Преподавание в РУТИ начало занимать у меня всё больше времени, и я стал чаще и чаще отказываться от новых проектов. Я и так был загружен по горло, параллельно играл порядка десятка спектаклей. А если прибавить к этому кино, то понятно — хотя бы минимально свободного времени у меня не оставалось совсем. Бывали недели, когда мне приходилось летать практически ежедневно. Но, даже возвращаясь на несколько часов в Москву, я спешил к своим студентам. Не только из природной обязательности, а и потому, что меня это искренне занимало. Процесс постепенного, шаг за шагом формирования из совсем юных, но явно одарённых людей артистов, да ещё и придерживающихся твоей веры в искусстве — что может быть прекрасней?! Тем более вектор их профессионального взросления был столь очевиден и столь стремителен, что мы с Катенькой не могли этому нарадоваться…

Игрок

Прерву рассказ о ГИТИСе, чтобы обратиться к другой, увы, крайне неприятной для меня теме. Я очень долго думал, описывать или нет в этой книге ещё один мой порок, доставивший всей семье, а особенно Катеньке, множество волнений, разочарований, несчастий в конце концов. Решил, что должен это сделать. Речь пойдёт об игромании, относительно новой напасти нашего общества, разрушившей множество судеб.

Всё как всегда начиналось более чем невинно, даже вполне счастливо. Москва наполнилась казино, игровыми автоматами и прочими атрибутами новой капиталистической жизни. Я поигрывал на автоматах, что-то там проигрывал, но не критично. Человеком я оказался страстным. Впрочем, это можно было понять и по моему пьянству. Какой-то порок мне был необходим, хотя на тот момент пороком я своё увлечение не считал. Так бы всё и двигалось вяло, в рамках разумного, кабы не одна история, случившаяся в Лас-Вегасе.

Мы были на гастролях в Америке, попутно заехали посмотреть на игровую Мекку. Я привычно отправился поиграть на автоматах. На тот момент у меня оставалась последняя сотня, я довольно быстро проиграл почти всё, только в карманах звенела какая-то мелочь. Как сейчас помню, джек-пот был 775. Сумма выигрыша за него достигала 3000 долларов. Я врубил автомат — и, о чудо! 577! Все кинулись меня поздравлять, такой успех. Я порылся в карманах, нашёл ещё несколько монеток по 50 центов. Меня не оставляла мысль, что сейчас должна выпасть комбинация наоборот. Засунул монетки в автомат, не успел что-то сообразить, а на табло — 775. Девушка ещё не донесла мне мой предыдущий выигрыш, а уже надо идти за новым. Так я выиграл 6000 долларов за какие-то секунды. Но успех обошёлся мне гораздо дороже этой суммы. Я как будто сошёл с ума. Могу уверить, я не слишком меркантильный человек и привык все деньги в этой жизни зарабатывать, а не получать какими-то иными способами. И в ту пору зарабатывал уже вполне прилично, мы особенно ни в чём не нуждались, а реально больших денег у нас никогда не было, да и быть не могло. Мы с Катенькой к ним не стремились, прекрасно понимая, что с нашими профессиями и в нашей стране и так находимся в высшем дивизионе. Я же не занимался бизнесом и не был государственным чиновником, а только простым артистом, слава богу, довольно востребованным. Но крупный выигрыш произвёл на меня впечатление чуда. Если бы он выпал только один раз, это, понятно, простое везение, но дважды подряд меньше чем за минуту! Чем же не чудо?

Я начал играть уже серьёзно. Тем более, куда бы ни шёл, на пути возникало очередное казино. И сил обойти его стороной, не приближаться к игровым автоматам у меня не хватало. Чем больше я играл, тем больше проигрывал. Но мне совсем не хотелось, чтобы от моей «преступной» страсти как-то страдала семья. Естественно, мне приходилось занимать деньги. Я всё сильнее и сильнее запутывался в долгах. Довольно быстро у меня не осталось друзей и приятелей, которым я не был бы должен. Моя жизнь приобрела чудовищные формы. Я вынужден был скрываться от всех, ведомый чувством стыда. Но отдавать долги мне было нечем. Я начал строить индивидуальные пирамиды, этакие МММ, но с единственным вкладчиком, Валерием Гаркалиным. Причём вкладчиком, который непрерывно пытался снять со своего счёта суммы, резко превышающие имеющийся вклад. Пирамида росла, я всё быстрее вынужден был носиться по Москве в поисках новых и новых поступлений.

Надо ли говорить, что ситуация очень быстро стала известна Катеньке. Я понимал тогда и ещё острее чувствую сейчас, какая это была для неё драма. Она всеми возможными и невозможными способами начала отдавать мои долги. Ведь моя честь, честь семьи были для неё гораздо важнее, чем все земные блага и успехи. Я должен был остаться в глазах друзей и знакомых честным человеком. Сколько раз я клялся себе и ей, что завяжу, но опять где-нибудь срывался, не мог себя сдержать. Порок слишком привлекателен, он принимает такие невинные формы, а человек так удачно прикидывается идиотом, так успешно умеет уговаривать себя, что ничего страшного не происходит, что это всё временно и никому не доставляет особого вреда! Тем более чуда я теперь ведь ждал не просто так, а во имя благородной цели — расплатиться с очередным долгом, который, понятно, долг чести. Хотя на каком-то этапе я потерял всяческий счёт, и бегство от кредиторов стало моей основной деятельностью. Что я могу сказать? Это был страшный период в моей жизни, и только Катенька опять смогла меня вытащить. Но чего ей это стоило?! Простить этого я себе не могу до сих пор и никогда не прощу.

Когда уходит близкий человек, ты начинаешь вспоминать, анализировать совместную жизнь. И я прихожу к совсем неутешительному выводу: сколько же боли и страданий я принёс Катеньке! Это при том, что наша жизнь была в основном вполне счастливая и длинными периодами почти безоблачная. Как же необходимо ежедневно следить за собой, проверять по гамбургскому счёту свои поступки, подвергать сомнению любое своё деяние! Ведь наступает пора, когда уже ничего нельзя поправить, изменить. Даже попросить прощение не у кого. Ах, если б мы рождались с подобным пониманием действительности или хотя бы оно приходило немного пораньше, не тогда, когда человек уже везде опоздал. Скольких трагических ошибок можно было бы избежать, сколько прекрасных людей, встреченных нами по жизни, могли бы быть чуть счастливей. Насколько больше ласки, сострадания, человеческого тепла мы могли бы подарить своим близким.

Но ничего уже не вернёшь.

Жизнь по накатанной

В 2003-м и последующих годах я продолжал выпускать спектакли в антрепризах, но с чуть меньшей интенсивностью. Мне уже было проблемно развести все свои спектакли, которые игрались по нескольку лет. Да и среди массы предложений, поступавших от продюсеров, далеко не всё меня устраивало творчески. Повторяться не хотелось, а принципиально новых для себя ролей в имевшихся предложениях я не видел. Спектакли же, которые я продолжаю играть до сих пор, пользуются неизменным зрительским интересом, популярны и работа в них доставляет мне радость. Я по-прежнему объезжаю с ними нашу огромную страну, а порой и другие страны, где расселились наши бывшие соотечественники.

Сцена мне пока не надоела и, похоже, не надоест никогда. Страсть к лицедейству, конечно, если это подлинная страсть, с годами не проходит. Возможно, она несколько видоизменяется, обретает иные формы, переосмысливается в конце концов. При этом я прекрасно понимаю людей, бросивших это безнадёжное занятие и взявшихся за что-то иное. На каком-то этапе организм человека отказывается от постоянного напряжения, в котором находится артист. (Я говорю об организме в широком смысле слова.) Работать же в полсилы не позволяет совесть. Тогда уж, действительно, лучше делать нечто иное, впрямую не связанное со сценой. Иначе зачем столько десятилетий по крупицам создавать себе репутацию? Ведь разрушить её можно со скоростью необычайной. Повторно подняться у меня, скорей всего, уже не хватит сил. А как показал печальный опыт моей собственной жизни, возможно, и времени…

В 2003 году я сыграл роль Александра в спектакле «Бумеранг» по пьесе И. Жамиакра «Месьё Амилькар, или Человек, который платит». Ставил спектакль Алексей Кирющенко.

В 2005 году настала очередь моих кинематографических родителей Ганны Слуцки и Сережи Бодрова. В их пьесе «Сиделка», названной в нашем варианте «Бумажным браком», я сыграл роль Стивена. Режиссёром был Александр Огарёв, а моими партнёрами стали Елена Яковлева и Даниил Спиваковский, игравший в очередь с Владимиров Панковым.

Этот спектакль очень любимый, но столь же трудный для меня. Я играю там умирающего человека, который скрывает это от героини. Всё заканчивается смертью моего героя. Не могу сказать, какова доля случайности в том, что именно этот спектакль я сыграл первым после своей клинической смерти. Я тогда ещё не был физически готов к нагрузкам, которые обычно сопутствуют моей работе на сцене. Но по рассказам очевидцев, это был один из лучших моих спектаклей. Вероятно, где-то подспудно у меня накопились новые знания, более глубокое понимание того явления, которое принято называть страшным словом «смерть». И кто тогда предполагал, что очень скоро мне придётся узнать об этом гораздо больше…

В том же году режиссёр Александр Васютинский выпустил спектакль по пьесе Дарио Фо «Архангелы не играют в крикет». Так получилось, что у этого спектакля образовалось довольно много названий — от «Не плюй против ветра! Или Архангелы не шутят» до более известных ныне «Мошенников». Ролей в нём у меня несколько, в зависимости от занятости других исполнителей. И спектакль явно нравится публике, ибо играется, несмотря на возраст, часто и помногу.

