— А где ты спишь?

— Он знает, как о тебе позаботиться? — спросила Джослин у Мэйв.

Мэйв махнула рукой: «Да ладно».

— Мэйв, — сказала Джослин. Забавно, но у нее даже строго вышло. Сэнди и Джослин никогда не были с ней строги.

— Справлюсь как-нибудь.

Джослин повернулась ко мне:

— Я не раз видела, как твоя сестра теряет сознание. Иногда она забывает поесть или вкалывает недостаточно инсулина. Иногда она все делает правильно, а сахар все равно подскакивает. Ты должен присматривать за ней, особенно когда обстановка нервная. Она тебе скажет, что обстановка здесь ни при чем, но это не так.

— Так, хватит, — сказала Мэйв.

— У нее есть лекарства от диабета. Скажи, чтобы она показала тебе, где их хранит, убедись, что в сумочке хватает запасов. Если что-то идет не так, ты должен дать ей таблетку и вызвать скорую.

Я попытался отогнать мысль о Мэйв, лежащей на полу.

— Я все знаю, — сказал я, пытаясь сохранить твердость голоса. Про инсулин я знал, а вот про таблетки — нет. — Она мне показывала.

Мэйв с улыбкой откинулась на спинку:

— Вот именно.

С минуту Джослин смотрела на нас, а потом затрясла головой.

— Вы невыносимы совершенно, оба, но сейчас не об этом. Теперь, когда он знает, заставит тебя показать. Ты ведь от нее не отстанешь, когда мы уедем, правда, Дэнни?

Несмотря на то что по определенным внешним признакам я замечал колебания уровня сахара в крови Мэйв, я понял, что не знаю подробностей. Бывало, я видел, как она ставит себе укол, но это не то же самое, что делать укол самому. Впрочем, Джослин была права, уж теперь она мне точно все расскажет, как только они уйдут.

— Да.

— Вы ведь понимаете, что все это время я жила в квартире одна? — сказала Мэйв. — И Дэнни не приезжал по вечерам на велике, чтобы меня кольнуть.

— Или мне позвони, — сказала Джослин, не обращая внимания на Мэйв. — Я расскажу тебе все, что необходимо знать.

Сэнди устроилась домработницей в Элкинс-Парке.

— Они очень даже ничего. Денег поменьше, — сказала она, — но и работы поменьше.

Джослин устроилась кухаркой у одной семьи в Дженкинтауне, но ей приходилось также присматривать за двумя детьми и иногда выгуливать собаку. Денег поменьше, а вот работы больше не в пример. Сестры рассмеялись. Уж лучше быть уволенными, вот что они сказали. Дело чести. В любом случае без меня они бы в доме на минуту не задержались.

— Когда устроюсь получше, попробую уговорить их взять и Джослин на работу. Им нужна кухарка. И тогда мы сможем снова работать вместе, — сказала Сэнди.

Если бы я вел себя иначе, был поснисходительнее — не только в самом конце, а все те годы, что Андреа присутствовала в нашей жизни, — Сэнди и Джослин по-прежнему сидели бы за синим кухонным столиком, лущили горох и слушали радио.

Сэнди оглядывала потолок, окна, будто что-то просчитывая в уме.

— Почему ты не переехала в один из домов, принадлежавших вашему отцу? — спросила она Мэйв.

— Э, не знаю, — ответила Мэйв. Она еще от разговора об инсулине не отошла.

Джослин присела на диван рядом с Сэнди. Мэйв сидела на стуле, а я на полу.

— Когда ты только сюда въехала, мне это в голову не пришло, но теперь кажется странным, — сказала Сэнди. — Чтобы найти в этом городе дом, не принадлежащий вашему отцу, это постараться надо.

Я тоже об этом думал. Единственное, что пришло мне в голову, — она, должно быть, спросила его, и он ответил нет.

Мэйв посмотрела на нас троих — единственную семью, которая у нее осталась:

— Я думала его впечатлить.

— Этой квартирой? — Сэнди подалась вперед и выровняла стопку моих учебников на кофейном столике.

Мэйв снова улыбнулась.

— Я прикинула свои финансовые возможности и остановилась на этом месте. Думала, он заметит, что я ни о чем его не просила, что откладывала карманные деньги весь последний школьный год. Оплатила первый месяц и залог. Устроилась на работу. Купила кровать, через месяц купила диван, а потом это кресло в «Гудвиле». Вы же помните, как он распинался о преимуществах нищеты: единственный путь чему-то научиться — это заработать на все самостоятельно. Мне хотелось показать ему, что я не такая, как другие богатые девочки в моей школе. Я не ждала, что он купит мне лошадку.

Сэнди рассмеялась:

— Я не ждала, что мне вообще кто-либо купит лошадку.

— Ладно, — сказала Джослин. — Уверена, он гордился тобой, тем, что ты всего добилась сама.

— Он даже не заметил, — сказала Мэйв.

Сэнди покачала головой:

— Разумеется, заметил.

Но Мэйв была права. Он никогда не обращал внимания на то, что она хотела ему показать. Он понятия не имел о ее стойкости. Единственное, что он замечал, — ее осанку.

Мэйв варила кофе, Джослин курила, мы с Сэнди смотрели на них. Мы съели печенье и перебрали все самые ужасные воспоминания об Андреа. Мы демонстрировали их, как коллекционные карточки с баскетболистами, восклицая по поводу каждой мелочи, которая кому-то из нас была неизвестна. Вспомнили, как она спала допоздна, обсудили каждое нелепое платье в ее гардеробе и тот факт, что она могла часами говорить по телефону со своей матерью, но ни разу не пригласила ее в дом. Она не берегла еду, жгла электричество ночи напролет и ни разу не была замечена за чтением книги. Часами сидела у бассейна, изучая ногти на руках, и ждала, когда Джослин принесет ей на подносе обед. Она не слушала нашего отца. Отобрала у Мэйв комнату. Выгнала меня из дома. Мы вырыли Андреа яму и зажарили ее.

