автора Сеть таит в себе серьезную опасность, создавая иллюзию, будто черновик можно превратить в беловик одним кликом. Раз — и твой текст уже читают подписчики. А на самом деле черновик превращается в беловик, достойный публикации, упорным трудом и только при наличии дара. «Клик-словесность», по-моему, стала сегодня настоящим бедствием и больше напоминает кликушество, нежели искусство слова.
— Наш собеседник Джон Шемякин любопытно говорил о плюсах пиратства. «Если тебя не разворуют, ты станешь любимцем двух тысяч людей в лучшем случае», — сказал он. Как вы относитесь к этому умозаключению?
— Такие «любопытные» соображения я слышу уже лет пятнадцать. Одна из особенностей блогеров — их даже не вторичность, а, я бы сказал, третичность. Тут ведь и спорить-то не о чем: если ты становишься жертвой пиратов, это свидетельствует о популярности твоих текстов. Трюизм. В самом деле, число тех, кто знакомится с новинками литературы в Сети, год от года увеличивается, а тиражи книг падают. Я это чувствую на себе. Например, моя первая повесть «Сто дней до приказа» в 1988 году вышла отдельной книжкой в «Молодой гвардии», и первый завод был 150 тысяч экземпляров. У моего «крайнего» романа «Веселая жизнь, или Секс в СССР» первый завод был уже всего-то 17 тысяч. Правда, потом издатели постоянно мои книги допечатывают и переиздают. Так, например, общий тираж «Козленка в молоке» подбирается к миллиону.
Лет пятнадцать назад я состоял в Совете по библиотечному делу, который возглавлял тогдашний спикер парламента Сергей Грызлов. В частности, мы занимались проблемами «цифровизации» фондов. Шла речь и о том, чтобы создать систему, при которой авторы смогут получать вознаграждение за то, что кто-то пользуется в Сети их текстами. Над проблемой долго работали специалисты и доложили Совету, что технически организовать «контроль и учет» элементарно, а вот на законодательно-правовом уровне пока еще невозможно. Впрочем, теперь у нас в Конституции есть Бог. Надеюсь, с его помощью сделают так, что писатели будут получать какую-то копейку за то, что кто-то читает их в Сети. Но лично я не особенно переживаю, когда вижу пиратские копии моих романов в Интернете. Из моих наблюдений и статистики издателей следует: если «скачанный» текст понравился пользователю, тот потом непременно постарается приобрести и книгу. Думаю, со временем выпуск произведений «в бумаге» станет отличительным признаком классики, которую хочется перечитывать, а слабые тексты так и останутся «виртуальными».
— Что на ваш взгляд происходит сейчас с чтением — когда-то потребностью, а кто-то говорит — «вынужденностью». Иными словами, согласны ли вы с тем, что в советские времена мы читали просто потому, что не имели других видов досуга?
— Это и так, и не так. Конечно, в советские времена возможностей «оттянуться» было меньше, чем теперь, хотя профессионалы «вечного досуга» такие возможности всегда находили. Почитайте Аксенова и Довлатова! Людей, мало читавших, хватало и тогда. Я вырос в заводском общежитии, перебывал во всех пятидесяти шести комнатах нашего «улья», и заметил: книги имелись далеко не у всех. Зато библиотеки работали на полную мощность. Чтобы почитать Проскурина, Солоухина, Пикуля, Шевцова, Стругацких, Булгакова вставали в очередь. Вообще, Советская власть совершила чудо: если накануне революции читатели Толстого, Чехова, Блока, даже Горького исчислялись тысячами, то уже в 1930-е — миллионами. Существовала система приучения к чтению, начинавшаяся чуть ли не в детском саду, причем, к чтению серьезному, а не развлекательному. Была буквально навязана и поддерживалась государством мода на чтение. Это важно! Ничто так не развивает личность и интеллект, как хорошая книга. Есть специальные исследования. Сегодня люди не просто стали меньше читать, они почти отучились читать серьезные книги. Упала так называемая «функциональность чтения». Проще говоря: смотрят в книгу, а видят фигу… И это сразу сказалось на уровне мышления, на языке. Я сужу, в том числе, по продукции иных блогеров: банально, неряшливо, косноязычно, даже порой неграмотно. Современная литература тоже сильно упростилась, прежде всего по языку, а ведь это в изящной словесности самое главное! Даже лауреатскую прозу теперь можно перевести на английский, не выходя за рамки школьного словарика. Для словесности это катастрофа. И последнее, только, что был в Костроме, час кружил по центру в поисках книжного магазина, отчаялся и спросил задумчивую девушку. Она показала, где тот притаился. И такая же ситуация почти везде. Добиться того, чтобы власть относилась к книжному магазину как к очагу просвещения, а не винной лавке, пока не получается…
— Куда Россия движется в смысле культуры, что за трансформация происходит с ее восприятием, у нас на глазах рушатся стереотипы — по-другому начинают работать музеи, выставки, но нередко культпоход подменяется культпотоком — столько всего, что крайне трудно отделить настоящее от наносного. Так же трудно, как вычислить графомана, мечтающего о писательской славе. Как, кстати, их различить?
— Графомана как раз отличить очень легко, прежде всего по языку, которого он не чувствует, отчего его тексты выглядят пародийно, хотя он пишет на полном серьезе. Графоман не способен взглянуть на свой текст глазами читателя, поэтому всегда собой доволен и пишет без помарок. Кстати, не нужно думать, что графоманы — это только назойливые полуграмотные чудики. Сегодня иная беда: это графоманы с высшим филологическим образованием. С классическими «чудиками» их роднит общая черта — отсутствие такой малости, как талант.
Я не случайно остановился на феномене «филологического графомана», ведь природа «культпотока» по сути такая же: это подмена подлинного мнимым. Я не против экспериментов в музейном деле. Например, новаторская экспозиция, посвященная 1418 дням войны в парке «Патриот», произвела на меня сильнейшее впечатление. Состоялись очень интересные выставки, где было в сопоставлении показано многообразие советского «официального» и «гонимого» искусства. Причем, независимо от желания «арт-директоров», «гонимые» часто проигрывали в таланте и мастерстве «обласканным», заставляя задуматься о природе «гонимости». Я против того, чтобы под видом «расширения культурного пространства» за искусство выдавалось то, что таковым не является. Да, это «нечто» — тоже вид креативной, по преимуществу провокативной деятельности, активно развивающейся, но у нее другая природа, не художественная. Недавно я с удовольствием слушал на канале «Культура» лекции Паолы Волковой о русской живописи. Блестяще! Но как только дошло дело до «Черного квадрата», на Паолу стало жалко смотреть: замечательный искусствовед, она буквально изнывала от неискреннего восторга, пытаясь вплести Малевича в ряд Серова, Кустодиева, Репина… Зачем? Партия велела? Как бы поточнее обозначить эту, в самом деле, непростую проблему «Малевичей»? Если совсем упрощенно, то попробую сформулировать так: я считаю, что конкурсы красоты настоящих женщин и транссексуалок, переделанных из мужиков, надо проводить в разных помещениях… Надеюсь, моя рискованная метафора понятна?
— Любопытная точка зрения высказана Джоном Шемякиным о «литературе травм». Хочется присовокупить сюда и мнение о вечном российском недовольстве, которое иногда называют частью нашей ментальности. Любить читать о больном и болезненном… Вы, как писатель, используете эти «рычаги» для привлечения читательского интереса?
— «Литература травм» — это сейчас модно, и поэтому она вошла в джентельменский набор тех, кто рассуждает о словесности в эфире и Сети. Когда-то мой приятель остроумно называл паленую водку «симулякром». Тоже было модное словцо. Однако всякое новое, как я считаю, это просто понятое старое. «Три товарища» — разве не «литература травм»? А «Тихий Дон»? Не говоря уже о книге «Перед восходом солнца» Зощенко. Но в нашей культурной традиции читателя погружали в «историю травмы», чтобы помочь исцелиться, а не из коммерческого садизма. Такую практику правильнее назвать не «литературой травмы», а «травматической литературой», столь любимой «Большой книгой» и «Ясной поляной». Если при Советской власти автора всячески принуждали к оптимизму, то теперь его разными способами принуждают, напротив, к пессимизму, к греху уныния. Помните, в Британии после войны было направление в литературе — «Разгребатели грязи»? Авторов «литературы травм» я бы назвал «искателями грязи». Они, словно специально заточены на упоение негативом. Лично я в своих книгах борюсь с «травмами» при помощи смеха, иронии, сарказма. Грязью лечат суставы, но не души.
Любопытно, что зарубежные специалисты норовят часто свести «литературу травм» исключительно к русскому материалу. Да, в нашем прошлом немало обидных страниц. А разве в американской, немецкой или британской истории мало своих язв и травм? Сколько угодно, только успевай отчаиваться, но западный мир к своим недостаткам снисходителен, а вот к нашим непримирим, и его установка: тотальная «гулагизация» нашей истории и угрюмая «солженизация» нашей литературы. Цель — убедить мыслящий слой страны в том, что наша цивилизация отвратительна, поэтому беречь и защищать «эту Гоморру» не стоит. Если учесть, что мы по своему психологическому складу склонны к повышенной самокритичности и абсолютизации несовершенств дольнего мира, то принудительный советский оптимизм, столь раздражавший меня в юности, теперь не кажется мне такой уж нелепицей.
Вот любопытный пример. Почти в те же годы, что и декабристы, в Лондоне были казнены заговорщики, кажется, их было столько же. Англичане полюбовались казнью, разошлись и забыли. А у нас декабристы разбудили Герцена, а тот сами знаете кого возбудил. В нашей стране с литературой и кинематографом травм надо быть очень аккуратным. Еще пример. «Путешествие из Петербурга в Москву». Как показали исследования специалистов-филологов (всем рекомендую великолепную книгу Ольги Елисеевой в ЖЗЛ), многие обличительные пассажи Радищева, жутко травмированного половой жизнью (он не только сам заболел в юности сифилисом, но и перезаражал потом кучу близких), оказались на поверку прямыми заимствованиями из английской публицистики того времени, где они таки и остались словами.
А у нас? Ох, не зря его дальновидная матушка Екатерина упекла…
— А что происходит сегодня в драматургии, в театре?
— Знаете, Ольга, я сам себе уже напоминаю сердитого ворона из стихотворения Эдгара По, но, тем не менее, продолжу каркать. Если вы обратили внимание, по ТВ во время карантина снова, как в советские времена, стали демонстрировать в записи театральные спектакли последних 10–20 лет. Удивительно, но это исключительно отечественная и зарубежная классика, поставленная на двух-трех столичных сценах, возлюбленных «Золотой маской». Остальные, включая великолепные губернские театры, оказались за кадром. При этом ни одного спектакля по пьесам так называемой «новой драмы», царившей в российском театре последние четверть века, показано на ТВ не было. Почему? Во-первых, эти спектакли хороши только для премиальных жюри, а зритель с них просто уходил. Во-вторых, пришлось бы «запикать» половину текста. Таким образом, наглядно подтвердилась моя давняя точка зрения: «новая драма» — это по своей сути маргинальное явление, посредством жесткого навязывания превращенное в мейнстрим, увы, не без участия государства. И сделано это было за счет угнетения «нормальной», востребованной зрителем традиционной драматургии, которая была, напротив, системно маргинализирована и тоже при помощи государства. Национальная ассоциация драматургов (НАД) и ООО «Театральный агент», учредив конкурс «Автора — на сцену!», пытаются как-то поправить ситуацию, но трудно за три сезона да еще на свой кошт восстановить то, что разрушали десятилетиями не считая казенных денег.
Мне вообще не понятна государственная политика в этой сфере. В последние годы за счет смены художественных руководителей, в том числе в столице, произошла переориентация нормативных академических театров, превратившихся в полигоны болезненного самовыражения режиссеров. Почему тем, кто понимает театр как воплощенную галлюцинацию, нельзя давать для самовыражения, если так хочется, новые, не «намоленные» площадки? Пожалуйста, зарабатывайте творческий авторитет, привлекайте зрителей. Зачем разрушать то, что создавали другие, что потом не восстановишь? Допустим, нынешний директор Третьяковки госпожа Трегулова — фанатка авангарда, но никто не позволит ей по этой причине отправить в запасники передвижников. К тому же, из запасников картины при новом директоре можно вернуть в экспозицию. А любимые зрителями спектакли, которые начинают лихорадочно снимать из репертуаров дорвавшиеся до власти «самовыраженцы», уже не вернешь никогда, как не вернешь «Контрольный выстрел» в МХАТе имени Горького — единственную театральную постановку покойного Говорухина, шедшую почти 20 лет при полном зале. Скоро школьнику будет негде посмотреть нормального «Ревизора», придет он в зал, сядет и обнаружит, что события разворачиваются в 1937 году, Хлестаков — турецкий шпион, городничий — майор НКВД, а Бобчинский с Добчинским — раскаявшиеся троцкисты. Литература травм!