На следующий 2006 год я выпустил две новые работы. Одна из них называлась «Муж моей жены» по пьесе М. Гаврана. Поставил её Александр Огарёв, а моими партнёрами стали Ольга Прокофьева и Семён Стругачёв. Этот спектакль — ещё один плюс в пользу антрепризного театра. Всего три актёра, которых в ином случае попросту невозможно было бы собрать на одной сцене: Оля работает в московском репертуарном Театре имени Вл. Маяковского, Сеня в аналогичном коллективе, но питерском, а я предоставлен самому себе. Это не мешает нам уже более пяти лет вместе играть, гастролировать, радовать зрителей и самим получать от этого удовольствие.

Второй спектакль под названием «Белла Чао» по пьесе Э. Федотова в постановке Романа Овчинникова вернул меня к моей любимой партнёрше Тане Васильевой. Чем больше я работаю с ней, тем больше восторгаюсь её игрой. На сцене она абсолютно непредсказуема, что не мешает ей быть восхитительной партнёршей. Каждый её спектакль сыгран по-новому, при этом всегда убедительно и с выдумкой. Таня обладает не только природным талантом, совершенной актёрской техникой, но и каким-то почти мистическим чувством сцены, зрительного зала, партнёров. Сейчас мы с Таней репетируем новый спектакль. Если он состоится до того момента, как я допишу эту книгу, я расскажу и о нём.

Все эти годы я много снимался, но особых удач не припомню. Причины тому самые разные. Кто-то из вполне маститых режиссёров растерял с возрастом творческие кондиции. Работать с ними было вполне интересно, но результат разочаровывал. В неудачных же проектах неудачно всё, и я в том числе. Не могу сказать, что не старался, не отдавал всего себя съёмкам. Также не могу ничего плохого сказать и о своих коллегах, занятых в этих картинах. Но везде что-то не сложилось.

Это не значит, что с кинематографом я покончил навсегда. У меня остаётся надежда на новые роли, талантливую режиссуру, на сочетание звёзд на небе, которые помогут всему сложиться более удачно. Хотя нынешнее кино не слишком располагает к подобным надеждам. Хорошо хотя бы то, что я успел застать прежнюю ситуацию в кинематографе, иначе мог бы не состояться как киноактёр вовсе. Поэтому будем считать, что мне ещё повезло. Всё могло быть гораздо хуже. Сколько есть прекрасных артистов, у которых роман с кинематографом так и не состоялся, а у меня всё-таки были настоящие роли и подлинные удачи. Поэтому — грех жаловаться.

Как и чему учить

К середине 2000-х годов в нашей с Катенькой жизни всё более или менее устоялось. Я набрал второй очный курс в РУТИ. С новыми студентами мне было уже ясно, что делать, чему и как их учить.

За время моего актёрства театр очень изменился. Ещё больше изменились кинематограф и эстрада. Появился шоу-бизнес, который в нашей молодости был словом ругательным, а явлением скорей непонятным, чем-то сродни «израильской военщине» либо «американскому империализму». Оказалось, ничего страшного в шоу-бизнесе нет. Правда, российский вариант его пока не слишком талантлив, начисто лишён элементарного вкуса, но, будем надеяться, всё ещё впереди. Будут и у нас свои Майклы Джексоны и Мадонны. Но для того, чтобы они появились, что на 90 процентов зависит от таланта и прочих личностных характеристик, необходим культурный фон. Это люди, не обладающие столь выдающимися способностями, но прекрасно обученные, с привитым художественным вкусом, владеющие арсеналом современных выразительных средств. Я откровенно говорю своим ученикам, что не советую им пробиваться в труппы репертуарных театров. Мне как педагогу это, возможно, было бы вполне престижно, но для их карьеры — губительно. Считаю, что на сегодня это путь в никуда. Зачисление в такие труппы — разновидность оформления пособия по безработице, к тому ж само пособие унизительно мало. Сколько я знаю молодых людей, попавших после училищ в театры и годами не выпустивших ни одной премьеры. В большинстве своём это люди уже профессионально дисквалифицировавшиеся. Актёрская профессия — это прежде всего ежедневный тренинг, в котором должны принимать участие не только руки, ноги, лицо, но и чувства, вернее способы их сценического выражения. И ребятам не помогают съёмки в многочисленных телевизионных проектах, потому что сам способ работы в них не только не способствует росту мастерства, но наоборот убивает то, что дала человеку природа, а затем было усовершенствовано в процессе обучения профессии.

Мы с моими коллегами-преподавателями стали готовить артистов, которым должно быть подвластно решительно всё. В первую очередь речь шла о мюзикле, жанре до сих пор не слишком успешном на российской сцене, но крайне востребованном. Многочисленные неудачные постановки ещё ни о чём не говорят. У меня нет сомнений, что удачи придут, и этот, пожалуй, самый популярный жанр театрального искусства на Западе приживётся в России. Тем более что и успехи уже имеют место быть, хотя провалов гораздо больше.

Опыт подготовки артистов ещё в Российской империи совсем не противоречит тому, что делаем мы. Изначально в императорских училищах всех обучали параллельно и оперному, и драматическому искусству, а уж затем они разделялись по жанрам, а самые талантливые порой и не разделялись. Да и отцы нынешнего актёрского образования Станиславский и Немирович-Данченко занимались с равным успехом и вокалистами, и драматическими артистами. Ярко выраженная немузыкальность драматических исполнителей и зачастую полное отсутствие актёрских навыков у артистов музыкальных жанров возникли позже и мне не совсем понятно почему. Скорей всего, это оказалось результатом бесчисленных постановлений партии и правительства «О мерах по дальнейшему…», да и физического истребления великих режиссёров.

Со временем у меня выкристаллизовался и способ обучения ребят ремеслу. Понятно, что ни я, ни мои малочисленные педагоги не можем научить всему спектру сценического существования, всем школам и методам, выработанным театром на протяжении тысячелетий. Поэтому после первых семестров, мало отличных от привычной схемы обучения существованию в условиях классического реалистического театра, тому, что привнёс в мир Константин Сергеевич Станиславский, мы приглашаем педагогов разных школ, исповедующих различные взгляды на современный театр, проводить мастер-классы. Студенты должны уже в юном возрасте ощутить на себе кардинально различные системы преподавания, всё многообразие пониманий текущего театрального процесса, порой диаметрально противоположных, и выбрать для себя наиболее близкое именно их миропониманию, актёрской природе, склонностям. Считаю подобный метод принципиально важным, а скорей всего, единственно возможным сегодня. И даже если молодой человек ещё не осознаёт, что ему ближе, то сам факт возникшего умения уже весьма положителен, это поможет ему в поиске своего пути в искусстве. Мы ведь не можем спрогнозировать, как сложится их актёрская жизнь, да и куда двинется российский театр тоже до конца не знает никто. Наша задача максимально профессионально оснастить своих студентов, привить им вкус к настоящему искусству. В остальном — мы бессильны. Но ежели нам удастся решить эту задачу, то можно считать нашу миссию выполненной вполне успешно.

Всё же дальнейшее в их руках, либо руках Божьих.

Я надорвался

Как-то так незаметно, без всяческих плохих предчувствий наступил 2008 год. Государство в очередной раз оценило мои усилия на культурной ниве. Мне присвоили звание народного артиста Российской Федерации. И я опять вынужден был согласиться с тем, что на звания гораздо легче не обращать никакого внимания, когда они есть. Моя занятость достигла пика. Кроме многочисленных антреприз и преподавания я согласился на огромный проект в компании «Амедиа». В эфире он назывался «Гуманоиды в Королёве». Это была русская версия популярнейшего американского сериала «Третья планета от Солнца», много сезонов с огромных успехом шедшего в США и других странах. Как вы понимаете, третьей планетой является наша Земля. Согласился я только потому, что моей партнёршей должна была стать Татьяна Васильева, а одну из ролей играл один из моих любимых учеников Серёжа Мелконян.

У нас с Таней были большие сомнения, браться ли за эту работу. С одной стороны, было вполне интересно сыграть нечто сюрреалистическое, чем-то близкое абсурдистской драматургии. С другой, такая полуфантастика практически никогда не приживалась в российской культуре, была чем-то инородным, не близким. Для меня всегда оставалось загадкой, почему латиноамериканские страдания рабынь, их господ, неких донов Педро и Изаур прекрасно ассоциируются российским зрителем со своей жизнью, а вполне узнаваемые истории о гораздо более близких нам жителях Запада, но рассказанные с юмором, сарказмом, всегда ощущаются чужими. Ответа я не нашёл до сих пор, но это в конце концов не моя работа. Моя задача быть убедительным в предлагаемых обстоятельствах. Теоретизировать должны другие, специально обученные этому ремеслу люди, либо продюсеры, вкладывающие собственные деньги и рискующие ими.

Снимались мы ежедневно в очень плотном режиме, не отменяя при этом остальных наших профессиональных дел. Приходилось прямо со съёмок уезжать, а чаще улетать на спектакли и возвращаться обратно на съёмочную площадку. В какой-то момент я почувствовал, что с трудом переношу подобные нагрузки. Друзья говорили, что я плохо выгляжу, и пора уже заняться своим здоровьем. Я понимал, что они правы и «так жить нельзя», но у меня ни на что не оставалось времени, и всё шло по-прежнему.