— Может мне кто-нибудь объяснить, почему отец вообще женился на ней? — спросила Мэйв.

— Конечно, — сказала Джослин не задумываясь. — Она влюбилась в дом. Ваш отец считал этот дом самым красивым на свете и нашел женщину, которая была с ним согласна.

Мэйв вскинула руки:

— Да с этим бы кто угодно согласился! Найти хорошую женщину, которой понравился бы Голландский дом, было не так уж трудно.

Джослин пожала плечами:

— Вашей маме он не нравился, а Андреа его полюбила. Вот ваш отец и подумал, что проблема решена. Но как я ее поддела, да? Когда заговорила о вашей матери.

Сэнди закрыла лицо руками и расхохоталась:

— Я думала, ее прямо на месте удар хватит.

Я посмотрел на Сэнди и Джослин. Теперь они обе смеялись.

— Но вы же все выдумали.

— Что? — спросила Сэнди, утирая глаза.

— Про маму. Что она чуть ли не святой была.

В комнате будто бы переменился воздух, мы все внезапно обеспокоились своими позами и положением наших рук.

— Ваша мама, — сказала Джослин и тут же замолчала, глядя на сестру.

— Конечно, мы ее любили, — сказала Сэнди.

— Мы все ее любили, — сказала Мэйв.

— Она часто отлучалась, — сказала Джослин, пытаясь подобрать слова.

— Работала постоянно. — Мэйв была напряжена, но не так, как Сэнди и Джослин.

Я понятия не имел, о чем они говорят, и уж точно впервые слышал, что мама работала.

— А чем она занималась?

Джослин покачала головой:

— Чем она только не занималась.

— Она помогала бедным, — сказала Мэйв.

— В Элкинс-Парке? — В Элкинс-Парке не было бедных, ну, или мне ни один не попадался.

— Повсюду, — сказала Сэнди, хотя мне было очевидно, что она пытается представить все в выигрышном свете. — Она всегда находила того, кто в нужде.

— Прямо ходила и искала бедняков? — спросил я.

— Дни напролет, — сказала Джослин.

Мэйв потушила сигарету.

— Ладно, хватит. Звучит так, будто ее никогда и не было с нами.

Джослин пожала плечами, а Сэнди потянулась к крохотной печеньке с круглой кляксой абрикосового джема.

— Когда она возвращалась, — сказала Мэйв, — мы все ужасно радовались.

Сэнди улыбнулась и кивнула:

— Всегда.

Ранним воскресным утром Мэйв вошла в мою комнату и открыла ставни.

— Просыпайся-одевайся. В церковь пора.

Я натянул подушку на голову, надеясь провалиться обратно в сон, из которого меня выдернули, но уже не помнил, что мне снилось.

— Нет.

Мэйв наклонилась и сдернула подушку.

— Я серьезно. Вставай, вставай.

Я разлепил один глаз, посмотрел на нее. На ней была юбка; волосы, все еще мокрые после душа, были заплетены в косу.

— Я сплю.

— Я дала тебе поспать. Восьмичасовую службу мы пропустили, пойдем на ту, которая в десять тридцать.

Я зарылся лицом в подушку. Я просыпался, и мне это не нравилось.

— Здесь никого нет. Никто не говорит нам идти в церковь.

— Я говорю.

Я покачал головой:

— Сама иди. Я спать.

Она тяжело опустилась на край моей кровати, отчего меня слегка качнуло.

— Мы идем в церковь. Как обычно.

Я перевернулся на спину и нехотя открыл глаза.

— Ты меня не слышишь.

— Поднимайся.

— Я не хочу, чтобы меня обнимали и говорили, как им жаль. Я спать хочу.

— Сегодня они тебя пообнимают, а в следующее воскресенье просто помашут тебе рукой как ни в чем не бывало.

— Я и в следующее воскресенье не пойду.

— Зачем ты так себя ведешь? Ты же никогда раньше не возражал против походов в церковь.

— Кому мне было возражать? Папе? — Я посмотрел на нее. — Ты всегда добиваешься своего. Ты ведь это знаешь, да? Вот будут у тебя свои дети, можешь таскать их в церковь по воскресеньям, а перед школой еще и Розарий с ними читать. Но я не должен этого делать, как, впрочем, и ты. Родителей нет. Мы можем пойти и поесть блинчиков.

Она пожала плечами:

— Иди за блинчиками. Я в церковь.

— Тебе не нужно идти туда из-за меня. — Я приподнялся на локтях. Я не мог поверить, что мы это обсуждаем. — Не нужно подавать мне пример.

— Я делаю это не ради тебя. Господи, Дэнни. Я люблю ходить на мессу, я верю в Бога. Община, радушие — мне все это нравится. Прости, а чем ты в церкви занимался все эти годы?

— В основном вспоминал результаты матчей.

— Тогда спи дальше.

— Хочешь сказать, ты ходила в церковь, когда в колледже училась? Просыпалась по воскресеньям — в Нью-Йорке, — хотя никто не заставлял?

— Разумеется, ходила. Ты же приезжал ко мне, помнишь? В Страстную пятницу мы ходили на мессу.

— Я думал, это из-за меня. — Я и правда так думал. Был уверен, это одно из условий, на которых отец позволил мне остаться.

Мэйв хотела что-то ответить, но передумала. Похлопала меня по коленке поверх одеяла. «Отдыхай», — сказала она и ушла.