Но самый чудовищный пример разрушения русского реалистического театра — это история наглого изгнания Татьяны Дорониной из МХАТа им. Горького, а ведь она успешно руководила им 30 лет. Уровень и потенциал этого театра, любовь зрителей я хорошо знаю, так как двадцать лет сотрудничал с ним в качестве автора. Мрачная фантазия заменить великую русскую актрису Доронину на средней руки театрального менеджера с подмоченной репутацией Боякова могла родиться только в голове какого-то высокопоставленного Поприщина. Чиновники, витийствующие о патриотическом воспитании и при этом отдающие МХАТ в руки Волкова, подозреваю, просто никогда не бывали в его подвальном театрике «Практика», где спектакли шли исключительно на матерном языке. Если же они знали об этом, то как тут не вспомнить полузабытое слово «вредительство», становящееся ныне все актуальнее.
— У вас все книги — о людях и обществе в целом и о той или иной социальной подгруппе. Советский человек — новый русский — новый россиянин — куда и как движемся, как происходит наша трансформация. Молодому поколению вы бы доверили страну? Это правда, что они стоят на позиции «ничего не знаю и знать не хочу»?
— Каждый литератор пишет о людях и обществе, просто многие делают это так, что читатель не может понять, о чем идет речь из-за многословного и скучного лукавства автора. Настоящий писатель должен быть, в том числе, социальным аналитиком и прогнозистом. Увы, в своих ранних повестях «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» я невольно предсказал ненадежность нового поколения советских управленцев. Однако, по-моему, класс нынешних управленцев еще ненадежнее. Даже не слишком обременительная государева служба, которую требует с них Путин, им в тягость. Этот гедонизм может дорого обойтись стране. Сами подумайте, какова должна быть степень разложения, если запрет на двойное гражданство и зарубежные счета пришлось вставлять аж в Конституцию! Тревожит меня и «бюджетный патриотизм», под знамена которого ради заработка сбежались толпы людей, еще недавно честивших «рашку» в хвост и в гриву. Ведь перебежать под другие знамена — вопрос нескольких минут. Я наблюдал это в 1991-м. Увы, в статье «Россия накануне патриотического бума» 1993 года я предугадал и торжество «бюджетного патриотизма».
Что же касается молодежи, я, напротив, часто встречаю юных граждан с высокой общественной щепетильностью. А она всегда связана с повышенной чувствительностью к социальной нелепице, несправедливости, которые были заложены (отчасти искусственно) в само основание постсоветского жизнеустройства. Сохранив этот опасный перекос, мы обречем значительную часть молодежи на оппозиционность. Уже сейчас мы стремительно идем к ситуации начала XX века, когда в России лояльность к трону была чем-то неприличным. Александр Блок, придерживавшийся именно таких взглядов, ради пайка попал после революции в состав комиссии по расследованию преступлений царизма и убедился, что расследовать-то, собственно, нечего. Даже бедная фрейлина Вырубова, которую считали вместе с императрицей наложницей Распутина, оказалась чуть ли не девственницей. Но было уже поздно — царя свергли…
— От героев современных — к героям классическим. Тинэйджер способен понять страдания Анны Карениной или очарование Пьера Безухова? Не превращается ли тогда изучение классики в профанацию?
— Если мы с вами можем понять страдания Электры и Гамлета, то почему современная десятиклассница не может понять мук Анны Карениной, усиленных, кстати, наркотической опиумной настойкой, популярной в ту пору. (От того же погибла подруга прерафаэлита Россетти). Не может понять, потому что у Анны было в жизни всего два мужчины, а у старшеклассницы уже значительно больше? Но ведь это же ерунда… Природа любви от трансформации половой морали не меняется. Оттого, что где-то разрешены браки с надувными куклами, не исчезли ни отчаянье на почве неразделенной любви, ни верность, ни самоотверженная привязанность друг к другу.
Конечно, меняются методики преподавания литературы, подбор произведений. На мой взгляд, напрасно свели до минимума так называемую революционно-демократическую литературу. Как раз на примере Белинского, Писарева, Чернышевского, людей необыкновенно ярких и последовательных, можно наглядно показать и проследить, как непримиримость прогрессистов вкупе с неповоротливостью власти ведет к опустошительной смуте. Жаль, что донельзя сократили в программе советскую классику, в ней есть то, чего очень не хватает нам сегодня. А вот эмигрантскую литературу, в первую очередь третьей волны, и андерграунд я бы, наоборот, в школе поджал, с проблемами отказников и мятущегося интеллектуального алкоголизма (Ерофеев, Довлатов и др.) пусть лучше молодежь знакомится после получения аттестата зрелости… И уж ни в коем случае нельзя включать в программу сочинения лауреатов «Букера» и «Большой книги»: думаю, никакой учитель года не сможет объяснить ученикам, почему эти авторы не знают не только законов сюжетосложения, но и даже русского языка.
— Много лет назад вы одним из первых — из литераторов точно — затронули тему памяти и памятников. Хотелось, чтобы вы немного вернулись к этой теме, тем более она актуальна — памятников стали ставить больше. Это правильно?
— Да, памятников стало больше, но их все равно мало, ибо наша страна обильна выдающимися людьми мирового и общероссийского масштаба, а также местночтимыми знаменитостями. В Москве нет, например, памятника воеводе Шеину, победившему татар в грандиозной битве на Пахре, после которой крымские орды с союзниками на Московию больше не нападали. Но главное — у нас нет системы, логики, программы, того, что большевики очень точно называли «монументальной пропагандой». Объясните, почему в центре Москвы есть памятник нобелиату Бродскому, а нобелиату Пастернаку нет? Исполнителю Ростроповичу есть, а композитору Свиридову нет. Плисецкой есть, а Улановой нет. Мандельштаму есть, а Заболоцкому нет. Почему нет памятника Ивану Калите?
Но ведь есть еще и «топонимическая пропаганда». С ней у нас просто вялотекущая катастрофа. Я советский человек, я с пиететом отношусь к истории СССР и КПСС, но, право слово, зачем нам в наших городах и весях столько Клар Цеткин, Роз Люксембург, Карлов Либкнехтов, Володарских, Свердловых, Войковых и т. д.? Разве мало местных деятелей культуры, полководцев, героев войн, благотворителей, изобретателей, народных учителей, достойных градоначальников и первых секретарей? Вот в Твери недавно улицу Володарского переименовали в улицу поэта Андрея Дементьева, уроженца тех мест. Правильно! Почему при всем своем стойком антисоветизме власть законсервировала перегибы времен истовой веры в мировую революцию? Недавно я был в Чистополе. Славный город! Хотя мне не понятно, почему там поставили роскошный памятник Борису Пастернаку, а Леониду Леонову, написавшему в этом городе свое знаменитое «Нашествие», даже мемориальной «досточки» не повесили? Эта странная традиция увековечивать преимущественно тех мастеров, которые вольно или невольно конфликтовали с властью, уезжали из страны, и пренебрегать принципиальными «охранителями», — настраивает новые поколения деятелей культуры на искусственную конфронтацию с Кремлем ради будущих преференций.
Но вернемся в Чистополь. Центральная улица Карла Маркса (ее пересекает, к слову сказать, улица Бебеля) сплошь застроена особняками купцов, поднявших город. Согласитесь, есть какое-то глумление в том, что бывшая Большая Екатерининская до сих пор носит имя того, чья теория, ставшая практикой в России, стоила жизни российскому купечеству как классу. Еще раз повторю, я не призываю соскоблить с карты революционные имена, а советую лишь разумно их проредить. Кроме исторического центра, в любом городе есть прежние заводские и мещанские окраины, где удивляют прохожих названия, вроде «Трансформаторного тупика», «Нижнетрикотажного проезда». Может быть, туда, ближе к пролетариату, и переместить в русских городах Маркса, Энгельса, Бебеля? Впрочем, хорошо, что эта тема, поднятая мной более десяти лет назад, стала теперь предметом обсуждения в Интернете. Нынче власть скорее прислушается к блогеру, нежели к писателю. Идеи овладевают массами теперь через Сеть…
— Во время ковидного карантина в какой-то момент возникло ощущение, что люди очень даже не против сплочения, они помогали друг другу, волонтеры и все такое… А мы способны к сплочению — единый, но и бесконечно разрозненный народ? Или это и не нужно, мы сплачиваемся лишь в кризисные моменты? Что нас может «возжечь» и «завести»?
— На мой взгляд, именно способностью к сплочению для отражения врага и достижения больших целей, решения геополитических задач исторические народы отличаются от прочих. Подвиг врачей, которые за смешные для какого-нибудь мажора на «Майбахе» деньги рисковали жизнью, спасая больных, говорит о том, что и самоотверженность, и бескорыстие, и профессиональная честь никуда не делись. Заметьте, в противостоянии коронавирусу власть и общество проявили очевидное единство. Общая опасность сближает, но это не значит, что проблема необъяснимо богатых и незаслуженно бедных в нашей стране рассосалась. Мы, русские, так исторически сложилось, что самоорганизации предпочитаем государеву руку. Это не достоинство и не порок, это наш менталитет, именно поэтому русские внутри большого государства обычно проигрывают другим, умеющим самоорганизовываться этносам. И я бы на месте отцов державы не стал доводить дело до того, чтобы русские захотели самоорганизоваться… Впрочем, это обширный и тонкий вопрос, которому я посвятил книгу «Желание быть русским. Заметки об этноэтике», выходящую на днях новым, значительно расширенным изданием в «Русском мире».
Беседовала Ольга Кузьмина
«Вечерняя Москва», сентябрь 2020 г.
«Чужой беде не смейся, голубок!»
— Вы написали заявление в СК о нецелевом расходовании госсредств. Это было вообще расследование, документы — в общем, расскажите, пожалуйста, об источнике этих сведений.
— Все началось с того, что директор театра им. Вахтангова К. Крок отказался выплачивать законный гонорар известному драматургу Н. Птушкиной. Национальная ассоциация драматургов (НАД), которую я возглавляю, вступилась за товарища по цеху. Одновременно Крок в Сети откровенно глумился над трагедией народной артистки Светланы Враговой, голословно обвиненной в финансовых злоупотреблениях и изгнанной из театра «Модерн», который она сама создала и которым руководила 30 лет. Кстати, Крок начинал свою административную карьеру завпостом в «Модерне», откуда был уволен со скандалом. Когда Врагова по суду доказала ложность обвинений, Крок не успокоился. У нас в НАДе среди тех, кто пишет пьесы, есть опытные юристы, и они решили разобраться: имеет ли Крок хотя бы моральное право осуждать попавшего в беду коллегу. Проанализировали документы, выложенные на сайте театра им. Вахтангова, и ужаснулись. Все это вкупе с нежеланием Крока платить гонорар Н. Птушкиной и стало поводом для обращения в следственный комитет. «Чужой беде не смейся, голубок!» Видимо, этим предостережением великого баснописца Крок сознательно пренебрегает. Думаю, Ваша газета, обнаружив в ходе журналистского расследования явные злоупотребления, сделала бы то же самое, что и мы…
— Это имеет отношение к Вашему довольно давнему уже конфликту с Кроком, который не хочет брать к постановке Ваши пьесы?
— Где вы почерпнули эту странную информацию? Как можно не брать, то, что не дают? Я никогда в театр им. Вахтангова пьес не предлагал. В 1999 году ныне покойный Станислав Сергеевич Говорухин отдавал туда нашу совместную драму «Смотрины», написанную по просьбе тогдашнего худрука Михаила Александровича Ульянова, но тот, прочитав, испугался остроты. Драму взяла Татьяна Васильевна Доронина, поставил ее сам Говорухин, и она под названием «Контрольный выстрел» шла в МХАТе им. Горького с 2001-го по 2018 год с большим успехом. Да, в ЛГ, которую я возглавлял 16 лет, не раз появлялись критические материалы о репертуаре театра им. Вахтангова. Позволял я себе критиковать худрука Туминаса и в передаче «Контекст», которую вел на канале «Культура» в 2010–2013 гг. Кончилось это плохо. В 2014 г. Минкультуры приняло решение о поглощении театром им. Вахтангова театра им. Рубена Симонова, где на аншлагах шла инсценировка моего романа «Козленок в молоке», сыгранная почти 560 раз — абсолютный рекорд для современной отечественной драматургии. И хотя тогдашний министр Владимир Мединский обещал, что лучшие спектакли «симоновцев» перейдут на вахтанговскую сцену, «Козленок» по указанию директора Крока, в глаза не видевшего спектакль, был, к огорчению зрителей, в декабре 2014-го сыгран в последний раз. Говорить правду — удовольствие недешевое.