Наконец, друзья добились своего, и я направился в Сеченовский центр на кардиологическую консультацию. Произошло это 5 июня 2008 года. Осмотрели меня очень внимательно. Врачи в восторг от состояния моего сердца не пришли, но и ничего катастрофического тоже не нашли. Не могу их в чём-то упрекать. Они несомненно хотели, как лучше, а что получилось, как всегда — так на то это наша родина, Россия. Возможно, на врачей повлиял мой общественный статус, но на гастроли мне ехать разрешили, порекомендовав после возвращения обратиться к ним повторно. По крайней мере вышел я от них с абсолютной уверенностью, что моё сердце в полном порядке, и опасения близких и друзей были напрасны. Вполне обнадёженные мнением эскулапов мы с Катенькой отправились на гастроли в Прибалтику.

Назавтра, 6 июня, я умер. Уже с утра я чувствовал себя неважно. К вечернему спектаклю мне стало ещё муторней, но на сцену я всё же вышел. Правда, пробыл я там недолго. Нечто неестественной силы сжало всего меня. А мною продолжала владеть одна мысль — я должен доиграть спектакль. В итоге я отключился. У меня случился инфаркт. Как потом определили прибалтийские медики, из трёх основных сердечных сосудов два были полностью закупорены, а последний, третий, функционировал только на 40 процентов. В одном из сосудов и произошёл разрыв. Через полчаса разорвался второй полностью закрытый сосуд. Кардиологи кинулись спасать моё разорвавшееся сердце, но в это время оторвался тромб, что повлекло полную остановку сердца, и я оказался в состоянии клинической смерти. Уже позже кардиологи говорили мне, что складывалось впечатление, будто Некто могущественный меня преднамеренно убивал. Врач, дежурившая в реанимации у моей постели, сказала, что сам факт того, что я выжил, уже является чудом. Шансов на это у меня практически не было. И я сначала придерживался версии о «преднамеренном убийстве». Но теперь, по прошествии времени, я полагаю, что это не совсем так. Тот самый Некто просто предупреждал меня таким вот жестоким способом. А я, как это часто с нами людьми бывает, не обратил внимания на важное предупреждение.

Сегодня Его знаки мне столь понятны, столь отчётливы и столь очевидны, что я не могу себе объяснить, почему был так слеп. Меня предупреждали о трагедии, накатывающей на мою семью, взывали о внимании, а я был занят только своими страхами и ощущениями. Мне прямо говорили: смерть рядом, а я всё относил только к себе. Я никогда не смогу себе этого простить. И даже не потому, что думаю, будто Катеньку можно было спасти. Скорей всего, на тот момент уже было поздно. Но у нас был шанс хотя бы побороться, попробовать что-нибудь сделать, оттянуть трагедию. Ничего этого нами сделано не было. Всё случилось так быстро, что я до сих пор не способен это осознать до конца.

Возможно, сам факт нашей совместной борьбы что-либо изменил бы, повлиял бы на конечный результат, придал Катенькиному организму дополнительные силы. Не знаю… Но сегодня я ловлю себя на мысли, что завидую тем, кто смог побороться. Даже если они проиграли, но хотя бы попытались. Я этого не сделал…

Как я рассказывал, инфаркт у меня случился во время спектакля «Ботинки на толстой подошве», в котором я был занят с моим другом Сашей Феклистовым. Возможно, именно его расторопность спасла меня. По его рассказу, ныне звучащему вполне анекдотически, он испугался не только за моё состояние, но и за возможное отношение ко мне местных врачей. Ведь мы находились в Прибалтике. В Сашином сознании сразу всплыло: советская оккупация, военная форма того времени, армейские сапоги, в которые я был облачён на сцене. Он в ужасе начал всё это с меня стягивать, считая, что таким образом может облегчить мою участь невольного оккупанта. Слава богу, уж чего я точно не ощутил во время болезни и лечения, так это отношения местного населения к себе как к оккупанту. Не знаю насчёт политических игр, а отношения между людьми остались вполне тёплыми, прибалтийские врачи меня реально спасли, проявив высокий профессионализм, да и просто человечность. Так что зря Сашка волновался. И ещё. Случись эта история в Москве, с её постоянными пробками, не приезжающими вовремя «скорыми», отсутствием в нужный момент подходящих стентов… Даже не хочется предполагать, что было бы. Скорей всего уже ничего.

После смерти и всех операций по установке стентов, вернувших меня к жизни, я лежал в реанимации. Возле меня постоянно дежурили врачи, а Катеньку с Никочкой, которая уже следующим утром приехала к нам, пускали ко мне на час в день. Появление Никуси как-то успокоило ситуацию. Мы даже не замечали, что она выросла. Девочка стала взрослой, очень разумной, на редкость мужественной.

Кто тогда мог предположить, что в ближайший год ей понадобится это мужество в полном объёме. Именно на неё пала вся тяжесть страшных событий, произошедших с нами. Только она изначально знала всю правду о Катенькином диагнозе и охраняла меня и Катенькиных родителей от этого знания. Она посещала с Катенькой все медицинские учреждения, проводила с ней львиную долю времени. Катенька была для неё не просто матерью, но и лучшей подругой, наперсницей. Во многих и многих её проявлениях я сегодня вижу Катенькину руку, верней сердце. Я же кроме самых первых лет дочкиной жизни мало принимал участия в её воспитании. Гастроли, репетиции, спектакли, съёмки заполняли всё моё время, на семью его оставалось мало. Катенька же была с Никой всегда, в горе и радости, именно она повлияла на её становление. И если бы не наша дочь, я бы не выдержал того, что случилось. Представляю, как ей тяжело. Но она, в отличие от меня, человек закрытый, всё держит в себе, не выплёскивая наружу. Я так не умею…

Жена и дочь

После реанимации меня перевели в кардиологический санаторий там же, в Прибалтике. Мы поселились с Катенькой, а Никуся приезжала нас навещать.

В том же санатории случилась «последняя любовь» моей Катеньки. Речь идёт о Марине и Николае Сванидзе. Мы с ними были шапочно знакомы и раньше, встречались на каких-то презентациях, но никогда близко не общались. Это общение началось именно во время моей болезни. Ребята отдыхали неподалёку. Мы быстро сблизились, проводили вместе много времени, что скрашивало нам с Катенькой полубольничное существование и отвлекало от постоянных воспоминаний о своих болячках. Марина и Коля, видя наше состояние, проявили максимум внимания и сострадания, за что я им очень благодарен. Наше общение продолжилось и потом, до самой Катенькиной кончины. Встречаемся и сегодня регулярно, но всё-таки реже, чем хотелось бы. Что поделаешь, мы, к счастью, по-прежнему сильно занятые люди.

Надо сказать, что Катенька вообще умела влюбляться и увлекаться людьми. Собственно говоря, эта черта не является какой-то эксклюзивной, она есть у многих. Разница в том, что Катенька влюблялась навсегда. Пожалуй, умение дружить, любить людей было основным, определяющим её качеством. Я не встречал человека более дружелюбного, но одновременно жёсткого в системе межличностных отношений. Она умела дружить с людьми, которые крайне сложны в общении и от которых иные стараются держаться подальше. А Катенька не только возилась с ними, отдавая им всю себя, но и защищала их в любых неприятных ситуациях, в которые они попадали достаточно регулярно. При этом, если Катенька говорила: «Мы его не любим, он плохой человек», — можно было не сомневаться в её ощущениях. Уже сейчас, когда её нет, я продолжаю поражаться её интуиции. Те самые, отнесённые к плохим людям, но никак не проявившиеся в таком качестве при её жизни, нынче разными способами доказали её правоту.

Я и сегодня нахожу дома поражающие меня вещички, очень точно характеризующие Катеньку. Какие-то коробочки, наполненные маленькими подарочками, купленными ею для кого-то, в преддверии чьих-то праздников. Мне не дано узнать, для кого именно они предназначались. Иначе я с радостью передал бы их тем, кому Катенька хотела подарить все эти «богатства». И тут можно сделать два вывода. Первый — она собиралась жить и продолжать радовать людей своим постоянным вниманием. Второй вывод я сделал, исходя из мест и времени приобретения подарков, и он особенно меня поразил: будучи уже смертельно больной и скорее всего понимая это, она продолжала помнить обо всех, заботится, хотела радовать людей. В этом была вся моя Катенька.

В июле мы вернулись в Москву и по совету спасших меня медиков отправились уже в подмосковный санаторий, который находился по Новорижскому шоссе, в Нахабино. В обычной жизни он служил домом отдыха сотрудников Генпрокуратуры Российской Федерации. Но, учитывая нынешние времена и необходимую коммерческую составляющую, сдавался и нам, людям, далёким от прокурорских забот, для излечения от сердечных и прочих недугов. Я оказался под ежедневным пристальным наблюдением врачей, периодически посещая и кардиологических светил в столице. Выходить на сцену мне запретили на полгода, так что у меня образовалось много времени, чтобы заняться своим здоровьем.

Жизнь под Москвой пошла повеселее, чем в Паланге. Нас многие навещали, мы ездили в близлежащие ресторанчики, что скрашивало наш быт и делало более разнообразной быстро надоевшую санаторную кухню. Я честно выполнял все предписания врачей. Много гулял, правильно питался, не курил. Обидно сознавать, что такими правильными, почти идеальными мы становимся только тогда, когда все свои болячки ценой собственных усилий мы уже приобрели и какая-то крупная неприятность с нами уже случилась. Правда, не могу утверждать, что, знай я наперёд всё, что со мной произойдёт, то смолоду вёл бы здоровый образ жизни. Скорее, всё бы шло точно также, а я бы себя уговаривал, что время ещё есть, что я успею всё бросить и сохранить здоровье. Можно только позавидовать американцам и европейцам, которые реально ценят своё здоровье и с детства им занимаются. И не потому, что они так себя любят, а потому что знают, как бывает, когда человек становится немощным, теряет работу и всё идёт под откос. Это тоже является частью культуры, которой мы пока не владеем. Особенно это важно в моей профессии, что я понял, только ощутив на себе, как много значит обычное физическое состояние при выходе на сцену.