Объяснить, зачем мы вообще ходили в церковь, было бы трудно — просто все так делали. Отец встречался там с коллегами и арендаторами. Мы с Мэйв виделись с учителями и друзьями. Может, отец молился о душах своих умерших ирландских родителей или церковь была последним отблеском уважения, которое у него сохранилось по отношению к маме. Послушать людей, так она любила не только церковь и приходскую общину, но и всех священников, и всех до единой монахинь. Мэйв говорила, что по-настоящему дома мама чувствовала себя в церкви, в окружении поющих сестер. Мне немного было о ней известно, но я точно знал, что она ни за что не вышла бы за отца, если бы он не ходил в церковь, вот он и продолжал даже в ее отсутствие таскать нас к алтарю, сохраняя форму за неимением содержания. Возможно, он никогда и не рассматривал другие варианты, потому что его дочь с миссалеткой в руках, подавшись вперед, внимала проповеди, в то время как сын размышлял о шансах «Сиксерсов» в плей-офф и думал о здании, выставленном на продажу на окраине Челтнема, впрочем, насколько я знал, отец тоже внимал священнику и слышал глас Божий. Мы никогда это не обсуждали. В моих воспоминаниях именно Мэйв всегда металась по дому воскресным утром, чтобы убедиться, что мы готовы: одеты, накормлены, заблаговременно садимся в машину. После того как она поступила в колледж, мы с отцом запросто могли покончить со всем этим. Но оставалась еще Андреа. Она презирала католицизм, считая его культом сумасшедших, которые поклоняются идолам и утверждают, что едят плоть. На рассвете в понедельник отец отправлялся в офис и вплоть до пятницы проводил там целые дни, находя повод не возвращаться домой к ужину. По субботам он перекусывал в машине, собирая ренту или объезжая всевозможные стройки. Но занять чем-то воскресенье было не так-то просто. Церковь была единственной возможностью укрыться от его молодой жены. Отец убедил отца Брюэра взять меня алтарным мальчиком — без моего согласия. И хотя меня назначили на восьмичасовую мессу, не раз и не два я оставался, чтобы прислуживать и на той, что начиналась в половине одиннадцатого. Кто-нибудь непременно сказывался больным, уезжал на выходные или просто отказывался вылезать из кровати — привилегии, которых я был лишен. Поскольку я стал министрантом, отец решил, что мне также стоит посещать и воскресную школу, быть, по его словам, хорошим примером, при том что ходили туда те, кто учился в государственных школах и не получал порцию религиозного воспитания пять дней в неделю. Но сказать отцу, что все это нелепо, у меня возможности не было. После мессы он сидел в машине, курил, читал газету и ждал меня, а когда все было закончено — молитвы произнесены, чаша вымыта, — мы отправлялись обедать. Когда Мэйв была дома, мы не обедали в городе по воскресеньям. Короче, час воскресной мессы растягивался для нас на половину воскресенья, защищая от семейных обязательств и позволяя провести какое-то время вместе в промежутке между тем, как зажигались и задувались свечи. За это я всегда буду благодарен, хотя с ранними подъемами вряд ли когда-нибудь смирюсь.

Однако в понедельник тренер Мартин вызвал меня к себе в кабинет и снова высказал соболезнования. После чего сказал, что мне стоит посещать мессу и молиться за отца. «Все игроки команды средней школы епископа Макдевитта ходят на мессу, — сказал он. — Все до единого».

Что ж, придется мне какое-то время им соответствовать.

Неделю спустя нам позвонили из адвокатской конторы и назначили встречу. Нас ждали к трем часам, после окончания уроков, что тем не менее означало: мне придется пропустить тренировку, а Мэйв взять отгул на полдня. Мы сидели втроем в небольшой переговорной, и адвокат Гуч сказал, что единственное, что оставил нам отец, — образовательный фонд.

— Нам обоим? — спросил я. Рядом со мной сидела Мэйв в том же самом темно-синем платье, в котором была на похоронах. Я был при галстуке.

— Фонд рассчитан на тебя и дочерей Андреа.

— Норму и Брайт? — Мэйв только что на стол не забралась. — Ей достается все, а мы еще должны платить за их образование?

— Вы ни за что не должны платить. Все оплачивает фонд.

— Так, а Мэйв что? — спросил я. Нелепая ремарка, которую Гуч даже не потрудился озвучить.

— Поскольку Мэйв выпустилась из колледжа, ваш отец решил, что ее образование окончено, — сказал адвокат Гуч.

Не считая того обеда в итальянском ресторане, отец никогда не говорил с Мэйв о ее образовании и не слушал, когда она что-то рассказывала. Он полагал, что если она и поступит в магистратуру, то все равно выскочит замуж посреди обучения и не завершит начатого.

— Фонд оплачивает колледж? — спросила Мэйв. По тому, как она это произнесла, я понял, что это был еще один повод для ее беспокойства: на какие средства она отправит меня в колледж?

— Фонд оплачивает образование, — сказал адвокат Гуч, сделав особый акцент на последнем слове.

Мэйв подалась вперед: «Образование?» Они говорили исключительно между собой.

— Целиком.

— Всех троих.

— Да, но в первую очередь образование Дэнни, поскольку он старший. Вряд ли это опустошит денежные запасы. Норма и Бернис могут спокойно оканчивать свои школы.

Брайт, хотел я сказать, но промолчал. Никто не называл ее Бернис.

— А что будет с оставшимися деньгами? Если они останутся.

— Все, что останется в фонде после окончания образования, будет в равной степени разделено между вами, на четыре части.

С тем же успехом он мог сказать, что деньги перекочуют в карман Андреа.

— И фондом управляете вы? — спросила Мэйв.

— Адвокат Андреа. Она сказала вашему отцу, что хочет обеспечить образование детей, и поэтому, — он покачал головой из стороны в сторону.