— Ваши отношения совсем испорчены? Была ли ещё какая-то причина для конфликта?
— На сегодняшний день — да, испорчены донельзя. Хотя театр Вахтангова я смолоду люблю и после смены руководства, а оно неизбежно, с удовольствием восстановлю с ним творческие контакты. Был и еще один забавный конфликт, связанный с открытым письмом в мой адрес. Об этом я написал смешное эссе «Зона непримиримости», его можно прочитать в моей книге «Зачем вы, мастера, культуры?» (издательство «Книжный мир») и на моем сайте: www.yuripolyakov.ru.
— В театральных кругах обсуждался недавно (сейчас как-то вроде бы замялось) Ваш конфликт с новым руководством МХАТа им. Горького. Прилепин, как говорят, отказал Вам в постановках. Почему? Возможно, литературное соперничество? Или что-то другое? Политика, идеология? На чем Вы не сошлись с Прилепиным и Бояковым?
— Отказать Прилепин мне не мог, так как во МХАТе ничего не решает. Все связано тем, что мы с Бояковым — давние, мягко говоря, идейно-эстетические оппоненты, еще со времен, когда он руководил матерщинным театром «Практика». Я его всегда жестко критиковал, достаточно заглянуть в мои статьи и интервью последних пятнадцати лет. Кстати, в ближайшее время ИД «Аргументы недели» выпускает трехтомник моих интервью (1986–2020). Там есть беседы, напечатанные и в «Собеседнике». Когда-то я с Вашим еженедельником дружил. Идея поставить Боякова вместо Т. В. Дорониной была безумной, а точнее, вредительской, изначально. Он очаровал Кремль идеей создать в противовес осрамившемуся «Гоголь-центру» кластер «Горький-центр». Но, будучи мелким театральным маклером, лишь разрушил замечательный нормативный русский театр, который Татьяна Васильевна 30 лет хранила и развивала. Когда я, в ту пору председатель Общественного совета Минкульта, в высоких кабинетах умолял «не трогать Доронину», мне объясняли, что команду «молодых православных патриотов» (Бояков выкрестился из буддистов буквально накануне назначение) решено направить «в помощь» Дорониной. Она должна была остаться президентом театра и председателем художественного совета, чтобы в целом определять направление МХАТа. Однако «новая команда» с самого начала принялась системно, сознательно оскорблять великую актрису: сняли афиши спектаклей, поставленных при ней, а потом и сами спектакли, обожаемые зрителями. Продвинутые менеджеры приняли к постановке чудовищные тексты, даже не известив президента. Последнее, что они учудили: выбросили ее личные вещи из «гримерки», которая для актера — то же самое, что письменный стол для литератора. Но главное — они уничтожили сам дух русского реалистического театра. Доронина уже два года не переступала порог МХАТа. Я, конечно, встал на защиту Татьяны Васильевны в прессе и на ТВ. Итог — легко предсказуем. Три моих спектакля («Контрольный выстрел», «Как боги…», «Золото партии»), шедшие на аншлагах, были сняты из репертуара. Вот так «православно-патриотическая молодежь» борется с оппонентами. Круче, чем «акустическая комиссия». Зато теперь ту чепуху, которую они ставят, зрителю и критике сравнить не с чем. Вот и все наши разногласия.
— Как, кстати, Вы относитесь к политизированности МХАТа и конкретно к деятельности Прилепина вне стен театра?
— Думаю, в политическом и хозяйственно-финансовом смысле «Горький-центр» еще преподнесет кремлевским мечтателям такие сюрпризы, что померкнет скандал вокруг «Гоголь-центра». А деятельность Прилепина мне не интересная — ни политическая, ни тем более — литературная…
— Что вообще творится в театрах? Ведь сплошные же конфликты и скандалы. Почему так? И главное, почему Вы конфликтуете с двумя, как минимум, крупными театрами?
— О том, что творится в театрах, я написал большую статью «Мельпомена поверженная». Она есть в книге «Зачем вы, мастера культуры?» и на моем сайте. Если из сказанного вы не поняли, что не я с ними конфликтую, а они со мной, то наш разговор, по-видимому, не имеет смысла…
— Как продвигаются дела у молодых российских драматургов, деятельность которых вы, так сказать, курируете?
— НАД работает в этом направлении. И мы не курируем, а строим на руинах. Проводим вместе ООО «Театральный агент» третий сезон конкурса на лучшую современную пьесу «Автора — на сцену!» Десять авторов-победителей, каждый год определяемых жюри, получают по полмиллиона рублей на постановку своих пьес. Для Москвы это смешные деньги, но для провинции — вполне приличные. Премьеры уже состоялись. Кстати, власть, осыпающая деньгами «Золотую маску», пока не дала нам на этот проект ни копейки. Подробности на сайте нашего конкурса.
Беседовала Анна Балуева
«Собеседник», октябрь 2020 г.
Соратники промысла
Юрий Поляков известен читательскому сообществу, прежде всего, как автор блестящих — умных, острых — повестей и романов. Поздравляя писателя с только что полученной им Пушкинской премией «Капитанская дочка», мы позволили себе задать лауреату несколько вопросов.
— Юрий Михайлович, я вам обязан. Некогда именно вы предупредили меня о том, что служить в армии будет не так празднично, как на плакатах «Крепи боевое содружество стран Варшавского договора!» («Сто дней до приказа»), чуть позже о том, что наш комсомол — это не только кристально честные и горящие делами страны люди («Апофегей»). И еще два предупреждения. О том, как хрупок социализм, поставленный перед лицом капитализма («Парижская любовь Кости Гуманкова»). И о том, как убога в своих устремлениях литературная среда («Козлёнок в молоке»). Но вы не сатирик, я даже мысли не допускаю о таком ярлыке. Кто же вы?
— Для того, чтобы стать хорошим карикатуристом, надо быть отличным художником. Хороших карикатуристов среди плохих рисовальщиков я не встречал. Литературная сатира — это своего рода словесная карикатура на действительность. Но сатирики, как правило, политически чрезвычайно ангажированы, а потому воспринимают мир по-манихейски — в черно-белом варианте. Впрочем, в чистом виде сатирики встречаются довольно редко. Не надо путать с зубоскалами и хохмачами — этих хоть пруд пруди. Для большинства серьезных мастеров слова сатира — всего лишь один из приемов, один из «модусов повествования», как говорят современные литературоведы. Именно такое место занимала сатира в творчестве Михаила Булгакова. Кстати, умение органично вплести свое сатирическое мировидение в психологический и реалистический контекст — это один из признаков мастерства. Пример — Достоевский. Я давно понял: чтобы в литературе чего-то добиться, надо равняться на великих. Тогда возможен средний результат, что очень даже неплохо, ведь большинство из тех, кто берется за перо, так и не выходят за рамки начальной литературной школы. Пример — короткие списки «Большой книги», «Букера», «Ясной поляны»…
— В «гонках на выживание», которые представляет собой литературное поприще, победу зачастую одерживает вовсе не тот, чьи глаза были настежь открыты, а слово крепко и заточено острее опасной бритвы, а какие-то мутноватые эстеты, имеющие спецпропуск в «нашу бессмертную классику». Какое сегодня значение, судя по премиальным игрищам, имеет собственно высокая стилистика? Имеет ли она вообще хоть какое-то значение? Важна ли?
— Прежде всего, я бы не стал отождествлять «текущий рейтинг» писателя с его реальным местом в литературе. Не каждый академик — ученый, и, тем более, не каждый ученый — академик. Даже известность среди современников часто зависит от политической злободневности, популярного эпигонства, принадлежности к влиятельной группе, а не от художественности текста. Чехов не зря сердился на популярность Потапенко и в «Чайке» издевался над убогостью его ремесленных приемов. Сегодня определять значение писателя по наличию у него диплома премий «Большая книга» или «Ясная поляна» — просто смешно. Дипломы свидетельствуют лишь о том, что этих авторов приняли в закрытую литературную корпорацию. Не более того. Такие корпорации были всегда. Реальное места писателя в литературе определяют не премии, а три признака: самобытный язык, неповторимый стиль и социально-психологическая достоверность. Занимательность желательна, но не обязательна. Пример — Платонов. А дальше все зависит от читателей, а точнее — от перечитываемости. Это ключевое слово. Автор, которого перечитывают, становится классиком. Заставить перечитать — никого нельзя, как невозможно заставить меня дочитать до конца Водолазкина. К «новаторству» я отношусь с подозрением. Большинство так называемых первопроходцев — обычные проходимцы. То, что они нам предлагают, выдавая за новизну, чаще всего оказывается на поверку нафталином с запахом стирального порошка «Свежесть».
— Чем, на ваш взгляд, явился для русского человека советский период бытия? Показывая ни в коем случае не паноптикум советских монстров, но выделяя в нём стороны и тёмные, и таинственные, как вы оцениваете весь эволюционно-революционный путь страны за последние сто лет? И — отдельно — постсоветский этап и истории, и словесности? Чем он ознаменован, и к чему всё идёт? И вообще, покинули ли мы Небесный Советский Союз в себе самих, или продолжаем жить его пусть преображёнными капитализмом, но всё ещё нерушимыми законами и нормами?
— Советское время — это богоданный период нашей история. Как известно, всякая власть от Бога. Могли мы избежать «эры социализма» и «Совдепии», как, скажем, Британия? Могли, если бы у нас был другой правящий класс, другой народ, другая территория, другой монарх, другой этнический состав и т. д. Думаю, при всех равных условиях, но без церковного Раскола в историческом «анамнезе» мы могли бы избежать такой страшной ломки исторической России. Последствия Раскола и их влияние на нашу историю только начинают изучать и осмыслять. Я, конечно, с интересом воспринял версию Никиты Михалкова, мол, вот богобоязненный отрок Георгий стал революционером-душегубом («Солнечный удар»), узнав, что все люди, в том числе государь с семейством, произошли от обезьяны… Но, думаю, куда большую роль сыграли чудовищная нищета и полуголодная жизнь при непосильной работе как фабричного, так и крестьянского сословий. Ну, нельзя в стране, давшей Гоголя, Достоевского, Чехова, до последнего сохранять кастовое общество, наблюдая, как по весне пол-России пухнет от недоедания. Нельзя. Даже в Индии это не прошло. Что касается обезьян, то Дарвин, на которого ссылаются, ведя род людской от мартышек, как известно, был британцем, но на судьбе королевской династии Виндзоров это как-то не сказалось. Почему? Отдельный разговор. «Опломбированный вагон» свою роль, конечно, сыграл, но История учит: такие вагоны по расписанию приходят как раз туда, где власть и элита уже все подготовили к грандиозному социальному взрыву. Это ли не урок нынешней власти?
Убежден, при всех наших гуманитарных претензиях к Советской власти нельзя не признать двух обстоятельств: она обеспечила модернизацию и организовала страну для победы над страшным врагом. Методы и меры были жесточайшие. Но альтернатива — исчезновение всей нашей цивилизации. Хуже войны только поражение, хуже террора только геноцид. Советское наследие останется в нас и наших потомках навсегда, как бы его из нас ни старались выдавливать. Попытка построения общества социального равенства, даже не законченная и не очень успешная, — это очень серьезный опыт для народа, который, я уверен, долго терпеть на своей шее «форбсов» не станет.
А советская литература (конечно, речь идет о вершинах) как равная вошла в великую русскую словесность. Нынешним горе-лауреатам остается только мечтать об уровне крепкого советского литературного середняка. Цензура заставляет писателя быть более глубоким и изощренным в способах выражения запретных смыслов, а самоцензура, как и развязность, — убивают Слово. Кстати, цензура есть и сейчас, но она не государственная, а частная или корпоративная. Принесите в ту же «Независимую газету» к Ремчукову по-настоящему патриотическую статью или рецензию на какую-нибудь мою книжку, сразу узнаете, почем фунт цензуры…
— Одно из ваших кредо и побудительных к письму импульсов читается так — «хочется отхлестать гнусную рожу действительности наотмашь, вывалить политикам, соотечественникам, самому себе все и сразу, пока не остыл, не забыл, не перекипел, ведь отходчив русский человек, непростительно отходчив…»
— Да, не отпираюсь, говорил, но это я писал о публицистике — жанре быстрого реагирования. Он эффективен, требует определенного гражданского мужества и безусловной оперативности, но лишен тонкой нюансировки смыслов. У художественной прозы и драматургии другие взаимоотношения с «гнусной действительностью». Тут писатель не обличитель, а исследователь, старающийся понять, почему человеческая душа — «христианка по природе», но так охотно принимает в себя зло… И как помочь ей вернуться к добру?