Тем временем в санатории Катенька всё чаще отказывалась гулять со мной, что было нехарактерно для неё. Я сердился, считал, что она ленится, и никак не предполагал, что это было ей уже в тягость.

В период моего восстановления меня пригласили на съёмки фильма «Не отрекаются любя» по сценарию Ганны Слуцки. Режиссёром была Лена Николаева, у которой я уже снимался в картине «Попса». На сей раз мне нужно было сыграть маленький эпизод. Казалось, всё пойдёт хорошо, ведь за моими плечами десятки фильмов, главные роли в кино. Однако на съёмочной площадке я чувствовал себя так, будто оказался здесь впервые. Казалось, что всё мне внове, словно моя профессиональная жизнь действительно началась заново. Нет, у меня не пропала техника, я прекрасно понимал, что от меня хочет режиссёр. Да и времени после предыдущих съёмок прошло не так много, в моих взаимоотношениях с кинематографом бывали перерывы куда больше. Но что-то изменилось во мне самом, какое-то новое понимание конечности всего, включая и саму жизнь. Правда, авторы картины, по их словам, остались вполне удовлетворены моей работой, что обнадёживало.

Новое спасение

Врачи были очень довольны тем, как идёт восстановление, уверяли, что всё у меня в полном порядке. Я им абсолютно доверял, хотя немного смущало, что у меня продолжались постоянные боли, а при минимальной нагрузке нечем было дышать. Я приставал с этим к Катеньке, которая решила, что я стал излишне мнительным. Слишком свободен, слишком прислушиваюсь к себе. Она была уверена, что мне необходимо быстрее выйти на сцену, и это сразу вылечит меня. Именно отсутствие работы мешает мне, а безделье невольно сосредотачивает на каких-то мнимых ощущениях. Я соглашался с ней, но чувствовал себя не лучше. Тем временем Катенька сама несколько раз съездила к врачам в Москву, и по возвращении убедила меня, что с ней всё в порядке, она абсолютно здорова.

К осени мы вернулись в Москву. Врачи рекомендовали мне для полного выздоровления пожить ещё в кардиологическом санатории у моря и только потом начинать мою привычную деятельность. Мы стали узнавать, куда бы направиться. И были потрясены, когда выяснили, сколько будет стоить пребывание у моря, например, в Сочи. Спасло нас (как оказалось, в прямом смысле слова) то, что на России мир не заканчивается. Аналогичное лечение на Средиземном море во Франции вместе с недешёвой дорогой, как оказалось, стоило гораздо меньше. И мы решили отправиться во Францию, в городок Люболь, а по окончании медицинских процедур заехать на несколько дней в Париж просто погулять.

По рекомендации местных врачей мы решили не лететь на самолёте, а отправиться во Францию поездом. Не уверен, что это был лучший вариант. В турагентстве нам обещали такой маршрут: в Москве мы садимся в поезд, вагон идёт до Берлина, там его подцепляют к французскому поезду, во Франции пересаживаемся на поезд, идущий на нужный нам курорт Люболь, где нас уже встречают.

В реальности всё оказалось совсем не так. В Берлине надо было не просто пересесть на другой поезд, а сделать это совсем в другом месте. Сдать наш багаж в камеру хранения было невозможно, так как из-за угроз терроризма в Европе эти камеры были запрещены. Мне пришлось таскаться с нашим немалым багажом и сидеть много часов, ожидая поезд во Францию. Как вы понимаете, после инфарктов мне это было категорически запрещено. В общем, на курорт я прибыл в далеко не лучшем состоянии. Правда, там уже оказался истинный рай. Мы с Катенькой гуляли по берегу осеннего моря, наслаждались морским воздухом и были счастливы.

Но радость от пребывания во Франции омрачалась моим плохим самочувствием. По всем прикидкам мне с каждым днём должно было становиться всё лучше и лучше, а на деле всё было наоборот. Каждый шаг мне давался с огромным трудом, в груди всё ныло и сжималось. В какой-то момент я уже не мог этого терпеть. Я вдруг понял, что мои ощущения ничем не отличаются от тех, что я когда-то пережил на сцене в Прибалтике. Мы пошли в местную больничку, где врачи сразу поняли, что со мной происходит. Но больничка эта была маленькая, в ней не было кардиологического отделения. Местные медики вызвали машину скорой помощи, на которой меня отвезли в огромный отличный госпиталь в Нанте. Там не стали тянуть, и уже через несколько минут я оказался на операционном столе. Мне вынуждены были поставить ещё четыре стента, так как предыдущие, прибалтийские, закрылись, и у меня опять функционировал лишь один сосуд на те же 40 процентов. Ещё день промедления, и сегодня некому было бы писать эту книгу. И опять Некто меня спас. Мы ведь не зря уехали во Францию, предпочтя её санаторию в России. В той же ситуации на родине я вряд ли бы выжил. Российские врачи были уверены, что моё выздоровление идёт чётко по плану. Они просто не понимали, что происходит с моим сердцем. И тогда этот Некто отправил нас с Катенькой туда, где про это всё понимали. Французские врачи остались очень довольны качеством сделанной в Прибалтике операции, но были поражены массе профессиональных неточностей, допущенных потом уже в России, в период моей реабилитации. Ещё раз повторяю: я ни в чём не виню российских эскулапов. Это их беда, а не вина. И не только их, а большинства российского народа, не имеющего возможности пользоваться достижениями современной медицины. Впрочем, это уже совсем другая тема.

Катенька в очередной раз проявила свои недюжинные человеческие и администраторские способности. Во французской провинции люди не говорят по-английски, а мы не знали ни слова по-французски. Каким-то непонятным образом Катенька быстро познакомилась и сдружилась с милой женщиной, гражданкой Украины, работавшей в госпитале и ставшей нам не просто переводчицей, но добрым ангелом. Через неё мы смогли коммуницировать с местными врачами и иным медперсоналом, быстро поставившим меня на ноги. Они не только разрешили мне поехать в Париж погулять перед отъездом на родину, но и вернуться в Москву на самолёте, избежав утомительной дороги железнодорожным транспортом.

Меня вообще поражает принципиально иное отношение там к больному человеку. Если человек болен, его надо лечить, а не запрещать жить полноценной жизнью. Если его вылечили, то он уже не больной, и ему можно всё, что и любому здоровому человеку. Если вылечить его невозможно, надо создать ему нормальное качество жизни больного человека. Я не готов участвовать в спорах, чья система здравоохранения лучше — российская или западная. Я только вижу, что люди там живут дольше, находятся в лучшей физической форме, выглядят моложе, чем здесь. И знаю, что когда у нас человек заболевает, он ищет любую возможность воспользоваться медицинскими услугами в Германии, США, Израиле, Франции. Обратных примеров я не встречал. Говорю об этом без всякого злорадства, а с искренней болью.

Моя слепота

В Париже мы с Катенькой провели прекрасные дни. Гуляли по французской столице, сидели в маленьких кафешках, покупали что-то в маленьких магазинчиках. Катенька очень похудела, и вся одежда стала ей велика. Не могу понять, почему я не придавал этому факту никакого значения. Столь очевидный симптом — резкое похудение — обязан был меня насторожить. Ещё больше меня должно было испугать то, что Катенька, которая была страстной шмоточницей и заслуженной покупательницей республики, крайне неохотно в Париже покупала что-либо себе. Всем остальным — с огромным удовольствием. А себе как-то без особого желания, порой даже произнося нечто похожее на «мне это уже не понадобится». Я сердился, но серьёзного внимания на это не обращал. Скорее всего, опять был занят своими болячками и своим самочувствием. Понимаю (речь ведь идёт о ноябре 2008 года), что, вероятно, уже ничего нельзя было изменить. До Катенькиной кончины оставалось всего три месяца. Но ещё существовал хоть призрачный шанс побороться! Я сам его упустил.

Мы возвратились в Москву, и моя жизнь пошла привычным чередом. Я вернулся на сцену, опять начал активно заниматься со своими студентами. Как я уже рассказывал, первым спектаклем, сыгранным мной после полугодового перерыва, стал «Бумажный брак», опять же по Ганниной пьесе. В нём мой герой смертельно болен и в конце умирает. Те, кто видели меня в том спектакле, говорят, что это было, возможно, лучшее моё исполнение данной роли. Вероятно, пережив клиническую смерть, я подсознательно начал глубже понимать и ощущать обречённость своего персонажа.

Почувствовав, что способен выдерживать большие спектакли, я понемногу начал выезжать на гастроли. Долгие годы очень часто гастрольную жизнь со мной разделяла Катенька. Она была легка на подъём, любила ездить и не любила расставаться со мной. Я, конечно, радовался, когда Катенька была рядом. И той зимой, волнуясь за меня, она решила поехать со мной на гастроли в Киев. Мы приехали туда 25 декабря 2008 года на католическое Рождество. Я всё ещё не понимал, что происходит с Катенькой, хотя мы так и не смогли пойти погулять по любимому ею Киеву. Она сказала, что очень устала, и целый день пролежала в гостиничном номере. Но даже это не раскрыло мне глаза на приближающуюся трагедию! (Летом 2010 года мне вновь довелось посетить Киев с гастролями. По воле какого-то рока меня поселили в том же номере, где два с половиной года назад жили мы с Катенькой. Я спустился в ресторан пообедать и физически ощутил, как мы с ней сидели здесь, и Катенька, так любившая хорошо покушать, отказалась есть, а только сидела и курила. Почему я тогда ничего не понимал?!)