— Поэтому, раз уж мы все равно здесь, давай переоформим на меня все, чем ты владеешь, — сказала Мэйв и попала практически в яблочко.

— В общем да.

— Значит, Дэнни стоит подумать о магистратуре, — сказала Мэйв.

Адвокат Гуч задумчиво постучал ручкой по желтому блокноту.

— До этого еще далеко, но да, если Дэнни захочет продолжить высшее образование, все будет оплачено. Есть оговорка, что он должен поддерживать минимальный средний балл не ниже «удовлетворительно» и образование должно быть непрерывным. Ваш отец твердо верил, что учеба — это не каникулы.

— Его никогда не интересовали оценки Дэнни.

Мне было что сказать по этому поводу, но они не стали бы меня слушать. Отца не интересовали мои отметки, но, если бы что-то пошло не так, он проявил бы к этому самый живой интерес. Его не волновали мои тройки, потому что их у меня не было. Что его действительно волновало, так это моя способность быстро и накрепко забивать гвозди, а еще — чтобы я понимал, сколько времени требуется для замешивания цемента. Нас интересовали схожие вещи.

— Вы знали, что я учился в Чоуте? — спросил адвокат, как будто его учеба в старших классах внезапно оказалась важна для разговора.

Мэйв с минуту молчала, после чего сказала — нет, она не знала. Ее голос неожиданно помягчел, как будто мысль о том, что адвоката Гуча отправили в школу-интернат, показалась ей грустной.

— Это ведь очень дорого?

— Почти так же, как колледж.

Она кивнула и посмотрела на свои руки.

— Я мог бы кое-кому позвонить. Обычно они не принимают новых учеников посреди учебного года, но, учитывая обстоятельства, думаю, они будут не против взглянуть на баскетболиста с отличными отметками.

Они решили, что я начну учебу в январе.

— Ты вообще знаешь, какого рода дети учатся в школах-интернатах? — спросил я Мэйв уже в машине, когда мы вышли из офиса. Мой голос дрожал от возмущения, хотя я не знал никого, кто учился бы в школе-интернате. Мне было лишь известно, что такими школами родители обычно пугали детей, если узнавали, что те курят травку или запустили алгебру. Когда Андреа жаловалась отцу, что я не складываю грязные вещи в корзину для белья, что я, похоже, думаю, будто Сэнди должна собирать мою одежду с пола, стирать ее, гладить, складывать, относить ко мне в комнату, он обычно говорил: «Что ж, похоже, нам придется отправить его в школу-интернат». Вот что это значило — угрозу, ну или шутливую угрозу.

У Мэйв были свои соображения.

— В школах-интернатах учатся умные дети, которые потом поступают в Колумбийский.

Я сполз на сиденье и преисполнился жалости к себе. Я не хотел терять школу, друзей, сестру вместе со всем остальным.

— Чего уж тогда мелочиться — отправь меня сразу в приют.

— Ты не подходишь, — сказала она.

— У меня нет родителей, — сказал я; впрочем, речь была не об этом.

— У тебя есть я, — сказала она. — Облом.

* * *

— Что вы сейчас проходите? — спросила Мэйв. — Я вроде как должна знать, но не помню. По-моему, у вас там слишком много всего.

— Пульмонологию.

— Науку о поездах?

Я улыбнулся. Снова была весна. Точнее, была Пасха, и я приехал в Элкинс-Парк на целых три дня. Вишневые деревья, выстроившиеся со стороны Букcбаумов, стояли все розовые и трепетали под ношей стольких лепестков. Свет от них сделался розовым и золотым. Это был день вишневых деревьев, «золотой час», и я, обычно не покидавший стен больницы, был благодарным зрителем.

— С поездами почти разобрались. На следующей неделе начинается ортопедия.

— Сильный как мул, а еще и вдвое умнее. — Мэйв вытянула руку в открытое окно машины; у нее сохранилась тактильная память о сигаретах, с которыми давно было покончено.

— Чего?

— Ты что, не слышал раньше? Наверное, какая-то ортопедическая шуточка. Папа все время это повторял.

— Папа что-то имел против ортопедов?

— Нет, блин, против цветной капусты. Он терпеть не мог ортопедов.

— Почему?

— Они ему колено вывернули в обратную сторону. Не помнишь?

— Вывернули колено? — Я покачал головой. — Наверное, я тогда еще не родился.

Мэйв подумала с минуту, я буквально видел, как она копается в воспоминаниях.

— Может, и так. Он смеялся над этим, но когда я была маленькой, думала — это правда. Его колено действительно выгибалось не в ту сторону. Он постоянно ходил к ортопеду, наверное, они пытались что-то выправить. Надо сказать, думать об этом жутковато.

Вопросам, которые мне хотелось задать отцу, не было конца. После стольких лет я все меньше думал о его нежелании откровенничать и все больше о том, каким же я был дураком, что не попытался его разговорить.

— Даже если хирург развернул ему колено под другим углом, что, конечно же, невозможно, мы должны сказать спасибо, что он вообще не ампутировал ногу. На войне такое сплошь и рядом случается. Лечение требует времени, а оттяпать что-нибудь гораздо проще.

Мэйв скорчила гримасу.

— Ну, это не Гражданская война была, — сказала она, как будто после сражения при Аппоматтоксе ампутацию отменили. — Не уверена, что они вообще оперировали его колено. Он сказал, во Франции доктора были до того замотаны, что многое оставляли без внимания. Так оно и вышло. Правда, даже трогательно, что он мог об этом шутить.

— Но его должны были прооперировать, когда это случилось. Если у тебя прострелено колено, уж кто-нибудь да прооперирует.