— Может ли высококлассная словесность происходить от обиды на бытие, но обиды — художественной, обиды не сутяги, не неудачника, а — победителя жизни, знатока её немудрящих основ?
— Художественная обида, по-моему, характерна для молодого таланта. С возрастом приходит осознание того, что ты просто участник реализации какого-то грандиозного проекта, смысл которого тебе почти не понятен. Сочинительство — один из способов хоть чуть-чуть проникнуть в этот замысел. Впрочем, бывают случаи, когда детская болезнь обидчивости со временем только усугубляется и обостряется в седом мэтре. Да и вообще почти вся диссидентская литература — от обиды и уязвленного самолюбия. Классический пример — Солженицын. Вот уже был эпический сутяга, все никак не мог с Советской властью свести счеты за прежние обиды…
— Чем объясняете вы такую долгую изоляцию себя в писательском сообществе? Физически чувствуется: «не пускают». Русский, из трудовой семьи, отслуживший, работающий дерзко, с выдумкой — в чем причина деланного высокомерия, чуть ли не отнесения к живой и бойкой, но почти журналистике? Не имеете в активе особо ценимых «хороших», как говорят у либералов, «генов»? Слишком много знаете, критичны, насмешливы?
— Не пускают куда? На Парнас? Но ведь это не закрытый клуб. Но если всерьез, я эту изоляцию, как вы сказали, чувствую давно. Дело в том, что у нас существует определенный либеральный «канон» писательской судьбы с такими вот этапами: инакомыслие, оппозиция или нелояльность к власти, гонимость, одоление, торжество, признание, лавры. Этот канон всем понятен и приятен. Он отлит в бронзе — я имею в виду памятники тому же Солженицыну и Бродскому. Моя же литературная судьба — прямой вызов этому канону. Я слишком рано и успешно дебютировал, сразу получил известность. Диссидентом не был и даже не помышлял, наоборот, дружил с Советской властью, считал ее своею, в моем роду за троцкизм никого не сажали, за дворянское происхождение тоже. При этом я написал — в отличие от иных застольных фрондеров и диссидентов с партбилетами — повести, которые реально запрещались — «ЧП» и «Сто дней». Но в американское посольство с ними не бегал, а упорно пробивал в печать там, где родился, — в СССР. Благо, были смелые люди, которые мне помогали: главный редактор «Юности» Андрей Дементьев, к примеру. Когда отвалился целый пласт «номенклатурной советской литературы» и состоялся массовый призыв либералов в словесность, включая безуспешных ветеранов самиздата, меня отовсюду вычеркнули как «красно-коричневого», ведь я единственный, кто опубликовал в центральной печати — в «Комсомольской правде» — протест против расстрела Белого дома в 1993 году. Вроде, решили, доигрался — комсомольский выскочка. Не поднимется! И вдруг выясняется: мои книги востребованы, я вписался в новые рыночные условия куда лучше, чем многие питомцы соросовских грантов и «буревестники шоковых реформ». «Козленок в молоке» переиздан почти 30 раз. Экранизации. Премьеры. Жуть! Кто ж такое простит? Попутно напомню, что столь модное ныне словечко «соросята» придумал я: так называлась моя колонка в «Труде» в середине 1990-х. И, конечно, многих раздражает моя русскость, ведь наши «гормональные либералы» любят позубоскалить над «народом-рогоносцем», но когда смеются над ними самими, они страшно обижаются. Вообще, сегодня быть русским писателем невыгодно, даже чревато, некоторые даже придумывают себе в роду инородцев ради карьеры… У нас стараниями «Роспечати» в стране сложилась двухобщинная литература, и русская община, к которой я имею честь принадлежать, существует почти в условиях «апартеида».
— Нет ли у вас впечатления, что литературная дерзость будто бы специально побуждает с размаху рубить канаты этих самых «бесценных» «связей», благодаря которым у нас всё и делается — карьеры, в том числе писательские и поэтические, судьбы, репутации?
— Чем талантливее человек, тем он самостоятельнее в оценках и независимее в поступках. Возможно, со стороны это выглядит как дерзость, но на самом деле это называется суверенностью слова и дела. В искусстве такая суверенность особенно важна. Бездарные или малоталантливые люди существуют благодаря паутине «бесценных связей», ее плетут всю жизнь, скрупулезно создавая сложную систему взаимной комплементарности, и в этой системе взаимного облизывания уровень произведений не имеет почти никакого значения. Недавно по радио я слышал, как глава «Роспечати» Сеславинский нахваливал роман, которому его же агентство присудило премию «Проза года». Почему же не века? Роман просто чудовищный, прежде всего написан неграмотно, не по-русски. Сам Сеславинский, библиофил со стажем, собиратель раритетов Серебряного века, не заметить этого никак не мог, но автор премированной чепухи — свой, из стаи, «одной группы крови», и, значит, на него распространяется закон взаимной комплементарности. В ответ автор, редактирующий одну из литературных газет, славит на ее страницах Сеславинского и «Роспечать». Вот и вся недолга! Счастлив тот, кто может существовать в искусстве вне пресловутой паутины. Но для этого нужен реальный, а не срежиссированный успех у зрителя, слушателя, читателя. Тогда ты почти неуязвим. Мне удалось. Тридцать лет эта тусовка пытается меня, как Вы справедливо заметили, закрыть. Не получается. Они закрывают, а читатель и зритель открывают…
— Так что же такое, в двух словах, «быть русским в России» (название книги, за которую и была вручена премия «Капитанская дочка» — А. С.)? В самом названии слышится мучительный вопрос об участи сыновей и дочерей страны, которым она просто по положению своему, образу, должности обязана быть неотменимым Отечеством. Почему это далеко не всегда так?
— Мое обширное эссе «Желание быть русским» вышло первым изданием в 2018-м, потом несколько раз переиздавалось, в том числе в сборнике «Быть русским в России», а месяц назад увидел свет переработанный и значительно дополненный вариант. Сразу скажу: обращаясь к русской теме, я всего лишь продолжаю традиции таких знаковых для отечественной культуры книг, как «Память» А. Чивилихина, «История русского Слова» В. Кожинова, «Чаша» В. Солоухина и других. Вообще, «русская тема», если только она не рассматривается в откровенно русофобском ключе, в нынешней отечественной литературе не то чтобы запрещена, нет, но она как бы находится в «серой зоне», автор, к ней обратившийся, попадает в негласный список «неблагонадежных». В этом смысле мы вернулись в «троцкистские» двадцатые годы, ибо в поздний советский период «русская партия» в культуре была чрезвычайно влиятельна, уравновешивая либерально-диссидентское крыло. Кстати, в своей культурной политике КПСС умело этим «коромыслом» пользовалась, ограничивая политические амбиции либералов, направляя их энергию на борьбу за место и влияние в своем творческом цеху. Не до Кремля было тогдашним либералам от искусства: вон, снова Бондарчуку (старшему), Белову и Распутину по премии дали. Вперед, за орденами, братья по общечеловеческим ценностям! Сегодня же у нас в культуре абсолютная монополия либералов. Вот их и потянуло на «болото». Почвенники же, по крайней мере, в культурно-информационной сфере низведены до положения «этнического эфира». На мой взгляд, это очень опасно для страны, особенно с учетом того, что происходит на наших границах и национальных окраинах. Если государствообразующий народ стесняется вслух произнести свое этническое имя, то я за будущее такого государства не дам, как пел Окуджава, «и ломаной гитары». Должен признаться, что, присудив мне премию за работу «Желание быть русским», оренбуржцы проявили настоящее гражданское мужество, ведь именно за это эссе меня «ротировали» из состава Совета по культуре при президенте.
— Как вы пришли к драматургии? Она властно загоняет урочные писательские красивости в стальные рамки скупых ремарок, настежь распахивая ворота прямой речи. Автор почти не виден, он лишь подразумевается, за него словно бы творит и говорит сама жизнь. Только лучшие знатоки жизни способны выражаться посредством речи своих героев. Сложен ли был сам переход, силён ли соблазн?
— В драматургию я пришел от отчаянья. Поначалу пьесы писать я вообще не собирался, и, когда театры ставили мои ранние повести («ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа», «Работа над ошибками»), я даже отказывался писать инсценировки. Но когда в 1990-е на отечественную сцену хлынула переводная ерунда, русофобская грязь или постмодернистская скучища, я решил попробовать. Мне хотелось соединить социальную остроту, сатирическую дерзость с парадоксальной сюжетностью, которой всегда не хватало нашей драматургии. Так появились на сценах России и СНГ — «Левая грудь Афродиты», «Халам-бунду», «Женщины без границ», «Как боги…», «Одноклассница», «Золото партии»… Все это подробно описано в моем эссе «Драмы прозаика», вошедшем в сборник «Селфи с музой», который недавно вышел вторым изданием и пока еще есть в магазинах. Тогда же я вступил в творческий, как наивно полагал, спор с «новой драмой», авторы и теоретики которой утверждали: современная пьеса встала на путь лабораторной элитарности, рассчитана на микро-аудитории, большие залы сегодня вообще собрать невозможно. Я же утверждал обратное: все зависит от качества работы драматурга, и мои пьесы собирали тысячные залы, игрались десятилетиями, такие, как «Контрольный выстрел», «Козленок в молоке», «Хомо эректус»… 13 ноября в театре Сатиры дадут 400-е представление «Хомо эректуса». Творческий спор я выиграл. Но мои оппоненты — это не мастера культуры, даже не подмастерья, а агрессивная тоталитарная секта с уклоном в художественную самодеятельность. Стоит в каком-то театре взять власть «новодрамовцам» или «золотомасочникам», первым делом они снимают из репертуара мои успешно идущие вещи. Так, Бояков, безобразно вытеснив ТВ. Доронину из МХАТа им. Горького, которым она руководила 30 лет, тут же снял из репертуара три мои пьесы, шедшие на аншлагах. Понятие «творческая конкуренция» этим людям просто не ведомо, они смотрят на культурное пространство глазами выгодоприобретателя, как на вожделенный участок под коммерческую застройку…
— Названия ваших книг (одна «Лезгинка на Лобном месте» чего стоит — долго ли до «Канкана у Вечного огня»!) — бьют по восприятию наотмашь. В чём специфика постсоветской писательской судьбы? Возможна ли сегодня книга, о которой, несмотря на все её неоспоримые достоинства, говорили бы на каждом углу? Не проиграна ли судьба всех, не входящих в резервации «Большой книги», «Национального Бестселлера» и «Ясной Поляны»? Может быть, время советского, заполошного чтения, ещё вернётся? Или — «поздно, слишком поздно»?
— Нет, не проиграна, по той хотя бы причине, что имена, раскрученные названными Вами премиальными лохотронами, не имеют будущего, так как за ними стоят по преимуществу очень слабые или откровенно бездарные тексты. Ну, какой прозаик Гузель Яхина? Смешно даже говорить. Помните, одно время было модно устанавливать на улицах многометровые разноцветные резиновые фигуры, которые извивались, корчились, воздевая конечности, так как в них под давлением подавался воздух. Но стоило выключить компрессор, как они тут же безжизненно опадали. Авторы «Большой книги» и проч. напоминают мне эти резиновые фигуры. Достаточно отключить давление (пресса, телевидение, навязчивые рекомендации купленных критиков) — и они опадут, как не было. А талантливые книги есть и останутся. Но закрывая глаза на целенаправленную «графоманизацию» отечественной словесности, власть обрекает литературу и смежные с ней театр-кинематограф на вырождение. К тому же, «графоманизация» почему-то идет рука об руку с деструктивным фрондерством, умело внушаемым творческой молодежи в качестве стиля жизни. Как это увязывается с курсом Кремля на укрепление суверенитета России и ее дальнейшую модернизацию, я не понимаю. Понимал, наверное, только один Владислав Сурков, но его уволили из пула кремлевских умников и умниц. Скажу больше: если бы во время Великой Отечественной войны у нас была бы такая литература, как сегодня, то наша столица теперь называлась бы «Омск» или «Томск»…
— «У самого последнего негодяя есть своя правота перед Богом, а у самого нравственного человека — свои помрачения сердца», говорите вы. В чём ваша вера? Очерчена ли она милосердием Создателя ко всем нам, или какие-то иные контуры русского «камня преткновения» встают сегодня перед вами?