Последний в её жизни 2009-й Новый год мы справляли у Ганны Слуцки. Катенька почти ничего не ела, что, повторю, было для неё совсем нехарактерно, тем более что она очень любила Ганнину готовку. Почти всё время она пролежала на диване и при первой возможности предложила мне вернуться домой. Это было так не похоже на неё, она любила праздники, особенно Новый год. Я по-прежнему ничего не понимал, хотя, как я узнал гораздо позднее, Ника и ещё несколько наших близких уже были осведомлены о страшном Катенькином диагнозе. Но Катенька попросила дочь ничего мне не говорить. Она оберегала меня всеми доступными ей средствами, включая прямую ложь. По тем же гуманистическим соображениям ничего не говорилось и её родителям. Вся тяжесть решений и действий, включая сохранение тайны, пала на плечи Ники. Должен признаться, я и теперь не понимаю, как она справилась с этой непосильной ношей.

После Нового года мы поехали на несколько дней отдохнуть в подмосковный пансионат. Картина в точности повторила киевскую: Катенька с трудом доходила до завтрака, почти ничего не ела, а потом лежала в номере. За время пребывания в пансионате мы ни разу не вышли погулять на улицу. Она всё больше худела, но ни одной жалобы на боль я от неё не слышал. Каким же я был слепцом! Я даже тогда не понимал, что являюсь свидетелем и участником трагедии.

Попытки лечения

В середине января Катеньке стало совсем плохо. Тут даже такой непроходимый идиот, как я, понял, что необходимо срочное медицинское вмешательство. Я гнал от себя плохие мысли, уверенный, что главное — определить точный диагноз, а затем мы начнём лечение, и всё кончится хорошо. Однако ни один врач не мог назвать мне этот точный диагноз. Или не хотел? Понятно, что от меня многое скрывали, в основном по Катенькиной просьбе. Но до сих пор страшная мозаика того времени не складывается у меня в единую картину. Мы десятки раз с Ганной и Борей Слуцкими обсуждали практически по дням весь период после моего инфаркта и до Катенькиной кончины, но всё равно что-то не склеивается. Я владею всё бо́льшей информацией, но не могу понять, как на нас всех нашло полное затмение. Как мы, видя Катеньку практически ежедневно, не настояли на глобальном медицинском обследовании, не начали лечить её. Что мне только ни говорили врачи! И что это язва и ещё какие-то глупости, но ни разу страшное слово «рак» не было произнесено. Надежда то вспыхивала заново, то опять разбивалась о новую, ещё более страшную информацию. А Катенька с каждым днём слабела и слабела. Но и тогда я ещё не понимал, что всё стремительно приближается к трагическому концу. Да, собственно говоря, и дней этих оставалось предельно мало.

Во время одного из посещений очередного врача в вестибюле больницы мы встретились с Олегом Ивановичем Янковским. Благодаря жёлтой прессе его диагноз уже был известен широкой общественности. Выглядел он очень плохо. Катенька после приёма у врача была чем-то недовольна и капризничала, как ребёнок. Я пытался её увещевать, объяснял, что не надо раскисать, вот Олег смертельно болен, но держится, а ты капризничаешь по пустякам. Как я мог такое произнести?! Ведь ей уже было ничем не лучше, чем ему. И она ушла из жизни на несколько месяцев раньше Олега Ивановича.

Катенька совсем исхудала, очень ослабела и не могла справляться даже с совершенно элементарными вещами. Однажды я переодевал её, она взглянула на меня грустно-грустно и сказала: «Не смотри на меня, я стала очень некрасивая». Как я могу ей теперь доказать, что для меня она и сейчас является самой красивой на свете?

Наконец, Катеньку положили в больницу. Появилась хоть какая-то надежда, что её начнут лечить. Повторяю, я по-прежнему не понимал, что положение совершенно безнадёжно. Хотя, конечно, говорить о безнадёжности можно только зная, что потом произошло. Но скорее всего, к тому моменту всё уже так и было. Катенька стала совсем плохо дышать. Врачи сказали, что у неё в легких образуется жидкость, которую необходимо откачать. Процедуру проделали крайне неудачно, ей проткнули лёгкое, Катенька потеряла сознание. И оно к ней уже не вернулось. Её перевели в реанимацию, куда нас не пускали. Я никак не могу взять в толк, почему так устроено в наших больницах, что родным не дают побыть со своими больными? Тем более — с умирающими? Почему им нельзя провести с близкими последние часы!? Я объездил весь мир и доподлинно знаю: чем лучше налажена медицина в стране, чем больший спектр медицинских услуг получают граждане, чем дольше продолжительность и выше качество их жизни, тем больше дают больным общаться с семьёй и друзьями. Ведь медицина должна лечить не только тело, но и душу. И зачастую эта её функция даже важнее, в этом у неё (медицины) почти всегда существует шанс преуспеть. Как правило, последняя близость, последнее сочувствие, последняя возможность что-то сказать друг другу необходимы и уходящим, а ещё больше — остающимся. Но, боюсь, это не единственная и даже не главная проблема российского здравоохранения. Многие смогут рассказать тут гораздо больше и лучше меня. И я не собираюсь искать правых или виноватых, я только рассказываю об огромном несчастье, случившемся со мной. Ведь Катенька была для меня всем и, как вскоре мне пришлось убедиться, не только для меня.

Смерть

Катенька скончалась 15 февраля 2009 года. Тот февраль не был особенно студен, но очень уж сер и снежен. Низкие облака не давали выглянуть зимнему солнцу ни на минуту, и почти все дни «мело, мело по всей земле во все пределы». В такую погоду предстояло хоронить Катеньку. Но сначала мне надо было исполнить самую трудную, самую страшную миссию в жизни: оповестить о трагедии Катенькиных родителей.

До сих пор не понимаю, зачем я взвалил на себя эту тяжесть. Лучше бы им сказал о случившейся беде кто-нибудь другой. Я и теперь, когда подхожу к их дому у метро «Аэропорт», испытываю те же чувства, что и в тот ужасный зимний день. Хотя отдаю себе отчёт, что это обычная слабость. Кто рассказал, как рассказал — всё это столь вторично по отношению к подлинной трагедии Катенькиного ухода! И рядом со мной опять оказался Саша Феклистов. Он прекрасно понимал моё состояние, не оставил меня один на один с необходимостью сообщить о случившемся родителям Катеньки и пошёл к ним вместе со мной.

Дни между Катенькиной кончиной и похоронами прошли в каком-то чаду. Друзья, мои бывшие ученики, артисты театра Саунддрама, где продюсерствует дочка Ника, не оставляли меня ни на минуту. Прилетели из Израиля попрощаться с Катенькой Ганна с Борей. Народ всё шёл, шёл и шёл, и я понимал, что дело тут не в сочувствии ко мне или Нике, не в желании просто выразить соболезнование — это было их подлинное горе.

Я даже близко не предполагал, сколько людей любили мою Катеньку. Осознал я это уже на похоронах. Необходимо было решать массу организационных проблем, к которым я, естественно, совсем не был готов. Всё было сделано без меня дочерью, друзьями, Театром Образцова, где Катенька проработала больше тридцати лет. Михаил Ефимович Швыдкой пробил место захоронения на Миусском кладбище, где когда-то была похоронена Катенькина бабушка Софа. Оно в получасе ходьбы от нашего дома. Я не вожу машину и по понятным причинам не слишком люблю пользоваться общественным транспортом, а с моей загрузкой при московских пробках на любое дальнее кладбище смог бы попадать крайне редко. И этого я бы уж точно не пережил. А так я спокойно могу несколько раз в неделю приходить пешком к моей Катеньке, разговаривать с ней, советоваться, делиться радостями и горестями. В общем так, как было всегда, все наши три десятка лет совместной жизни. Мне это помогает.

А вот Никуся не может ходить на кладбище так часто. Самый родной мой человек, а переживает всё иначе. Она человек гораздо более закрытый, чем я. Как это понять, кто поможет в этом разобраться? И что в жизни существует более важное, чем это понимание? И если мы не можем до конца понять самых близких людей, свою плоть и кровь, то как нам разобраться в других, незнакомых, да ещё и говорящих на непонятных нам языках, обладающих принципиально иным миропониманием и чуждым нам жизненным опытом? А ведь необходимо их не только понять, но и найти способ достойного сосуществования с ними на едином географическом пространстве. А нам, артистам, ещё и попытаться рассказать им нечто такое, чтобы они поверили и в нас, и в наши ценности…

Но я отвлёкся…

Похороны

Прощание и гражданская панихида по Катеньке проходили в Театре Образцова. Гроб был установлен на сцене. На всю процедуру было отведено несколько часов, дабы успеть коротким зимним днём провести и обряд похорон. Я был уверен, что соберутся несколько десятков человек — наших друзей и сотрудников театра, тем более что с утра опять была метель, холод и общая февральская метеорологическая гадость. Мы, Катенькины родные, сидели там же, на сцене, чуть сбоку от гроба. Мне потом говорили, что болезнь очень изменила Катенькино лицо, на котором проявились признаки страдания. Я всего этого не видел, для меня она оставалась такой же прекрасной, как и всегда.