Мэйв посмотрела на меня, как будто я только что открыл дверь и сел в машину рядом с ней — абсолютный незнакомец:

— У него не было огнестрельного ранения.

— В смысле?

— Он сломал плечо при прыжке с парашютом и что-то повредил в колене или просто ушиб. Приземлился на левую ногу, упал и сломал левое плечо.

За ее спиной возвышался Голландский дом, декорация наших жизней. Я невольно подумал, а в одном ли доме мы росли?

— Почему я всегда думал, что его ранили на войне?

— Понятия не имею.

— Но его госпитализировали во Франции?

— Из-за плеча. Проблема в том, что никто не обратил внимания на его колено, когда это случилось. Полагаю, с плечом все было совсем плохо. Затем колено со временем переразогнулось. Он носил бандаж много лет, а потом нога вообще перестала сгибаться. Это называется артро… — Она замолчала на полуслове.

— Артрофиброз.

— Точно.

Я вспомнил, что источником боли был бандаж: тяжелый, не по размеру. Он жаловался на бандаж, а не на колено.

— А с плечом-то что?

Она пожала плечами:

— Да вроде все нормально в итоге. Не знаю, он никогда не говорил о плече.

На протяжении всей учебы в медицинской школе и еще лет десять после окончания мне снился сон о том, как во время обхода я представляю профессору пациента, которого ни разу не осматривал; примерно так же я чувствовал себя в то пасхальное утро. Сирил Конрой, американец, парашютист, тридцать три года. Ранений не имеет…

— Знаешь, — сказала Мэйв, — когда с ним случился тот приступ, я всегда думала, что дело в лестнице. Я и представить не могла, чтобы он забрался на пятый этаж чего бы то ни было. Должно быть, кто-то здорово его выбесил, раз он поднялся на такую высоту по жаре, чтобы проверить герметизацию окон. Насколько я знаю, он на третий-то этаж Голландского дома поднимался всего два раза в жизни: в день, когда привез нас с мамой в самый первый раз, чтобы все нам показать, и когда я приехала на День благодарения, а Андреа объявила о моем изгнании. Помнишь? Он отнес мою сумку наверх. Когда мы поднялись, ему пришлось прилечь. Нога дико болела. Я подложила ему под ногу свой чемодан, чтобы слегка приподнять ее. Мне стоило закатить истерику из-за Андреа, но я думала лишь о том, что он больше никогда не спустится вниз. И мы будем жить в двух крохотных спальнях, примыкающих к бальной зале, папа и я. Неплохая, между прочим, идея. Было бы здорово. Он сказал: «Это прекрасный дом, но какой же он, зараза, высокий». Я ответила, чтобы он продал его и купил ранчо. Это, мол, решит все его проблемы, и мы оба рассмеялись. И это дорогого стоило, — сказала она, глядя в окно на вишневые деревья Буксбаумов, — хоть чем-то рассмешить папу в те дни.

* * *

Такое случается несколько раз в жизни: ты отрываешься от земли, и прошлое остается позади, а будущее, в котором ты планировал приземлиться, еще не подоспело, и на мгновение ты зависаешь в чистом неведении и не узнаешь даже сам себя. В день, когда Мэйв везла меня в своем олдсмобиле в Коннектикут, настоящее было почти невыносимо реальным. Она по-прежнему намеревалась избавиться от этой машины, но у нас и так от тех времен почти ничего не осталось. Небо было пронизывающе голубым, солнце отражалось от снега и слепило нас. Несмотря на все, что мы потеряли, той осенью в ее квартирке мы были счастливы. Андреа распродала компанию по кирпичику. Каждый дом, которым когда-то владел наш отец, был продан. Я даже представить себе не мог, какую кучу денег она заработала на этом. Мне хотелось сказать Мэйв, что выбивание грошей из будущего Нормы и Брайт — при том что я, вероятно, не пробуду в школе достаточно долго, — так себе причина для нашего расставания. Я поступлю в колледж, куда я денусь, но пока мне хотелось играть с друзьями в баскетбол, сидеть с сестрой за кухонным столом и — под яичницу и тосты — расспрашивать о том, как прошел день. Но мир не стоял на месте, и казалось, мы не можем сделать ничего, чтобы его остановить. Мэйв решила, что я буду учиться в Чоуте. Также она решила, что я поступлю в медицинский колледж. Когда определилась со специализацией, оказалось, что это самое долгое и самое дорогое образование, какое только можно было запланировать.

— Для тебя вообще хоть сколько-нибудь важно, что я не хочу быть врачом? — спросил я. — Мои пожелания как-то учитываются?

— А чем ты хочешь заниматься?

Я хотел работать с отцом, покупать и продавать дома. Строить их с нуля. Но все это было в прошлом.

— Не знаю. В баскетбол играть, наверное. — Я сам слышал, как неубедительно это звучит. Мэйв была бы рада, если бы ей достались мои проблемы: исследовать пределы того, насколько обширное и дорогое образование она может получить.

— Играй сколько влезет — хоть после каждой смены в клинике, — сказала она, продолжая движение по указателям на Коннектикут.

Часть вторая

Глава 8

В СРЕДУ ПЕРЕД ДНЕМ БЛАГОДАРЕНИЯ в Нью-Йорке было снежно и слякотно. Пенсильванский вокзал напоминал загон для скота, а мы, беспокойные пассажиры, закутанные и прижатые друг к другу в перегретом терминале, стоя в лужицах снежной жижи, напоминали коров. Мы не могли снять пальто, шляпы и шарфы — руки были заняты чемоданами, сумками, книгами, которые нам не хотелось опускать на грязный пол. Мы пялились на табло с расписанием, ожидая информации. Чем скорее окажешься в поезде, тем вернее займешь место по направлению движения и подальше от туалета. Мальчишка с рюкзаком, набитым не иначе как кирпичами, то и дело поворачивался к своей подружке, чтобы что-нибудь ей сказать, и каждый раз от души задевал меня своими пожитками.