— Да, этой правотой и этими помрачениями занимается литература. Патриарх Кирилл в своем слове на вручении Патриаршей премии особо отметил, что «православность» писателя не в том, чтобы сгладить углы и мерзости жизни. Вера и елей не одно и то же. И если сочинителю удастся показать губительность греха с разящей художественной убедительностью — это тоже будет православная литература, достойная прочтения. В чем моя вера? Об этом в интервью скороговоркой не скажешь. Но если попробовать… Я верю, что у Создателя свои «виды» на многоплеменную Россию в целом и на русский народ в частности. По всем законам наша страна не должна была пережить нашествия Наполеона и Гитлера, гражданскую войну, правление Горбачева и Ельцина… Однако пережила и восстанавливается. Конечно, это Промысел, но ведь Промысел в жизнь воплощается через нас, малых сих, через труд тех, кто верен своему народу, своей Вере и своему Отечеству. И я в минуты тайной гордыни ощущаю себя скромным соратником и сотрудником этого Промысла…
Беседовал Сергей Арутюнов
Портал «Православное чтение», октябрь 2020 г.
Охота на Полякова
Изучая программу форума современной журналистики «Вся Россия — 2020», я, конечно же, не мог не обратить внимание на его фамилию. И того самого вторника, когда должно было всё состояться, ждал с нетерпением, впрочем, как и среду с четвергом. И сейчас объясню почему.
Сперва внесу ясность — речь шла о Юрии Михайловиче Полякове. О писателе, публицисте, сценаристе и, как заявляла программа форума, председателе редакционного совета «Литературной газеты». Темой для обсуждения стало современное телевидение. Собравшиеся постарались определить соотношение реальности и виртуальной лжи на ТВ. Но получившийся разговор показался узконаправленным, поэтому хотелось раздвинуть, расширить рамки возможного, раз уж такой случай предоставился. И такой возможностью стала творческая встреча с писателем уже на следующий день. Но и она не ответила на все мои вопросы. Да, хотелось взять интервью тет-а-тет. Пришлось напрашиваться на разговор…
«Интервью? — задумался Юрий Поляков. — Давайте завтра. В час дня я буду здесь. Подходите обязательно…»
Но в час дня не всё сложилось так, как хотелось бы, и было ощущение, что самое важное я потерял и упустил. Расстроившись вконец, решил я пойти и заесть «горе горькое» в условиях шведского стола в ресторане. Набрал еды, сел за столик, налёг на все эти «разносолы» с молодецкой удалью, стараясь успокоить себя. Но успокоиться не получалось: вроде было счастье близко, да упустил… Ну вот как так? Увидел, услышал, но… не поговорил. Всё зря! Чуть успокоившись, отодвинул в сторону опустевшее блюдо, окинул взором зал и… обомлел. Показалось? Да нет. Рядом со мной, за соседним столиком, обедал Юрий Михайлович с супругой. Судьба! Сейчас бы не упустить момента. Вылетев из-за столика, занял удобную диспозицию при выходе из ресторана. Вот он здесь пойдёт, а тут и я. Узнав меня, Юрий Михайлович предложил встретиться на пляже: «Мы будем там — подходите».
Я подошёл, но как раз в тот момент, когда Юрий Поляков погружался в воду. Только что его голова мелькнула где-то над водой и вот он уже исчез в непонятном направлении. И вернулся, как потом оказалось, через час. А я к тому времени уже потерял всякую надежду пообщаться под тёплым сочинским солнцем, так что совсем расстроенный и поникший собирал себя по частям, направляясь в гостиничный номер. До церемонии закрытия форума, прикидывал я, оставалось два часа, что делать? Передохнув, решил прогуляться по набережной. Заодно прихватил по привычке блокнот и диктофон. Ничего не поделаешь, успокаивал я себя, значит, так оно и должно было произойти.
В который раз изучая сувенирную продукцию, всевозможные вкусности, прогулялся в одну сторону набережной, вернулся. Уже собрался пойти в другую, как вновь обомлел — мимо меня проходил Юрий Поляков с супругой Натальей. Вот это да-а-а! Невероятно, но именно в эту минуту стало понятно, что мечты сбываются. А что из всего этого получается в общей сложности, читайте и делайте выводы сами.
О современном телевидении
— В 1998 году вышла в «Литературной газете» моя большая статья, она называлась «Фабрика гроз». Главная мысль там такая: формируя резкое несоответствие телевизионной картинки нашей реальности, мы готовим будущие грозы — духовные, социальные, политические. Я не специалист, но не последнюю роль в том, что сейчас творится в Белоруссии, сыграло отличие информационной картинки и виртуальной жизни на телеэкране от того, что на самом деле происходило в белорусском обществе. Боюсь, схожие процессы происходят и у нас — в нашем информационном пространстве: рожа крива, а в зеркале — страна-красавица. Ну, нельзя делать передачи типа «Москва. Кремль. Путин». Это засахаренное вредительство. Это раздражает людей. Уважение к власти и агрессивный подхалимаж — вещи разные. Говорю, как трижды доверенное лицо действующего президента.
Что меня беспокоит? Внешне, вроде бы, острые и разнообразные позиции участников ток-шоу отражают лишь малую часть спектра мнений и настроений нашего общества. Есть закрытые темы. Например, все виды национализма, кроме украинского. Вроде как этих проблем нет. Но они же есть. И однажды уже разнесли вдребезги огромную страну под названием «СССР». Зачем повторять эту страусиную глупость? Чтобы однажды проснуться на руинах и воскликнуть: «Боже, как же так? В телевизоре этого не было!»
Меня смущает, что во всех ток-шоу мы видим одни и те же лица. Узок круг этих говорунов. Неужели во всей стране есть только 30 человек, которые могут выступать на ТВ, причём 15 из них — белорусы, украинцы, израильтяне и американцы. А почему «пул говорящих голов» общий для всех каналов? Это же бред! Представьте себе, что во всех театрах играет одна и та же труппа. Невозможно… А на ТВ возможно. По законам здравого смысла должна быть какая-то конкуренция между каналами. Каждый должен формировать свой неповторимый пул. У нас много умных людей, умеющих хорошо говорить, но складывается впечатление, что где-то там наверху — я даже догадываюсь где — есть определённый список тех, кто допущен в эфир. Он есть и в Америке, и в Германии, и во Франции… Вопрос в другом: почему этот список такой куцый? Если не знаете, кого пригласить, посоветуйтесь с нами, подскажем. В той же «Литературной газете» масса замечательных авторов… Как бывший главный редактор, я не верю, что этот вопрос нельзя решить. Можно. Достаточно сказать менеджеру: «Если опять говорящие головы у меня на канале будут такие же, как на Первом, ищи себе работу!» Уверяю: сразу появятся новые лица…
Беспокоит и другое. После периода стабильности у людей наступает усталость от власти, даже от хорошей власти, от её методов правления, от ее риторики, её обещаний, даже от хлестких выражений. Это закономерность. Накапливаются мощные отрицательные социальные энергии, их надо как-то канализировать. У нас нашли самый неудачный способ: обсуждать проблемы Украины, да и Белоруссии. Чтобы дождаться разговора о том, что и как у нас в Отечестве, надо до трёх ночи сидеть у телевизора. Тогда, может быть, тебе расскажут про нашу странную пенсионную реформу. Но это — если повезёт. А иначе будешь слушать до рассвета про Украину, которая, кстати, повторяет все наши ошибки 1990-х. У людей складывается ощущение, что от них просто скрывают проблемы собственной страны…
Раздражает и укоренившийся новый тип телевизионного ведущего, точнее, сурового менеджера-распорядителя эфира. Кто-то едва рот откроет, а его уже одергивают: «О чём вы говорите! Я вам сейчас всё объясню!» Минутку, это же мнение эксперта, его для того и пригласили. Беда! Эксперту не дают даже толком высказаться. По себе знаю… Есть один популярный ведущий, который буквально страдает, если на камеру говорит еще кто-то, кроме него.
В последнее время озаботились тем, что Запад не признает нашу Победу над фашизмом. А кто виноват? Вспомните, какие фильмы показывали перед 75-летием Победы. Мы сами о своей войне столько ерунды нагородили, что Западу просто достаточно повторять эту чушь за нами. А подход к юбилеям? Вот было 100-летие Александра Галича. Замечательный сценарист и бард. Никто не спорит. По всем каналам: Галич, Галич, Галич… В те же дни подоспело 100-летие одного из лучших поэтов-фронтовиков Михаила Луконина. Ни слова. Нигде. И это накануне Победы. Выходит, чтобы тебя помнили, надо быть диссидентом, а не выдающимся поэтом, который храбро воевал. А Галич, кстати, фронта избежал, хотя и был призывного возраста. Вот где необходим государственный контроль за эфиром. А его доверили странным людям, которые, по-моему, к нашей стране относятся, мягко говоря, без особой симпатии.
О цензуре
— Когда люди говорят, что у нас в стране есть цензура, они правы. Только цензура эта не государственная. Она на уровне каких-то секторов, сегментов, сообществ, страт, фракций. По некой внутренней договорённости. Или по умолчанию. Это корпоративная цензура, и ее цели чаще всего расходятся с интересами общества и страны. Сомневаюсь, что беззубость нашего ТВ — результат давления сверху. Наоборот. Вертится даже на языке словечко «нью-застой». Я стопроцентный сторонник Путина. Я считаю, что его уход из политики в нынешней ситуации обернется катастрофой для страны. Но когда я смотрю передачу «Москва. Кремль. Путину» и слышу ванильно-подхалимский голос за кадром, то каждый раз думаю: «Они что, специально это делают?» Нарочно настраивают народ против главы государства? Информационный «захлёб» от неискреннего верноподданичества способен испортить отношения власти с народом. Я считаю, что телевидение, дабы противостоять разрушительным силам, должно, наоборот, обостряться. Не ради нагнетания страстей, а с совершенно противоположными целями — обостряться во благо, во имя укрепления. Гласность губительна лишь в руках предателей, вроде Горбачева и Яковлева. Знание, в самом деле, — сила. Поддерживать власть в её правильных действиях необходимо. Но не надо молчать о том, что нам не нравится. Власть должна понимать, что все её промахи и огрехи на счету, который не бесконечен…
О том, как скреплять, а не разъединять
— В правящем слое сложилось устойчивое мнение, что не надо развивать русскую тему. Она якобы в многонациональной стране не нужна, даже опасна. А что же тогда будет цементировать многоплеменную Державу? Самый большой этнос превратится в этнический вакуум, в народ по умолчанию. Я считаю, это очень серьёзной ошибкой. Как умею, пытаюсь противостоять. Уже несколькими изданиями вышла моя книга «Желание быть русским». Я её постоянно дополняю. Теперь это уже не 15 глав, как в 2018-м, а 25. Чем раньше наша власть осознает, что «русскую тему» надо не замалчивать, а, наоборот, ставить во главе повестки вкупе с проблемами других народов России, тем лучше будет для всех.
Есть рецепт, который позволял бы скреплять, а не разъединять Россию? Простого рецепта, конечно, нет, у сложных проблем сложные пути решения. Но, среди прочих мер, необходимо разрабатывать и вводить в школе новый предмет, который я бы назвал «этничеcкая этика». Мы должны знать и учитывать при общении религиозные, этнические, культурные, исторические особенности друг друга. Но «этноэтику» должны разрабатывать специалисты.
Сейчас иметь национальность вроде как неприлично. Как сказал один из дикторов «Эхо Москвы»: «Я вообще не знаю, что такое национальный вопрос. Лично я по национальности москвич». Ну, что ж, бывает… Но если у тебя проблема с национальной самоидентификацией, это не значит, что и другие не помнят, какого они роду-племени. Помнят. Для многих она определяющая. Иных «москвичей» я потом встречал в Иерусалиме и на Брайтон-Бич. С этим надо считаться и этим заниматься. А у нас не занимаются. Вообще!
Вспоминая развал СССР, я никак не могу забыть, что многие пламенные интернационалисты оказались на поверку махровыми националистами и растащили страну на куски, на этнократические лимитрофы. Мы сейчас стоим перед той же самой опасностью, властью не осознанной и замалчиваемой в СМИ. Разработка этнической этики — одна из самых важных задач, в том числе и для журналистики.