С самого начала меня поразило количество народа, пришедшего попрощаться с Катенькой. Очередь выстроилась от самого гардероба на первом этаже до зала, находящегося на втором. Люди медленно проходили по сцене, а до меня столь же медленно стало доходить, личностью какого масштаба была Катенька. Ведь она не была актрисой, общественным деятелем, человеком публичным, чьи похороны порой собирают множество людей, никогда в жизни не встречавшихся с покойным, да и просто зевак. На этом прощании не было телекамер и начальников, перед которыми кому-то надо вовремя показаться. Сотни, может быть, тысячи человек, пришедших проститься с моей женой, сделали это по велению сердца. У них, как и у меня, случилось большое горе, которое они пришли разделить с людьми близкой группы крови, поддержать нас.

Люди всё шли, а уже надо было переходить к гражданской панихиде, потому что на кладбище не могли ждать — московский зимний день короток. Панихиду я помню смутно. Всё, что там говорилось, произносилось вполне искренне, но почему это относилось к моей Катеньке? Мой мозг отказывался это понимать. Только врезались в память слова Михаила Ефимовича Швыдкого, открывавшего панихиду: «Прости, Катенька, не уберегли…».

А потом произошло маленькое чудо. Иного слова я не могу подобрать. Я человек, не склонный к мистическому миропониманию, но некоторые события иначе, чем чудом, объяснить не способен. Когда люди вышли из театра, чтобы направиться на кладбище, светило яркое солнце. Было морозно, но абсолютно ясно. Прозрачный зимний воздух как будто звенел, снега не было. Повторяю, это было впервые за несколько недель. Казалось, что небеса сжалились над людьми, которые собирались ближайшие часы провести на улице. А возможно, они, небеса, таким образом принимали к себе Катеньку. Радовались, что идёт хороший человек, и устроили ей приятную встречу.

На кладбище народу тоже было очень много, хотя и меньше, чем в театре. Старое Миусское кладбище, притулившееся на Третьем транспортном кольце среди домов, с Храмом Веры, Надежды, Любви и матери их Софьи посередине, даже летом больше напоминает сельское кладбище, чем нынешние комбинаты смерти. Зимой же узкие дорожки вовсе походили на лесные тропинки. Поэтому прощание, когда люди шли мимо гроба у могилы, длилось долго. Всё это время солнце продолжало ярко светить, а над могилой, что первой заметила Вера Глаголева и показала другим, летала кристально белая голубка, даже скорей горлица. Откуда среди московской зимы возникло это небесное создание? Почему я никогда не видел её после похорон? Как вообще голубь может столько времени находиться в морозном воздухе, почти не двигаясь и не садясь, чтобы отдохнуть? У меня нет ответов на такие вопросы. Но, ведь это — не плод моего больного воображения, не галлюцинация. Это видели десятки людей.

И если это не чудо, не некий знак, который лично я не способен разгадать, то что же это?

Поминки

После похорон мы вернулись в Театр Образцова, который организовал поминки. Все говорили о Катеньке какие-то замечательные слова. Я же окончательно понял вот что. Существовало расхожее мнение, что я звезда, успешный, популярный, востребованный. Однако с моей профессией иначе и быть не может: либо ты звезда, либо тебя просто не существует. Третьего не дано. Понятно, что живут и творят талантливые артисты, не раскрученные для широкой публики. Я не хочу их обидеть. Но для массового зрителя существуют только успешные, узнаваемые, знаменитые. Это издержки нашего ремесла. Но оказалось, что подлинной звездой была моя Катенька, раз так много людей, с которыми она пересекалась по жизни, ощутили боль этой утраты. Какому же огромному числу людей она пришла на помощь, утешила, поддержала, решила их проблемы! Всё происходило рядом со мной, а я не придавал этой части её жизни того значения, которого она заслуживала. Каким же я был слепцом! Прожить жизнь с особенным, штучным человеком, а видеть в ней лишь замечательную жену и мать моей дочки! Непостижимо! Как мы мало размышляем о мире, как плохо знаем даже самых близких нам людей. Всё куда-то спешим, занятые самими собой, своими, порой смешными проблемами, тешим собственное самолюбие и непомерное эго. Как поздно приходит понимание, что совсем не тем и не тогда стоило заниматься в жизни, что важнейшие её этапы пропущены в мирской суете.

Из многих прекрасных слов, сказанных о Катеньке на поминках (а говорили их в основном люди, знавшие её всю жизнь), я особенно запомнил два выступления.

Конечно, они были о Катеньке, но в не меньшей степени и обо мне. Возможно, они поразили меня своей неожиданностью, может быть — точностью формулировок, но как-то я с ними живу до сих пор.

Первая мысль принадлежала моему большому другу, многолетнему и многократному партнёру по сцене Саше Феклистову. Сводилась она к тому, что долгие годы наша большая компания дружила с Катенькой и Валерой. Каково дружить с одним Валерой, они не знают, и этому ещё необходимо научиться. Эта, казалось бы, простая, но более чем актуальная мысль поразила меня. Действительно, все нити нашего человеческого общения всегда были в Катенькиных руках. Эта она никогда не забывала ничего, что хоть как-то касалось людей, с которыми мы пересекались в жизни. Это она всегда держала в голове все проблемы не только наших друзей, но и их детей и родителей, знакомых друзей и прочее, и прочее, и прочее. Она вечно доставала каких-то врачей, педагогов, сиделок, устраивала незнакомых людей в больницы, школы, кому-то находила рабочих для ремонта, а кому-то зал для празднования юбилея. В общем занималась той социальной помощью, которой нас лишило государство. До сих пор, если мне нужно узнать чей-либо телефон, уточнить день рождения, получить любую другую информацию о знакомых людях, я достаю Катенькину записную книжку. И пока ни разу не было, чтобы я не нашёл того, что искал. Вот почему мне очень легко было быть приличным человеком, имея за спиной жену, исполнявшую большинство моих обязательств перед нашими близкими.

Другой вывод, сделанный мной из Сашиных слов, сводился к тому, что близкие нам люди воспринимали нас с Катенькой единым целым. Это может показаться странным, но меня такая их позиция вполне устраивает, даже радует. Катенька была столь потрясающей личностью именно в человеческом плане, что быть с ней единым целым мне представляется огромной честью и счастьем. Приятно побывать в лучах чужой славы, воспользоваться чужими усилиями, особенно — любимой жены.

Второе выступление, поразившее меня, принадлежало ещё одному моему другу Борису Слуцкому. Его мысль была даже парадоксальней Сашиной, но столь же точной. Суть её состояла в том, что Катенька от природы была гениальным администратором. В 90-е годы, когда многое создавалось заново, а людей, умевших что-то делать, не хватало, её часто приглашали возглавить нечто, поруководить чем-то, связать кого-то с кем-то. После некоторого размышления она под разными предлогами отказывалась от лестных предложений, оставаясь служить в своём театре. Боря признался, что много лет он не мог понять Катенькиной позиции. Ведь тогда я ещё не был ни профессором, ни народным артистом, и материальное положение нашей семьи было далеким от благополучия. В своём же театре Катенька получала сущие гроши. И Боря высказал предположение, что ему удалось осмыслить, почему она тогда не соглашалась ни на что. Катенька осознавала ограниченность своих сил и времени, дарованного ей. У неё в жизни было два «проекта», которым она отдавала всю себя без остатка, и не могла себе позволить отвлекаться на что-либо постороннее. По мнению Бори, оба «проекта» ей удались блестяще. Один из них назывался «Валерий Гаркалин», второй — «Ника Гаркалина».

Я был ошарашен. Ничего себе, мой любимый друг называет меня прилюдно «проектом», да ещё на поминках по моей жене. Но по зрелому размышлению я с ним согласился. Действительно, Катенька отдала нам с Никусей всю свою жизнь. В том, что мы стали такими, нашли себя, состоялись — её стопроцентная заслуга. Я даже представить не могу, где бы я сейчас был, кабы не Катенька. Вероятней всего, меня вообще бы уже давно не было. Все мои успехи созданы её стараниями, выпестованы и взлелеяны ею! Я уж не говорю про Нику, которая её дочка до мозга костей. Катенька не только вложила всё своё время и силы в её воспитание, что естественно и нормально для матери, но и оставалась её ближайшей подругой до самого своего смертного часа. Любая новая служба, новое назначение потребовали бы от неё дополнительных сил и времени, которые она была бы вынуждена забирать у нас с дочкой. Я уже не говорю о сотнях людей, с которыми она дружила и которым помогала как бы походя. В таких случаях Катенька не размышляла, а немедленно кидалась помогать. Здесь её организаторский талант проявлялся в полной мере, а удовлетворение от возможности принести кому-то пользу, облегчить жизнь компенсировало все возникающие неудобства.

Да, она не позволила себе шагнуть вверх по карьерной лестнице в ущерб нам, Нике и мне. Хотя, уверен, её бы там ждал несомненный успех. Она действительно обладала всеми качествами, чтобы стать сверхэффективным менеджером. А я живу теперь с мыслью, что я — Катенькин «проект» и должен быть достоин этого высоко звания…

Люди говорили и говорили о Катеньке, и мне всё яснее становилось, кого я потерял. Не могу сказать, что я не знал этого раньше, но в столь концентрированном и, главное, вербальном виде не мог себе представить. И что удивительно: десятки людей считали, что именно они являются самыми близкими людьми для Катеньки. Каким же надо было обладать сердцем, чтобы люди за долгие годы не усомнились в этом, не приревновали её к кому-то, не посчитали себя уязвлённым из-за её повышенного внимания к другим!