Мне хотелось вернуться в свою комнату в кампусе Колумбийского.

Мне хотелось сесть в поезд.

Мне хотелось вылезти из пальто.

Мне хотелось выучить последовательность периодической таблицы.

Мэйв могла бы избавить меня от всего этого, потрудись она приехать в Нью-Йорк. После того как она отследила доставку каких-то бесчисленных тонн овощей в продуктовые магазины к празднику, офис Оттерсона закрылся до понедельника. Мой сосед по комнате уехал на День благодарения к родителям в Гринвич, и Мэйв могла бы занять его постель; мы бы поели китайской еды, может, сходили бы на спектакль. Но Мэйв приезжала в Нью-Йорк, только если того требовали обстоятельства — как в тот раз, когда на первом курсе колледжа у меня лопнул аппендикс. На скорой, в сопровождении дежурного по этажу, меня отвезли в университетский медцентр. Когда я очнулся после операции, в кресле, придвинутом к кровати, положив голову на матрас возле моей руки, спала Мэйв. Темные волны ее волос растеклись по мне как второе покрывало. Не помню, чтобы я ей звонил, — должно быть, это сделал кто-то другой. В конце концов, она была контактным лицом для университета, моим ближайшим родственником. Не отойдя до конца от анестезии, глядя на нее спящую, я думал: Мэйв в Нью-Йорке. Мэйв не любит бывать в Нью-Йорке. Это было как-то связано с тем, что она обожала Барнард, — и всеми ее упущенными возможностями. Нью-Йорк был физическим воплощением ее стыда за то, в чем не было и толики ее вины; ну, или, по крайней мере, так мне тогда казалось. Я закрыл глаза, а когда снова очнулся, она сидела рядом все в том же кресле и держала меня за руку.

— С возвращением, — сказала она и улыбнулась. — Как себя чувствуешь?

Лишь годы спустя я осознал, какой тогда подвергся опасности. Но в то время операция казалась мне чем-то средним между неприятностью и конфузом. Я хотел было как-то отшутиться, но она смотрела на меня с такой теплотой, что я не решился. «Нормально», — сказал я. Губы слипались, во рту было сухо.

— Запомни, — сказала она чуть слышно. — Сперва я, потом ты. Тебе ясно?

Я скривил рот в обдолбанной улыбке, но она покачала головой.

— Я первая.

На табло беспорядочно защелкали буквы и цифры, пока не получилась надпись: ГАРРИСБЕРГ 16:05 ПЛАТФОРМА 15. Баскетбол научил меня легко передвигаться в толпе. Большинство из этих несчастных коров бывали на Пенсильванском вокзале лишь раз в году, и их легко было сбить с толку. В общей суматохе немногие повернулись в нужную сторону. Ко времени, когда они смекнули, куда идти, я уже был в поезде.

Положительный момент: поездка — это больше часа на зубрежку, а чтобы подтянуть хвосты по органической химии, мне было необходимо время. В начале октября мой преподаватель с говорящей фамилией Эйбл[5] вызвал меня к себе в кабинет и сообщил, что я на верном пути к провалу. Шел 1968 год, и Колумбийский сотрясало от студенческих бунтов, маршей и забастовок. Мы были микрокосмом страны в состоянии войны; каждый день мы поднимали зеркало, чтобы показать стране то, что видели мы. Сама мысль о том, что кто-то вообще обратит внимание на первокурсника, не успевающего по химии, казалась абсурдной, а вот поди ж ты. Я уже пропустил несколько занятий, перед доктором Эйблом лежала стопка моих контрольных: чтобы понять, что у меня проблемы, ясновидения не требовалось. Кабинет доктора Эйбла на третьем этаже был под завязку забит книгами, а еще там стояла небольшая классная доска с начертанным на ней каким-то совершенно непонятным синтезом, который, как я опасался, он попросит меня объяснить.

— Профилирующая специальность у вас — медицина, — начал он, просматривая свои записи. — Верно?

Я ответил, что так и есть. «Семестр только начался. Я все подтяну».

Он постучал карандашом по стопке моих провальных работ. «Если собираетесь стать врачом, к химии следует относиться повнимательнее. Не сдадите, никто вас дальше не пропустит. Поэтому лучше поговорить сейчас. Потянем еще — вы завалитесь».

Я кивнул, чувствуя, как боль скручивает нижнюю часть кишечника. Одна из причин, по которой я всегда хорошо учился и получал высокие отметки в школе, заключалась как раз в моем желании избежать подобных разговоров.

Доктор Эйбл сказал, что преподает химию достаточно давно и перевидал множество мальчишек вроде меня, — и моя проблема не в недостатке способностей, а в том, что я не уделяю предмету должного времени. Он, разумеется, был прав — с самого начала семестра я был рассеян. Но также и не прав, потому что вряд ли он видел много таких, как я. Он был худым, с неряшливо подстриженной шапкой каштановых волос. Я даже примерно не мог бы сказать, сколько ему лет, но мне было очевидно, что его пиджак и галстук принадлежали жизни, мне доселе неизвестной.

— В химии все прекрасным образом взаимосвязано, — сказал он. — Каждый новый кирпичик укладывается поверх предыдущего. Если вы не поняли первую главу, переходить ко второй нет смысла. Первая глава — ключ ко второй, вместе они откроют вам третью. Мы сейчас изучаем четвертую. Невозможно наброситься на четвертую главу и внезапно понять все, что ей предшествовало. У вас нет ключей к пониманию.

Я сказал, что вполне с ним согласен.