О сохранении языка
— Сохранение национального языка для относительно небольших народов — это сверхценностная задача. И писатели здесь играют важнейшую роль. У нас литература создаётся более чем на 70 языках, а самих наречий намного больше, как считают специалисты. В государственной политике это обстоятельство почти не учитывается. Судите сами: во время церемоний открытия и закрытия Года литературы не прозвучало ни одного имени национальных писателей, ни классиков, ни современников. Ни одного. На месте народного поэта Дагестана, Хакасии или Калмыкии я был бы глубоко оскорблён таким отношением. Мы в «Литературной газете» опубликовали тогда гневное письмо президенту В. Путину 15 народных писателей из автономий. И что вы думаете? Не последовало никакой реакции. Думаю, сей факт от него просто скрыли. В многонациональной стране это серьёзная ошибка. Национальные писатели, пишущие на своих родных языках, всероссийскому читателю не известны, хотя есть среди них очень талантливые. Представляете, если бы не переводили Гамзатова, Кулиева, Айтматова… Откуда мы бы знали, что они есть? Это очень важный момент. Сравнительно недавно пришлось долго объяснять членам наградного совета Министерства культуры, почему классик адыгейской литературы Машбаш имеет все основания носить звание Героя Труда.
Как-то разговаривал с моим другом, народным поэтом Татарстана по поводу сочинений Гузели Яхиной. Я ему говорю: «Книга-то слабенькая, по-русски написанная кое-как. Неужели никто в татарской литературе больше ничего не написал об этом сложном послереволюционном периоде?» «У нас, — говорит, — есть более правдивые и талантливые вещи об этом на татарском языке, но их не переводят, поэтому их никто не знает». И теперь получается, что есть единственная русскоязычная, но татарская писательница Гузель Яхина, автор книги «Зулейха открывает глаза». Бред!
У нас вообще с продуманной культурной политикой плохо. А с культурной межнациональной просто катастрофа. Если уж вы взяли на себя такую ответственность, как создание и сохранение многонационального государства, то обязаны сделать всё, чтобы ни один народ не чувствовал себя ущемленным, начиная с самого многочисленного — русского. Самые ранимые, чувствительные к языковым обидам среди других — писатели. Я, кстати, не раз обращался к президенту, просил вернуть в министерство культуры издательское и книжное дело, толстые журналы, ярмарки, грантовую поддержку авторов. Это же смешно, когда изящная словесность относится к министерству цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации. С какой стати? Почему тогда лесное хозяйство не в Минцифре? Бумагу для книг ведь из древесины изготавливают?
О девяностых
— Все девяностые годы шло целенаправленное разрушение образования и вымывание из гуманитарных дисциплин всего того, что называется патриотизмом, который есть позитивный миф. Мобилизующий миф. Вместо него насаждалась автофобия, самоедство — презрение ко всему своему. Всё ставилось с ног на голову. Советский период подавался одним сплошным ГУЛАГом. Помню, один режиссер устроил мне в эфире истерику по поводу своего репрессированного отчима. Слово за слово. Выяснилось, что служил отчим бухгалтером на крупной стройке, входившей в систему Гулага. Там же и сел. Возможно, за политику. Но скорее всего, за двойную бухгалтерию. Тоже жертва Берии!
Сейчас идёт медленный процесс восстановления нормального отношения к своей стране. И, кстати говоря, «Литературная газета» ещё в нулевые годы одна из первых развернула дискуссию по поводу необходимости создания позитивного курса отечественной истории, который потом получил дурацкое название «Единый учебник истории». Как бы то ни было, внятные учебники истории, наконец, появились. Но Сталин осудил «школу Покровского», а мы? У нас до сих пор на общегосударственном уровне не дана историко-политическая оценка девяностым годам и людям, возглавлявшим тогда страну. А без этого настоящего очищения не будет.
О жанровом разнообразии
— Где проходит тонкая грань между публицистикой, журналистикой и художественным словом?
— Членения на жанры никто не отменял, но границы между ними зыбкие и подвижные. Публицистика, эссеистика — это особая статья. Я начал активно работать в этом «дискурсе» с конца 1980-х, а 1990-е стали для меня временем публицистики. Ситуация в стране, если помните, менялись так стремительно, что сначала это вызывало надежды, далее — недоумение, потом — отчаяние. А как это всё писателю держать в себе? Терпеть до очередного романа или пьесы? Невозможно, ведь тебя просто разрывает изнутри. На какие-то факты нужно было реагировать сразу, иначе пролетят, как курьерский поезд, и скроются из вида. И я реагировал, да так, что из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!», которая вышла в «Комсомольской правде» 6 октября 1993 года, газету даже закрывали, ведь это был единственный в открытой печати протест против расстрела Белого дома. Потом я вернулся к этой теме в романе «Замыслил я побег».
Для прозаика очень важно не копить в себе публицистическое брожение, потому что проза требует полифоничности, ты должен попытаться понять всех, подняться над ситуацией. Проблема многих современных романов — о 1990-х и нулевых годах — вот в чем: авторы всё то, что не сказали в публицистике, «сгружают» в беллетристику, а беллетристика не свалка. И у них герои общаются так, точно надиктовывают статьи. Даже таких гениев, как Тургенев, Толстой, Достоевский излишняя публицистичность портит. Что же говорить о нас, малых мира сего?
Впрочем, публицистика — это тоже изящная словесность. Я насыщаю ее сравнениями, метафорами, гиперболами, начиная с названий: «От империи лжи — к республике вранья», «Лезгинка на Лобном месте», «Россия в откате» и т. д. Кажется, я на сегодня единственный прозаик, выпустивший столько публицистических книг — более десятка. Все мои статьи, эссе, даже интервью не остались в подшивках газет и в архивах сайтов, я их собираю в книги, переиздаю. У меня сейчас выходит 12-томное собрание сочинений, где публицистика присутствует в нескольких томах. Скоро выйдет трехтомник моих интервью с 1986 по 2020 год в ИД «Аргументы недели». Наше с Вами беседа туда, увы, уже не попадает. А вот в очередной сборник моей публицистики, которые регулярно выпускает издательство «Книжный мир», обещаю, попадет. Когда готовлю переиздание, перечитываю мои давние статьи, с чем-то теперь не соглашаюсь. Что-то сейчас я бы сказал по-другому. Тем не менее, ничего не убираю, оставляю как есть. Это уже история. Зачем морочить потомков? Я думаю, во мне прозаик и публицист друг другу помогают. Симбиоз.
Для меня совершенно очевидно, что государство должно поддерживать культуру. А телевидение и газеты — это тоже культура. Когда начинаются глупейшие разговоры про самоокупаемость, я зверею! У нас даже банки в стране на государственных дотациях. Банки! Самоокупаемость культуры — это такая же нелепость как «самоокучиваемость» картошки. Не бывает. Грантовая форма поддержки тоже неплохая вещь. Но у этой поддержки не должно быть либерального крена, как сейчас. К тому же развелось великое множество «грантокопателей», умеющих только писать заманчивые заявки, а потом лихо отчитываться о больших казенных деньгах, потраченных черт знает на что.
— Вы писатель разноплановый. А что вам нравится писать больше всего?
— Вы мою разноплановость преувеличиваете. У любого состоявшегося писателя вы найдете стихи, малую и крупную прозу, публицистику и драматургию. Это нормально. У Лескова была одна, не очень удачная пьеса. А Горький, я считаю, как драматург не менее значим, чем Чехов, если не более… Ему просто не повезло (с Лениным дружил), а на самом деле он один из величайших драматургов XX века. Какой из жанров мне ближе? Многое зависит от того, о чем история, которую хочется рассказать. Есть такие сюжеты, которые просятся в драму или комедию, а другие возможно реализовать лишь в романе.
Лет десять назад Александр Ширвиндт заказал мне для своего театра комедию. А у меня, как на зло, не было свежего драматургического сюжета. И я решил схитрить — воспользоваться одним из замыслов, припасённых для прозы. Фиг-то! Ничего не получилось. Всё рассыпалось. Жанр не обманешь, это не жена. Но комедию «Чемоданчик» я написал, она до сих пор идет в театре Сатиры. Оригинальный сюжет про то, как у президента сперли ядерный чемоданчик, пришёл в голову во время концерта певицы Ирины Шоркиной, моей хорошей знакомой.
О времени
— Нет ли у меня ощущения, что мои ранние повести «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» повлияли на развал Советского Союза? Есть. Но вот в чем тут сложность. Писатель никогда не может до конца просчитать, а он и не должен это делать (иначе не получится художественного произведения), как его творение может быть использовано противоборствующими силами в данной общественно-политической ситуации. Если вы думаете, что Блок, сочувствовавший эсерам, поэму «12» писал, чтобы поддержать большевиков, то глубоко ошибаетесь. Он к большевикам относился очень подозрительно. Но так получилось, что великая поэма сработала на них, хотя вся партийная критика обалдела, обнаружив Христа во главе отряда красногвардейцев.
Насколько повлияла повесть «Сто дней до приказа» на состояние Советской армии? Примерно так же, как «Поединок» Куприна повлиял на состояние российской армии, которая войну с Японией все-таки проиграла. У писателя-реалиста вообще нет намерения влиять, его задача максимально точно описать то, что он видит вокруг, не приукрашивая и не очерняя. Не думаю, что у меня вышел пасквиль. Я же не диссидент, вроде Войновича… Хотя повесть семь лет не печатали. Меня вызывали в верха и всякий раз говорили: «Ну, вы-то ещё написали деликатно, мы-то здесь знаем, насколько серьёзная ситуация в армии. Но как-то надо выходить из этого положения…»
Вот чего мы, советские писатели последнего поколения, не понимали… Нам казалось, «коммуняки» (я был членом КПСС) некоторые темы трогать не дают из-за боязни свободного слова. А на самом деле всё было куда сложнее. Просто советская система управления была устроена таким образом: если какое-то отрицательное явление попадало на страницы газет, литературного произведения, в кинематограф, власти должна была предложить обществу — конкретную систему мер по «изживанию этих недостатков». А не просто вбросить весь негатив в информационное пространство — и будь что будет. Именно так зачастую себя ведёт сегодняшняя власть.
Я написал в своих первых повестях о том, что было на самом деле. Честно. Экранизации — другое дело. Фильме «ЧП районного масштаба» это уже один из первых образчиков жёсткой антисоветской пропаганды. Я говорил об этом режиссеру Сергею Снежкину. Первоначальный отбор актёров (теперь — это кастинг) шёл по фотографиям из картотек студий. Например, у меня первый секретарь райкома партии Ковалевский — положительный персонаж. Не потому, что я «играл в соцреализм», просто те секретари райкомов партии, которых я знал, были хорошие, порядочные, умные люди. Помню, Снежкин показывал мне фотографии. Смотрю, актёр, выбранный на роль Ковалевского, один в один похож на Геринга. Только фуражки немецкой не хватает. Я говорю: «Серёж, ты обалдел? Это же вылитый Геринг!» Он: «Ты заметил?! Очень хорошо. А вот на этого посмотри. Правда, сволочь? Это твой ответорг Чесноков…» Он у меня в повести и вправду тот еще фрукт, но обаятельный.
Я понимаю, что мои первые повести и картины, снятые по моим книгам, так или иначе были использованы в борьбе за умы и настроения советского общества. Но по-другому я написать не мог…
О литературе
— Наша литература сейчас переживает не самый лучший период. И это связано с тотальной депрофессионализацией писателей. К советским литераторам можно было предъявлять разные претензии. Некоторые были трусоваты или беспринципны, многие чересчур идеологизированы и ангажированы. Кого-то Бог обделил талантом, но все они владели литературным ремеслом в меру отпущенных им способностей и усердия, никто не опускался ниже красной линии, когда начинается густопсовая графомания и откровенная безграмотность. Сегодня ситуация запредельная. Если вы возьмёте с полки книгу победителя «Букера», «Большой книги», «Ясной поляны», откроете на первой странице и начнёте читать, то сразу обнаружите полную профессиональную беспомощность. Графомания чистой воды. А ведь речь идет о книгах-лауреатах.