После поминок в театре самые близкие пошли к нам домой. Там всё продолжилось. Я по-прежнему не мог прийти в себя и осознать произошедшую трагедию. Всё время казалось, что Катенька разыгрывает нас, что она сейчас войдёт в дверь к своим любимым друзьям, которых десятилетиями принимала в этом доме. И только мрачное, атеистическое воспитание возвращало к реальности: всё в прошлом. Она ушла, ты её больше никогда не увидишь. Учись жить самостоятельно.

Надо заметить, что этому способствовала и погода, которая тоже намекнула, что чудо закончилось. Опять поднялась мерзкая, пронизывающая метель, продолжавшаяся ещё несколько суток. И солнце в эти дни не появлялось. Природные силы сами уже попрощались с Катенькой, и нам дали на это несколько часов. Дальнейшее же послабление в их планы не входило. Что ж, я был благодарен силам небесным за их царский подарок, за несколько солнечных часов. Ведь этого могло и не быть.

Жизнь без Катеньки

Когда закончились все горестные мероприятия, в моей жизни наступила полная пустота. Я совсем не понимал, зачем жить. То есть я выполнял все свои ежедневные и профессиональные обязанности. Играл спектакли, снимался, преподавал студентам, ставил с ними спектакли, но всё это походило лишь на имитацию жизни. Без основного стержня, без неких высших смыслов а, главное, без объекта всех моих жизненных усилий, устремлений — моей Катеньки. Надо было реально учиться жить заново, находить, чем занять дни, когда не было репетиций, спектаклей, съёмок либо работы со студентами. Это оказалось крайне сложным, почти невыполнимым делом. Я и сегодня не могу утверждать, что целиком и полностью справился с ним.

Говорят, что время лечит. Не знаю, не уверен. По крайней мере мой опыт указывает на обратное. Возможно, для кого-то это и так, но теперь я доподлинно знаю, что не для всех и не всегда. Близкого человека всё равно нет рядом, и его отсутствие ощущается мной постоянно, порой даже острее, чем в начале. Пока мне не удаётся примириться с этим. Не исключено, что и не удастся никогда.

И снова ГИТИС

Если бы эта книга была напечатана сразу после написания, думаю, она бы приблизительно на этом и закончилась. Но издание затянулось, а жизнь продолжалась. И оказалось, что кроме тупой боли от ухода любимого человека, возможны другие чувства и ощущения. Но обо всём по порядку.

Итак, я продолжал сниматься в кино, играть старые и выпускать новые спектакли, учить новых студентов. Но происходило это всё как бы в полусне. Нет, я не назвал бы это имитацией деятельности либо жизнью в полноги. Я всё старался делать по максимуму, дабы не было поводов обвинить себя в профессиональной халтуре, нечестности, прочих грехах. Особенно это касалось студентов. Ведь случившаяся со мной трагедия не должна была отразиться на них. Постепенно именно их воспитание стало главным делом моей новой жизни — их взросление, овладение азами профессии, человеческое становление. Радость от успехов ребят, как и переживания от их неудач, из-за которых рождалось ощущение, что я чего-то не доделал, чему-то не доучил безусловно оказались сильными и яркими чувствами.

Очень помог моей увлечённости театральной педагогикой долго и штучно складывавшийся состав коллег и «начальников». Многолетний декан факультета эстрады, замечательный педагог Анна Фёдоровна Одинокова, с которой я был знаком ещё со своих студенческих лет, когда Аня была совсем юной ассистенткой кафедры, и заведующий кафедрой эстрады Михаил Борисович Борисов, выходец из Щукинского училища и соответственно вахтанговской школы, смогли как-то так изменить атмосферу на нашем факультете, что работа и даже пребывание там стали в радость. Борисов, что важно, сам прекрасный действующий режиссёр и актёр, привёл с собой молодых ребят, своих учеников, Олега Николаевича Пышненко и Алексея Витальевича Курганова. Ещё одним педагогом по мастерству актёра, а заодно и куратором курса (что, поверьте, отнюдь не простая работёнка), стал Николай Александрович Рытенко, выпускник нашего РУТИ. Ребята привнесли в преподавание юношеский задор вкупе с профессионализмом и прекрасным вкусом. А длительный и предельно скрупулёзный отбор педагогов всех сопутствующих дисциплин, много лет проводимый Аней Одиноковой (она ко всему преподавала у меня в мастерской с моего первого набора), создал уникальный педагогический коллектив. В нём исповедуется два основных принципа.

Первый: не важно, что преподаёт педагог — сценическую речь, сценический танец, сценическое движение, ритмику и прочие сопутствующие мастерству дисциплины, всё равно он является преподавателем мастерства актёра. Только делает это своим, доступным ему специфическим способом.

И второй, не менее важный принцип: педагог не имеет права самоутверждаться на детях. Цель у него единственная и неповторимая — выявить и развить у студентов их творческую индивидуальность, закрепить навыки, которые помогут ребятам в их дальнейшем творчестве. Как режиссёр должен «умереть в актёре», так и педагог обязан «умереть в студенте». Иначе вся его деятельность бессмысленна и даже вредна.

Я всегда был уверен, что это единственно возможный метод работы с начинающими артистами. Должен признать, что успехи в обучении и воспитании ребят связаны не только с педагогами непосредственно по мастерству. Ряд блестящих преподавателей смежных дисциплин внесли свою неоценимую лепту в созревание молодых актёров. Хочу извиниться, что не перечисляю всех педагогов, но перед некоторыми снимаю шляпу.

Это мой бессменный музыкальный руководитель курса с ещё первой очной мастерской Григорий Львович Ауэрбах. Его огромный талант, увлечённость детьми и своим делом творят чудеса. Из раза в раз непоющие дети становятся прекрасно поющими артистами, а его экзамены по ансамблевому пению вырастают в самобытные дипломные спектакли. Да и мне, и моим студентам повезло с музыкальным руководителем.

У меня долго не складывался роман с кафедрой речи. Но в этой же мастерской Сюзанна Павловна Серова и Ольга Ивановна Матушкина явили мне не только высочайший профессионализм, но и безупречный вкус, который они прививали студентам. Не секрет, что большинство молодых людей сегодня не слишком много читает, не шибко интересуется иными видами искусства. Занятия по сценической речи стали в полном смысле культурологической лабораторией, столь необходимой будущим артистам в их профессиональном становлении.

Современный актёр, по моему глубокому убеждению, должен уметь на сцене делать всё. А так как мы готовим ребят для мюзиклов, то они должны хорошо двигаться, к тому же под музыку. Ужасен вид совсем ещё молодых людей, принятых в РУТИ в первые месяцы первого курса. Но вот они попадают в железные руки Марины Владимировны Волчевской, педагога по танцам. И опять же начинается маленькое чудо. С каждым новым семестром мы видим стремительное преображение юных неумёх в пластичных, музыкальных, прекрасно двигающихся артистов. Каким образом этого добивается педагог, известно только ему и Всевышнему. Но добивается.

А не так давно из того же Щукинского училища Борисов привёл к нам Елену Юрьевну Дружникову, преподавателя ритмики. Надо ли говорить, что ритм — основа современного спектакля? Хотя, честно сказать, я не очень понимал, что это за предмет — ритмика. Теперь не только понимаю, но являюсь страстным пропагандистом деятельности Лены Дружниковой.

Основу же всего цикла движений закладывает Олег Волынцев. На ребят после его занятий страшно смотреть, но в результате, если к нашим спектаклям и бывают те или иные претензии, никто никогда не сказал, что мои студенты плохо двигаются.

Благодарен я и педагогам по вокалу, которых много, и только это не даёт возможности отметить работу каждого из них. Хотя они того стоят!

И ещё я хочу повторить: главное, что педагогический коллектив никогда не ставит своё эго впереди интересов студентов. Именно это и даёт результат.

К сожалению, поиск единомышленников занял слишком много времени. В моих предыдущих мастерских встречались педагоги с совсем иными устремлениями, нанесшие, на мой взгляд, непоправимый вред ученикам. Конечно, в этом есть и моя вина. Значит, вовремя не распознал, не заметил, не выявил в педагоге чуждый подход к преподаванию. Не нашёл людей одной со мной крови. Это не значит, что в предыдущих наборах со мной не работали прекрасные педагоги. Юрий Нифонтов, Борис Рабей, Вера Харыбина, та же Аня Одинокова — были моими помощниками и единомышленниками.

Конечно, люди имеют право иначе, по-своему смотреть на искусство, на процесс обучения, воспитания. Ради бога! Пусть набирают собственный курс, свою мастерскую и там делают то, что считают правильным. Воспитают прекрасных актёров — буду только рад. Их, настоящих артистов, никогда не бывает много, всегда не хватает. Но, честно говоря, не слишком верю в успех бывших коллег. В дуэте студент-педагог главным всегда должен быть первый, иначе все усилия напрасны. Мой нынешний состав педагогов укомплектован почти идеально.

И всё же… Несмотря на увлечённость и определённые успехи на педагогической ниве, моя жизнь как-то потускнела, поблекла. Уверен, что человек может свернуть горы только для кого-то. Единственно настоящая любовь является мощнейшим катализатором его деятельности, успехов, устремлений. Всё остальное от лукавого.