Доктор Эйбл велел мне вернуться к началу учебника и проштудировать все, начиная с первой главы: ответить на каждый вопрос в конце, выбросить свои ответы из головы, а на следующее утро ответить по новой. Лишь ответив правильно на все вопросы дважды, я могу переходить к следующей главе.

Мне хотелось спросить, известно ли ему, что некоторые студенты ночуют на полу в приемной ректора. Вместо этого я сказал: «У меня есть и другие занятия», — прозвучало так, будто мы обсуждаем, на какую часть моего свободного времени он может рассчитывать. Других студентов он никогда не просил отвечать на все вопросы в конце главы, а уж тем более дважды.

Он посмотрел на меня долгим спокойным взглядом: «Тогда, возможно, в том, что касается химии, это не ваш год».

Я не мог завалить органическую химию — как и ни один из других предметов. Мой призывной номер был 17, и без академической отсрочки куковать мне в окопе под Кхешанью. Но то, что сделала бы со мной сестра, если бы моя успеваемость снизилась, намного превзошло бы все, на что было способно правительство. Это, кстати, не шутка. Все равно что заснуть за рулем посреди ночи в снежный буран на автомагистрали в Нью-Джерси. Доктор Эйбл встряхнул меня как раз вовремя, чтобы я увидел несущиеся прямо на меня фары и попытался за долю секунды вывернуть машину на свою полосу. Расстояние от меня до небытия было равно снежинке.

В поезде я занял место у прохода — по пути от Манхэттена до Филадельфии смотреть было не на что. В обычной ситуации я бы положил сумку на соседнее кресло и попытался придать себе внушительности, но это был канун Дня благодарения, и два кресла никому было не заполучить. Поэтому я открыл учебник и попытался выдать себя за того, кем и являлся: серьезный студент учит химию, поэтому его не удастся вовлечь в разговор о погоде, Дне благодарения или войне. Стадо коров, едущих с Пенсильванского вокзала в Гаррисберг, прошло через турникет и выстроилось в очередь через всю платформу в вагон; каждый, кто входил, бросал сумку на первое попавшееся свободное сиденье. Я пялился в учебник до тех пор, пока одна женщина не дотронулась своими ледяными пальцами до моей шеи. Не до плеча, как сделал бы любой, а до шеи.

— Молодой человек, — сказала она и указала взглядом на чемодан у ног. Чья-нибудь бабушка, гадавшая, как это она оказалась в мире, где мужчины во имя равноправия позволяют женщинам самим затаскивать сумки в поезд. Коровы за ее спиной напирали, не понимая, что вызвало затор. Некоторые все еще стояли на перроне и боялись, что поезд тронется без них. Я встал и поставил на багажную полку ее сумку — унылый чемодан из коричневой шотландки, затянутый посередине ремнем, потому что молнии доверять нельзя. Этим единичным актом вежливости я зарекомендовал себя как носильщика, и женщины по всему вагону активизировались. У некоторых в дополнение к чемоданам были холщовые магазинные сумки, забитые упакованными рождественскими подарками, и я все гадал, каково это — обладать такой дальновидностью. Сумка за сумкой я втискивал их скарб на металлические прутья над сиденьями, где все это никак не могло поместиться. Вселенная, возможно, и расширялась, но багажная полка — нет.

— Нежнее, — сказала мне одна из женщин, подняв руки, чтобы изобразить, как бы это сделала она, будь в ней побольше росту.

Когда я наконец посмотрел в обе стороны и решил, что больше ничего нельзя сделать, то повернулся против течения и протолкался обратно к своему месту. Там я обнаружил девушку с вьющимися светлыми кудрями, сидящую у окна и читающую мой учебник по химии.

— Я придержала тебе место, — сказала она, и в этот момент поезд тронулся.

Я не понял, она имеет в виду место в учебнике или в вагоне, но не спросил, потому что ни в том ни в другом помощь мне не требовалась. Я был на девятой главе, к которой химия, наконец, дала мне ключи. Я уселся прямо на свое пальто, потому что шанс убрать его наверх был упущен.

— В старших классах я углубленно изучала химию, — сказала она, переворачивая страницу. — Мои одноклассницы выбрали машинопись, но пятерка по химии все же поважнее будет.

— Поважнее для чего? — У химии больше шансов послужить великому благу, но, конечно, гораздо большему количеству людей пригодилось бы умение печатать.

— Для среднего балла по успеваемости.

Ее лицо состояло из кругов: круглые глаза, круглые щеки, круглый рот, маленький округлый носик. Я не намеревался общаться с ней, но не был уверен, есть ли у меня выбор, поскольку мой учебник был у нее. Когда я спросил, получила ли она свою пятерку, она даже от книги не оторвалась. Нашла там что-то интересное и в ответ на мой вопрос рассеянно кивнула. То есть сама по себе химия волновала ее куда больше, чем пятерка по химии, и это, признаюсь, обезоруживало. Прежде чем сказать ей, что мне хотелось бы получить книгу назад, я выждал целых две минуты.

— Да, конечно, — сказала она, протягивая мне учебник, зажав пальцем второй параграф девятой главы. — Забавно, конечно, все это снова увидеть. Как будто встретился с кем-то, с кем раньше проводил много времени.

— Я прямо сейчас провожу с ней много времени.

— Она все та же.

Я взглянул на страницу, а моя попутчица, покопавшись у себя в сумочке, выудила оттуда тоненький сборник стихов Эдриен Рич «Жизненные потребности». Мне стало интересно: ей это по программе задали или она из тех девушек, что читают стихи в поездах. Я не спросил, и всю дорогу до Ньюарка мы сидели в непринужденном молчании. Когда поезд остановился и двери открылись, она вытащила из кармана пластинку жвачки Juicy Fruit и заложила страницу, после чего посмотрела на меня с убийственной серьезностью.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

Сьюзен, моя девушка, сказала Нам надо поговорить в конце первого курса, после чего сообщила, что мы расстаемся. «Ты считаешь?»