Мое мнение: это делается специально. Зачем? Бездарность управляема. Напомню, писательское сообщество в своём большинстве ельцинских реформ не приняло. Писатели разделились на две неравные группы: на тех, кто был «против», большинство, и тех, кто «за» шоковые реформы — меньшинство. Меньшинство решили усилить за счет призыва «прогрессивной литературной молодежи» — независимо от таланта, главное — правильные политические взгляды. Занималась этим, к сожалению, государственная структура — Роспечать. Двадцать лет ею руководили выходцы из избирательного штаба Ельцина, дружки Немцова и Коха… Именно на это были сориентированы премиальные фонды. И получалось так, что никому неведомый автор получал престижную премию, после чего начинали раскручивать новое «дарование» через СМИ. А если вы придёте в магазин и спросите, сколько у вас продано книг лауреата «Национального бестселлера» за год, вам скажут: «Три экземпляра». Это не значит, что среди «призывников» не было способных людей, но процесс ученичества, приобщения к ремеслу довольно долгий. А зачем учиться, если ты уже лауреат? Но если слава приходит к писателю раньше, чем мастерство, то мастерство к нему не приходит уже никогда.
О кино
— Какие впечатления оставляет российское кино? Разные. Есть хорошее кино, есть середняк, есть совсем слабенькие картины. Беда в том, что слишком часто государственную поддержку получают фильмы, в которых чувствуется равнодушие, а то и неприязнь к своей стране. Вроде бы, можно возразить: выделяя деньги, нельзя заранее знать, каким окажется конечный результат. Да, спрогнозировать уровень художественности невозможно даже у мастера. Сегодня — шедевр, завтра — так себе, но смотреть можно. Однако направленность будущей ленты видна в самом начале. По моим книгам снято более десяти картин, уверяю вас как профессионал: на этапе литературного сценария уже все понятно. А вот зачем за казенные деньги навязывается зрителям надуманный, злобный негатив о нашем Отечестве, — это вопрос не ко мне, а к ФСБ. ФБР такого в своей стране не допускает.
Несколько лет назад был грандиозный скандал. К 200-летию победы над французами сняли фильм «Ржевский против Наполеона». Бонапарта играл нынешний президент Украины Зеленский. Невозможно смотреть — бред сивой кобылы. И «Василиса Кожина» тоже из того же разряда картина. И как это называется? К 200-летию сакральной победы сняли два фильма-поношения. Не приношения, а именно поношения. И никаких не последовало выводов. Никто не ответил. А спрашивать нужно было с Министерства культуры и Фонда кино, который до недавнего времени возглавлял очень странный персонаж, раньше руливший финансовыми потоками в «Аэрофлоте». Когда я, став председателем Общественного совета Минкульта, решил с ним познакомиться, он посмотрел на меня с недоумением: «Поляков? Писатель? А что вы пишете?» Ну какое кино с такими кадрами?
Рад, что бывают исключения. Фильмы, которые продюсирует Карен Шахназаров — мой давний товарищ — это хорошее кино. Например, «Дорога на Берлин» — новая экранизация знаменитой повести Казакевича «Двое в степи».
О Хакасии
В Хакасии я был однажды, летом 1980 года. Очень давно. Дело было так. В Свердловске проводили Всесоюзную конференцию молодых писателей, что-то там про образ молодого современника в многонациональной советской литературе. Среди прочих мероприятий состоялась и встреча с тогдашним первым секретарем обкома Ельциным, который произвел на всех чудовищное впечатление: какой-то номенклатурный Угрюм-Бурчеев в промышленном, высокотехнологичном регионе. Если бы мне тогда сказали, что передо мной будущий президент «Свободной России», я бы упал со стула и запил. Далее, по замыслу организаторов, молодые литераторы должны были разлететься во все концы СССР по комсомольским путевкам в поисках героев для своих новый сочинений. А я как раз собирал материалы к диссертации о поэте-фронтовике Георгии Суворове (1919–1944), чья довоенная жизнь была связана с Сибирью, с Хакасией. В моей путевке значился маршрут: Свердловск — Красноярск — Абакан — Москва. В Абакане я побывал в педагогическом институте, где учился мой герой, там тогда существовал небольшой музей Суворова. Если мне память не изменяет, заходил я и в «Хакасскую правду», меня интересовали довоенные подшивки Вашей газеты, где могли быть напечатаны стихи моего героя — в ту пору студента педтехникума, а потом и учителя школы села Бондарево (Иудино) Бейского района. Во всяком случае, однокурсник Суворова хакасский литератор Н. Доможаков вспоминал, что Георгий много писал в ту пору и стучался в редакции. Об этой поездке я потом написал в книжке «Между двумя морями» (1983). Честно говоря, сегодня, через сорок лет, я смутно помню тогдашний Абакан, но один эпизод почему-то зацепился. Выхожу утром из гостиницы и вижу толпы мужиков, которые куда-то бегут с банками и бидонами. Воспитанный на советском дефиците, я устремился на всякий случай за ними и оказался на широкой не мощеной площади. В центре стояла бочка с надписью «Пиво», которую, словно гигантский удав, в три кольца обвивала очередь, состоявшая исключительно из мужчин. Я встал в хвост, но пиво кончилось, когда я был на полпути к заветной кружке. Эпизод запомнился, и я вставил его почти без изменений в роман «Любовь в эпоху перемен». Но беллетристика есть беллетристика, мой герой все-таки обретает заветную кружку пива: в очереди оказался знакомый сотрудник местной газеты. С удовольствием побывал бы в современном Абакане. Кстати, я знаю, что Вашей газете исполнилось 90 лет. Поздравляю! Советской версии ЛГ 90-лет исполнилось в прошлом году.
Встреча на набережной
— Юрий Михайлович, я вот на днях побывал в музее Николая Островского, который написал роман «Как закалялась сталь». А вы вот сейчас, с высоты своего возраста, можете сказать, как закалялся человек и писатель Юрий Поляков?
— В начале нулевых, кстати, «Литературная газета» поддержала этот музей, когда его хотели выселить с Тверской улицы… Как я закалялся? Как любой нормальный советский мальчик из очень простой рабочей семьи. Я не имел никаких стартовых преференций. Никаких родственных связей. Всю социальную лестницу вверх прошёл своими ногами: школа, комсомол, институт, служба в армии, работа в школе, в райкоме, потом в газете, заочная аспирантура…
— Но вы же в какой-то момент поняли, что хотите писать. И не просто писать, а стать писателем.
— Тяга к словесному творчеству у меня проявилась рано, а советская действительность давала все возможности для профессионального развития. Литобъединения тогда были на каждом шагу — заходи и учись! Я прошёл все ступеньки, участвовал в семинарах и совещаниях молодых писателей. Там получил «добро» на издание первой книжки в «Молодой гвардии». Предисловие написал замечательный лирик Владимир Соколов. Помогло мне, конечно, филологическое образование. После того, как Андрей Дементьев опубликовал в «Юности» мои первые повести «ЧП районного масштаба» (1985), «Работа над ошибками» (1986), «Сто дней до приказа» (1987), я стал достаточно известным автором, смог зарабатывать литературным трудом, что и делал. Стать главным редактором «Литературной газеты» меня долго уговаривали. На первое предложение в 2000 году я ответил отказом: «Зачем мне это нужно? — думал я. — Живу себе спокойно, пишу книжки, нормально зарабатываю. Теперь я должен всё бросить и вытаскивать газету, которую из-за либерального экстремизма довели до того, что тираж упал до пяти тысяч?» Но в 2001 году я все-таки согласился… Та наглая необъективность, с которой тогдашние культурологические издания освещали процесс, меня приводила в бешенство: Свиридова, Распутина, Белова, Кожинова, Юрия Кузнецова, Розова, Шафаревича да и вообще всего русского для них не существовало…
— И как вы, уже будучи редактором, ещё и книги успевали писать?
— Первые четыре года, конечно, было не до книг, газету приводили в порядок: меняли команду, направление, наращивали тираж, возвращая читателей, разбежавшихся от либерального полубреда «послечаковской» «Литературки». К 2005 году вышли на самоокупаемость. В 2008–2009 годах реальный тираж достиг пика — перевалил за 100 тысяч. Мы стали самым массовым культурологическим изданием страны. У тогдашней газеты «Культура», для сравнения, было 25 тысяч.
В 2005 году вышел мой роман «Грибной царь». Предыдущий — «Замыслил я побег…» увидел свет в 1999-м. Вот и считайте, во сколько обходится прозаику кресло главного редактора. Обычно я пишу в первой половине дня, если накануне не переусердствовал на дружеской пирушке. Так было и в ту пору, когда удалось отладить работу ЛГ. Планёрки проводил после обеда. К этому времени я уже три-четыре часа успевал поработать у себя в Переделкине за письменным столом. Вполне достаточно для интенсивной работы. После планёрки занимался газетой, ходил на заседания, в театры, на концерты — люблю классическую музыку. Так что я всё успевал… У меня сложилась хорошая команда. Помогали заместители, имевшие большой журналистский опыт: Игорь Серков и Леонид Колпаков. Даже если я куда-то уезжал, а я много ездил, особенно по России, — всё равно за всем следил по Интернету.
Почему ушёл из газеты? Устал. Тяжёлая работа. И сам подал заявление. 16 лет на посту — огромный срок. Я — 33-й главный редактор ЛГ. Так вот, дольше меня проработал только Александр Борисович Чаковский — 25 лет. Но ему не приходилось искать денег на газету, а я после кризиса, когда вся бумажная пресса просела и вообще пошла на убыль, только этим и занимался. Кстати, изначально я договаривался на пять лет, а проработал главным редактором 16 лет. Мне уже стало трудновато писать и газетой заниматься одновременно. Да и кремлевские либералы, контролирующие информационное пространство, от меня устали, особенно после статьи «Мумификация позора» — о Ельцин-центре в Екатеринбурге. В общем, звезды сошлись, но главное, повторю: сочетать редакторскую работу с творчеством год от года становилось труднее. Дар не стареет, но устает…
Снова оказавшись «на вольных хлебах», я вздохнул полной грудью. Омрачает лишь то обстоятельство, что я крепко ошибся с преемником, оказавшимся самолюбивым приспособленцем. Ну да что теперь говорить… Жизнь кипит. Организовал Национальную ассоциацию драматургов (НАД). Работаю каждый день. Написал новый роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР» (2018), большое эссе «Желание быть русским» (2018), драму «В ожидании сердца», ее сейчас приняли к постановке несколько театров. Кстати, неоднократно посылал свои новые пьесы в ваш Абаканский русский театр имени Лермонтова: ни ответа — ни привета. У вас там что, «золотомасочники» окопались? Сейчас пишу новую пьесу, начал смешной роман о нравах телевизионной тусовки, которую хорошо знаю. Не первый год работаю над циклом повестей и рассказов о советском детстве. Сейчас, конкретно, описываю жизнь в пионерском лагере «Дружба», близ станции Востряково, что рядом с Домодедовом. Меня раздражают иные мои коллеги, вроде Улицкой… Читаешь их мрачные фантазии и складывается впечатление, будто весь Советский Союз, Политбюро, КГБ существовали исключительно для того, чтобы отравить детство девочке из хорошей академической семьи — Людочке Улицкой. Как не стыдно! Я бы и сейчас с удовольствием в тот лагерь «Дружба» отправился.
— Юрий Михайлович, скажите, а в наше время молодой автор Поляков мог состояться как писатель?
— В советские годы любой уважающий себя редактор занимался поиском талантливой молодежи, и был горд, если ему удавалось найти новый талант и напечатать «непроходную» вещь на острую тему. Андрей Дементьев всегда говорил, что именно «Юность» открыла и «пробила» прозаика Полякова, ведь «Сто дней до приказа» пролежали в редакционном портфеле почти семь лет, «ЧП районного масштаба» — четыре года. Когда повесть, наконец, вышла в журнале, все считали это своей победой — и Дементьев, и ЦК комсомола, и ЦК партии, и даже… цензура. Такие были времена!
Думаю, сегодня мой путь к известности был бы гораздо сложнее и извилистее. Во-первых, у меня проблема с «пятым пунктом»: я русский — прежде всего по миропониманию. Впрочем, по родословной тоже, хотя это в нашей многоплеменной державе не так уж и важно. Главное — мироощущение. Но быть русским сегодня это не модно, как и в 1920-е… Во-вторых, я писатель с отчётливо выраженным патриотическим уклоном, этого не скрываю, наоборот. А сейчас искренний патриотизм не приветствуется. Бюджетный патриотизм — другое дело. Бюджетных прилипал множество. Зарабатывая на патриотизме, они его одновременно дезавуируют. Классический пример — менеджер Бояков, уничтоживший MXAT имени Горького.
— А откуда это идёт?