— Если только ты не хочешь снимать с полок сумки всех женщин, выходящих в Ньюарке, а потом загружать багаж тех, кто вошел.

Конечно же, она была права. На меня уже зыркали женщины, указывая взглядом на свои сумки. В поезде были и другие мужчины с руками и ногами, но дамы привыкли ко мне.

— Значит, едешь домой, — сказала моя попутчица, подавшись вперед и улыбнувшись. Она чем-то помазала губы, и теперь они блестели. Со стороны можно было подумать, что нас связывает невероятно значительная тема — или узы брака. Я практически вдыхал запах ее свежевымытой головы.

— На День благодарения, — сказал я.

— Здорово. — Она слегка кивнула, удерживая мой взгляд, поэтому я смог разглядеть легкий провис ее левого века, дефект, который прошел бы незамеченным, если бы не эти гляделки. — Гаррисберг?

— Филадельфия, — сказал я и, поскольку мы были уже достаточно близки, назвал и пригород: — Элкинс-Парк, — на мгновение забыв, что больше там не живу. Я жил в Дженкинтауне. Впрочем, с тем же успехом меня можно было назвать бездомным. В Дженкинтауне жила Мэйв.

При упоминании Элкинс-Парка в ее глазах вспыхнула искра узнавания. «А я из Райдала». Она коснулась голубого шерстяного шарфа, прикрывавшего ей грудь. Элкинс-Парк через город от Райдала, а значит, мы были практически соседями. К нам наклонилась женщина, чтобы что-то сказать, но моя попутчица отмахнулась от нее.

— Баззи Картер, — сказал я, потому что это имя неизменно всплывало, когда речь заходила о Райдале. Мы с Баззи вместе ходили в скаутский кружок, а позже играли за соперничающие церковные баскетбольные команды. Он был популярным с рождения, и к моменту, когда мы перешли в старшую школу, у него были отличные отметки, отличные зубы и умение набирать по сорок очков за игру, не считая голевых подач. Теперь он был постоянным игроком команды Пенсильванского университета.

— Он учился на класс старше, — сказала она, и ее лицо приняло то самое выражение, какое бывало у девушек при мысли о Баззи. — На выпускной позвал мою двоюродную сестру — до сих пор не знаю почему. Челтнем?

— Макдевитт, — сказал я, не желая пускаться в запутанные объяснения. — Но последние два года я провел в школе-интернате.

Она улыбнулась:

— Так сильно достал родителей?

Она мне нравилась. Нравилось ее чувство диалога.

— Да, — сказал я. — Вроде того.

Поезд тронулся, и мы снова стали незнакомцами: она углубилась в поэзию, я в химию. В этом мирном сосуществовании мы практически забыли друг о друге.

Когда поезд подъехал к центральному вокзалу Филадельфии, женщина с клетчатым чемоданом, с которой все и началось, ринулась ко мне и потащила меня по проходу за своей сумкой, застрявшей на полке среди прочего багажа. Даже если бы она на подлокотник встала, все равно не дотянулась бы. Потом помощь потребовалась другой женщине, и еще одной, и еще, и вскоре я забеспокоился, что вот двери сейчас закроются, и ехать мне тогда до Паоли, а потом возвращаться. Я увидел, как светлая голова моей попутчицы удаляется в сторону дверей. Может, она и подождала меня какое-то время, а может, не стала. Ну и ладно, сказал я себе. Я снял последнюю сумку женщины, которая, похоже, считала, что я и на платформу все вынести должен, после чего драпанул, схватив пальто, чемодан и учебник, — выскочил из поезда, когда двери уже закрывались.

Мою сестру никогда не приходилось искать. Во-первых, как правило, она была выше всех в толпе, а во-вторых, никогда не опаздывала. Если я приезжал домой на поезде, Мэйв стояла среди остальных встречающих строго по центру. В ту среду перед Днем благодарения она была там же — посреди терминала, на ней были джинсы и мой красный шерстяной свитер, который, как мне казалось, я потерял. Она помахала мне, я хотел махнуть в ответ, но меня взяла за руку моя попутчица.

— Счастливо, — сказала она, вся сияя и улыбаясь. — Удачи с химией. — Она взвалила сумку на плечо. Видимо, снимала ее, чтобы дождаться меня.

— Спасибо. — Я испытывал странное желание спрятать ее или прогнать, но тут подошла моя сестра. Мэйв сжала меня в объятиях, приподняла на дюйм или около того над землей и потрясла на весу. Впервые она это проделала, когда я приехал на Пасху из Чоута, и теперь каждый раз повторяла, видимо, чтобы доказать, что ей это по-прежнему по силам.

— Ты с кем-то познакомился в поезде? — сказала Мэйв, глядя на меня, а не на девушку.

Я повернулся к своей попутчице. Она была идеально среднего размера, хотя, когда мы с сестрой стояли рядом, кто угодно выглядел коротышкой. Я понял, что не спросил, как ее зовут.

— Селеста, — сказала девушка, протягивая руку, которую мы по очереди пожали.

— Мэйв, — сказала Мэйв, и я сказал: «Дэнни», — после чего мы пожелали друг другу счастливого Дня благодарения и распрощались.

— Ты волосы обрезала! — сказал я, когда мы отошли на достаточное расстояние.

Мэйв коснулась рукой своей шеи чуть ниже того места, до которого доставали ее подстриженные черные волосы.

— Тебе нравится? Подумала, буду выглядеть взрослой.

Я усмехнулся:

— Мне казалось, тебя достало постоянно выглядеть взрослой.