— У нас в культуре сохранили серьезное влияние либералы ельцинского призыва. Они, по-моему, тщательно за казенные средства готовят культурное пространство к «транзиту власти». Ох, и хлебнем мы еще с этими перевертышами — бюджетными патриотами и скороспелыми неофитами от Православия…
Но вернемся к Вашему вопросу. Думаю, я бы и сегодня пробился, нашел своих издателей. Моя проза интересна читателям сама по себе, без подсказок критиков и премиальных жюри. К тому же, я тщательно работаю над словом, это сейчас вроде бы не ценится, не замечается, но на читабельность влияет, конечно. Читатели иногда не могут объяснить свой выбор, но качество они чувствуют. Взгляните редакторским глазом на уровень «букеровской» прозы — это же детский сад.
— Уровень школы редакторов упал или авторов?
— Всё взаимосвязано. Есть авторы, от которых требуется лишь имя, а пишут за них другие. Я давно придумал этому явлению название: ПИПы — персонифицированные издательские проекты. Но, бывает, автор способен хорошо писать, а ему никто не говорит: работай над стилем, убирай фигню, выстраивай сюжет и приходи через полгода с нормальным текстом. Наоборот, ему говорят: «Всё нормально. Скорее в печать!». Зачем же он будет стараться? Есть, конечно, перфекционисты, вроде меня, которые сами себя контролируют и школят (у меня меньше восьми-десяти редакций не бывает), но нас таких единицы. Большинство авторов нужно доводить «до кондиции», как это и бывало в советские годы. А теперь? Беда! Выбирают кусок из современного автора для «тотального диктанта» (идиотское, кстати, название!), а в тексте ошибки. Так и диктуют на всю страну, олухи!
— На каких авторах вы выросли?
— Прежде всего это отечественная классика. И западная тоже оказала на меня влияние. Я читал очень много, как большинство пытливых советских мальчишек. Среди моих любимцев был и Шолохов, и Булгаков, и Паустовский, и Чехов, и Золя, и Голсуорси, и Моэм, и Франс, и Маркес… Как на будущего драматурга на меня большое влияние оказали Оскар Уайльд и Бернард Шоу, которых я прочитал буквально от корки до корки. Не говоря уже о советской и русской драматургии.
— Запрещённая литература входила в список ваших предпочтений?
— Конечно. Я учился в институте и хорошо помню, как по рукам ходил самиздат и тамиздата. Солженицына впервые прочел в ксероксе и удивился, насколько неуклюж он по стилю. «Метрополь» читал в рукописи, будучи сотрудником многотиражки «Московский литератор». Этот бесцензурный альманах поразил меня своей художественной неравноценностью. Попадались шедевры, тот же «Маленький гигант большого секса» Искандера, а некоторые тексты невозможно было читать — занудная невнятица. Ерофеев и Попов никакого впечатления не произвели. Ну мат, ну дамский крик за стенкой: «Я кончаю!» Ладно, кончили, а дальше что? Запретный плод не всегда сладок. Чаще всего он ещё и не зрел.
— Вы в своих интервью ругали многих авторов, получивших престижные премии…
— Не ругал. Ругают нашкодивших детей или щенков. А это вполне осознанные графоманы. Я просто говорил и говорю: нельзя давать за сырые и полуграмотные тексты премии. Это сбивает с толку читателей. У нас есть отличные авторы. В моем поколении это: Вера Галактионова, Владислав Артемов, Юрий Козлов, Сергей Алексеев… Но вы их имена даже в длинных списках не найдете. Вот такой противоестественный отбор.
— А как вам Алексей Иванов?
— Если вы дочитаете до конца «Пищеблок», я вам бутылку поставлю. Кстати, если вы внимательно прочтёте «Географ глобус пропил», то обратите внимание: сюжет там просто до смешного совпадает с моей давней повестью «Работа над ошибками». Это не я заметил, а литературоведы. И вообще, не люблю я прозу со спущенными чулками. Вот не люблю и всё.
— Роман Сенчин тоже не ваш автор?
— Скучен и мрачен. Мало художественных деталей. Язык бедный. Эдакий Леонид Андреев после обширного инсульта. Не мое…
— Если говорить о драматургии — как вам Ярослава Пулинович?
— Никак. Я вообще к «новой драме» отношусь скептически. Все это какие-то пластмассовые цветы зла. Их можно поставить на сцене, но сколько они продержатся в репертуаре? Полсезона? В зале на сорок мест? В том поколении была талантливая девушка, которая погибла во время взрыва в Домодедово, — Анна Яблонская. Я видел спектакль по её пьесе «Язычники» в театре имени Ермоловой. Очень неплохо!
— А Николай Коляда?
— Не смешите. Коляда — это насквозь придуманная фигура.
— Человек руководит частным театром и довольно успешно. Столько лет держит коллектив, сформировал своего зрителя.
— И что? Как говорила моя бабушка: «Всякая гадость найдет свою пакость». Я видел его спектакли, читал пьесы Коляды. Все это — плутоватая самодеятельность. А сколько средств вбухивает в этот «частный театр» казна, я знаю, как бывший председатель Общественного совета Минкульта. Возможно, я и обостряю мои оценки Сенчина, Иванова, Пулинович, Коляды, но делаю это сознательно, хотя мог и отделаться дежурными фразами типа: «любопытно», «имеет право на существование» и т. д. Конечно, и у них есть свой читатель и зритель, но все они при этом откровенно и агрессивно навязываются публике. Иногда вопреки очевидному. А потом в ЛГ приходят письма: «Дорогая редакция, прочла новый роман имярека. Бред какой-то, а критики уверяют, что он гений! Наверное, я ничего не понимаю в литературе…» Вот для таких читателей я и обостряю: не волнуйтесь, все вы правильно понимаете, не нравится — выбросите в корзину…
Между тем, есть замечательный драматург моего поколения… Это Владимир Малягин. А вы про него, небось, даже и не слышали, хотя, прочитав хотя бы одну пьесу или инсценировку Малягина, вы Коляду даже в руки потом не возьмете, настолько очевидна при сравнении разница в даре и мастерстве… Но в том-то и дело, что читателю-зрителю даже не дают возможности сравнить. Наши оппоненты не понимают, что такое конкуренция качества в искусстве, они борются с нами замалчиванием и прямыми запретами. Например, когда Бояков захватил MXAT им. Горького, у меня там шли на аншлагах три пьесы. «Контрольный выстрел» в постановке Говорухина играли с 2001 года! Вторая вещь в постановке Дорониной «Как боги». И третья — плод совместных усилий Валентина Клементьева и Михаила Кабанова. «Особняк на Рублёвке». Зритель все три спектакля обожал. Что сделала новая команда, пришедшая в театр? Они просто сняли все три спектакля. Почему? Да потому что я давний, как говорится, идейно-художественный оппонент Боякова и Прилепина. Вот и вся недолга. Поэтому те беспомощные спектакли на современную тему, которые предложила зрителям «новая команда», сравнить теперь не с чем… Был замечательный нормативный русский театр, а теперь… Но я противник нецензурной брани на страницах прессы.
— Какие качества вы цените в человеке?
— Благородство, порядочность, чувство благодарности. Неблагодарный человек — это потенциальный предатель. В последние годы я, к сожалению, убеждался в этом, неоднократно…
Беседовал Александр Дубровин
Газета «Хакасия», ноябрь 2020 г.
Светлого будущего нам не обещают…
— 2020-й скоро, дай Бог, закончится. Каким он был для писателя Полякова?
— Год был сложный, как и у большинства. Сначала несколько месяцев сидел в затворе в Переделкине, хоронясь от коронавируса. Потом, в августе, все-таки решились с большой компанией отправиться в путешествие на теплоходе по Волге, Каме, Белой: Москва-Уфа-Москва… На борту все и заболели. Я попал «по скорой» в новый инфекционный комплекс «Вороново», выстроенный весной в чистом поле в полcта километрах от Москвы. Там поставили на ноги, спасибо докторам! Но организм до сих пор еще по-настоящему не окреп, не восстановился. Тяжелая хворь! Советую беречься, как только возможно.
2018-й и 2019-й были для меня очень плодотворны: я закончил и выпустил роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР», написал эссе «Желание быть русским», печатавшееся в ЛГ с продолжениями, сочинил пьесу «В ожидании сердца». После таких «творческих эксцессов» я потом обычно около года чувствую себя, словно севший аккумулятор — требуется подзарядка от жизни. Наверное, по этой причине «весенний карантин» был посвящен в основном редактированию и составлению сборников, большинство из которых уже вышли в свет: «Времена жизни. Избранные стихи и статьи о поэзии», «Мысли на ветер». «Афоризмы и извлечения» (издательский дом «Аргументы недели»), «Зачем вы, мастера культуры? Сборник статей» (издательство «Книжный мир»), 8-й том собрания сочинений в 12 томах (ACT). Кстати, сидя в изоляции, я закончил составление этого 12-томника, сейчас сдается в производство 9 том — публицистика, затем в работу пойдет 10-й — драматургия.
— Каким образом удается выпускать книги в таких очень разных по духу издательствах?
— А почему бы и нет? Если писатель свободен духом и интересен читателям, а не премиальным жюри, он волен в выборе издателей. С ACT я сотрудничаю с 2008 года. Они выпустили десятки моих книг, новинок и переизданий. И хотя это могучее издательство не занимается таким же энергичным продвижением моих сочинений, как, скажем, книг Иванова, Яхиной, Водолазкина, уходить из ACT я пока не планирую. У них, кстати, на мои претензии есть весомое возражение: «Вы и без всякой рекламы прекрасно расходитесь!» С Дмитрием Лобановым и его «Книжным миром» я тесно работаю с 2014-го, там выходит в основном моя публицистика. Летом выпустили новую редакцию эссе «Желание быть русским. Заметки об этноэтике», которое стало толще и, надеюсь, интереснее в полтора раза. В новой версии нашла отражение и та борьба, которая весной развернулась вокруг поправок в Конституцию, в частности, по вопросу включения слова «русский» в Основной закон. Готовим с Дмитрием Лобановым сборник моей новой, «ковидной» публицистики за 2020-й.
А вот с издательским домом «Аргументы недели» я сотрудничаю лишь второй год, но чрезвычайно плодотворно. Раньше я много лет публиковал свои статьи и интервью в этом еженедельнике, который возглавляет один из самых бесстрашных журналистов нашего времени Андрей Угланов. В этом издательском доме вышли мои сборники «Три позы Казановы. Извлеченная проза», «Быть русским в России. Статьи и эссе», а также «Селфи с музой», куда включены мои иронические эссе о писательском ремесле — «Как я был поэтом», «Как я был врагом перестройки», «Драмы прозаика», «Как я построил „Демгородок“» и др. Сейчас в производстве и скоро выйдет в свет трехтомник моих интервью за 35 лет. Есть там и наши с Вами беседы, Леонид Васильевич.
Судя по всему, появилось еще одно уважаемое издательство, благосклонное ко мне. Это — знаменитый «Прометей». Они готовят к выпуску сборник работ доктора филологических наук Михаила Голубкова и его семинара, посвященных моему скромному творчеству, а также новую книгу Ольги Яриковой «Юрий Поляков: колебатель основ или охранитель устоев?»
— История с «двухсерийной» пандемией сильно сказалась на работе книжных магазинов. А как личные успехи?
— Не жалуюсь. Не залеживаюсь. И конфликтные объяснения с издателями чаще всего происходят из-за того, что те не успевают своевременно выполнять заказы магазинов на мои книги, так как они быстро раскупаются. Да и допечатку тиража тоже делают не всегда оперативно. Открою секрет: мне даже пришлось вставить в договор специальный пункт: если издатель не осуществляет допечатку в установленные сроки, когда на складе осталось оговоренное количество экземпляров, я имею право расторгнуть договор в одностороннем порядке. Помогает.
Конечно, угнетает то, что происходит в доронинском МХАТ имени Горького. Безумно переживаю за униженную и оскорбленную и Татьяну Васильевну. Да и себя жалко: все-таки не часто у драматурга снимают из репертуара три идущих на аншлагах пьесы. Михаил Булгаков буквально заболел, когда в том же МХАТе у него запретили одну пьесу. Правда, это были великие «Дни Турбиных». Впрочем, все равно эти мои слова вы не напечатаете. Знаю, в ЛГ запрещено писать о том, что творят в прославленном русском театре «православные патриоты» Бояков и Прилепин. При мне, если помнишь, таких запретов на правду в «Литературке» не было…