Мои дети

Итак, моё существование продолжалось, и в нём начали происходить не только приятные, но и по-настоящему трогающие меня вещи. Доченька Ника вышла замуж за, как это теперь принято в нашей семье, артиста Павла Акимкина. Их роман начал развиваться в самый тяжёлый для нас период, во время болезни Катеньки. И Паша оказался незаменим. Он мужественно взвалил на себя ношу ответственности за нас всех, возможно, не до конца адекватных в те дни и недели. После Катенькиных похорон Никуся с Пашей не оставили меня одного, переселились на Маяковскую, хотя наша квартира не была особенно приспособленной для совместного проживания. У Ники есть своё жильё, поэтому переезд ко мне и сопутствующие этому неудобства я воспринимал как акт сострадания и заботы обо мне. Ну ладно, Никонька — наша дочка, от неё я ничего другого не ожидал, а подобное поведение Паши безусловно говорит о его порядочности и прочих замечательных человеческих качествах. В этом я смог убедиться и в дальнейшем. Если бы не они, не знаю, как бы я пережил тот проклятый период.

Между тем интенсивность моей профессиональной деятельности практически не снижалась, хотя я всё чаще и чаще стал отказываться от разнообразных предложений. Тому много причин, но основной оказалось очень низкое качество предлагаемой мне драматургии. Чем больше времени я выхожу на сцену и снимаюсь в кино, тем больше убеждаюсь, что без мощной литературной основы любая затея, особенно театральная, совершенно бессмысленна. Все режиссёрские изыски, все актёрские попытки спасти ситуацию каким-то сверхусилием обречены на неудачу. Причём мне довелось отказывать даже очень хорошим режиссёрам, с которыми я с удовольствием бы поработал, предложи они достойную пьесу. Но как-то не срослось. Порой отказывался, потому что подобные роли я уже много раз играл, а повторяться мне давно не интересно. Но, слава богу, в мировой литературе и драматургии имеется достаточно произведений, в которых я ещё не сыграл, и поучаствовать в создании спектаклей по ним — подлинная радость для меня. Да и сегодня драматурги не перевелись окончательно и периодически попадаются прекрасные современные пьесы. Впрочем, и великая проза, адаптированная для сцены, вполне подходит текущему моменту. Поэтому в эти три года я в основном играл классику, преимущественно русскую. Понятно, что, как обычно, это не были равнозначные работы. К каким-то я относился с большей нежностью, к чему-то гораздо спокойней. У меня были на то вполне объяснимые основания.

Один из спектаклей с необычным названием «Катя, Соня, Поля, Галя, Оля, Вера, Таня» по рассказам Ивана Алексеевича Бунина из цикла «Тёмные аллеи» поставил мой друг Дима Крымов в рамках своей лаборатории в совместной работе Центра Мейерхольда и Школы драматического искусства Анатолия Васильева… Я не работал с ним восемь лет, со времени «Гамлета», но всегда с искренним интересом и радостью следил за тем, что он делал. Дима вырос в грандиозного режиссёра, раздвигающего пространство сценического искусства. Как жаль, что из-за скромности и природной интеллигентности он так поздно взялся за режиссуру. С другой стороны, как много бы потеряла живопись, кабы Дима не занялся ею. Хотя кто знает, что значит вовремя? Мы можем анализировать только то, что произошло, а про неслучившееся и говорить бессмысленно.

Для меня крайне важно, что в Диминой лаборатории работают многие мои любимые воспитанники, которые оказались моими партнёрами в новом спектакле. Это выпускники разных моих курсов — Анечка Синякина, окончившая ещё мою первую заочную мастерскую, Серёжа Мелконян, Максим Маминов, Миша Уманец — из первой очной мастерской, Вадим Дубровин — из последнего выпуска. Естественно, я не мог ударить перед ними в грязь лицом. На мне лежала, можно сказать, двойная ответственность. Я должен был сам сыграть по высшему разряду и помочь своим ученикам в работе над их ролями. Надеюсь, мне удалось справиться с обеими задачами.

На мой вкус, спектакль получился. Я всегда играю его с радостью, а заодно и горжусь своими выпускниками. Классным ребятам я в меру своих сил помог приобщиться к искусству. Мне за них не бывает стыдно, а это дорогого стоит. Значит, не зря учил, не зря прививал своё понимание места человека на сцене, свою веру, а с ней, как водится, надежду и любовь. Ведь участие в спектаклях Димы Крымова — это не «про» и не «за» деньги. Это про жизнь духа, попытка разобраться в себе, в стране, в эпохе, про нечто главное в человеческом существовании. И то, что мои ученики предпочитают работу в лаборатории у Димы, а не большие заработки в сериалах, для меня настоящая педагогическая победа. Хотя, возможно, я себе льщу, и они родились такими чистыми и честными, а мне с ними просто повезло. При этом они остаются актёрами вполне современной формации. Играют в мюзиклах, снимаются. Главное, у них существует твёрдый порядок приоритетов, что не может не радовать.

Ещё работаю

К моему обычному в таких случаях удовольствию, я ввёлся в спектакль под названием «Вид на море со шкафа», где моей партнёршей в очередной раз стала Таня Васильева. Она играет там девочку-подростка.

Играет, как всегда, достоверно, точно и обаятельно. И в этом нет цели поразить зрителя трюком, мол, взрослая женщина в роли ребёнка, тем более что это не роль для травести, а именно прекрасная роль девочки. Для искусства не имеет никакого значения возраст исполнителя, ежели роль получилась убедительной. И чем современная девочка хуже Джульетты? Глупее, менее информирована, не способна чувствовать? А если так, то почему это произошло? Как мы дошли до жизни такой? Почему позволили нашим детям через сотни лет развития цивилизации быть хуже, слабее, глупее, чем их далёкие предки, описанные великими драматургами? Да и сами мы многого ли стоим, ведь сначала мы себе позволили быть такими? И когда, наконец, отдадим себе отчёт в том, что дети — это такие же люди (на мой вкус, так даже лучше), только прожившие чуть меньше. Отчего и лучше, и не столь грешны.

Пьесу эту я читал очень давно, ещё в 80-х годах прошлого века. Её написала Ганна Слуцки в соавторстве с Валентином Горловым. Как вы уже могли понять, я люблю играть в Ганниных пьесах. И не потому, что мы дружим, а потому что всегда есть что играть, всегда присутствуют яркие характеры и острые проблемы.

Ещё три спектакля я выпустил в антрепризе, все по русской классической драматургии: «Шутку» по водевилям Антона Павловича Чехова «Предложение», «О вреде табака», «Юбилей». Поставил его Александр Васютинский в рамках театральной кампании «Арт-салон». Не скажу, что этот спектакль оказался моей особой актёрской удачей.

Два же других спектакля по Александру Николаевичу Островскому мне более дороги. Один из них по пьесе «Правда хорошо, а счастье — лучше», в нашем варианте названный «Наливные яблоки», поставлен Романом Мадяновым. Это новая редакция классического спектакля Андрея Александровича Гончарова, в котором Роман играл ещё студентом. Мадянов, да и все мы, участники, очень серьёзно отнеслись к постановке.

Приятно было ощущать незримое присутствие большого режиссёра, когда-то создавшего это сценическое действо. Как же любили настоящие режиссёры прошлого свою профессию! Сколько сил, фантазии, таланта вкладывали они в любую свою постановку. Какие потрясающие возможности даёт классическая драматургия для реализации режиссёрских замыслов и актёрского существования.

Спектакль «Наливные яблоки» осуществила продюсерская кампания «Аметист». Моими партнёрами вместе с самим Романом Мадяновым стали прекрасные артисты Театра Маяковского. В очередной раз сцена свела нас с Ольгой Прокофьевой, чему я, как всегда, был очень рад.

Вторым спектаклем стал «Лес» по одноимённой пьесе. Поставил его Роман Самгин в театральном агентстве «Арт-Партнёр XXI». Главную женскую роль играет Мария Аронова, выдающаяся театральная актриса уже нового, не нашего поколения. Работать и в этом спектакле мне очень нравится. Ничего не скажешь, гениальным человеком был Александр Николаевич Островский. Да и пьеса эта размышляет о театре, о котором я не устаю думать многие десятилетия.

Уверен, что эти работы важны в продолжающемся год за годом споре о репертуаре антреприз и государственных театров. Все три спектакля густо населены персонажами. Ко всем сделаны прекрасные декорации. И всё это работа частных антреприз. Никакой облегчённости в подходе к литературному материалу и его воплощению на сцене. Для постановки приглашаются серьёзные режиссёры, очень хорошие и совсем недешёвые артисты, художники. А в репертуарных театрах мы нередко видим совсем иную картину. Поэтому споры о «форме собственности» давно пора прекратить. Говорить надо о театральном искусстве: оно либо есть, либо его нет. И не имеет никакого значения, кто даёт средства на постановку.

Дмитрий Крымов и Шекспир — новая встреча

Дмитрий Крымов позвал меня в свою новую затею по мотивам пьесы Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь», которой он дал название другой шекспировской пьесы «Как вам это понравится». Я практически сразу согласился, так как работа с Димой опять сулила мне встречу с моими любимыми учениками. Не говоря уже о безудержной фантазии самого постановщика, который не прекращает меня удивлять расширением театрального пространства и сценических возможностей, углублением самого понятия — Театр.

В этой работе Крымов превзошёл себя, возвращая театр к его истокам, площадному и одновременно утончённому действу. В качестве второго подарка Дима предоставил мне возможность встретиться на сцене с Лией Маджидовной Ахеджаковой. До официальной московской премьеры мы сыграли спектакль только для приглашённых и отправились с ним на Шекспировский фестиваль в Англию и Шотландию. Мне впервые в жизни довелось в течение целого месяца играть спектакли перед реально иностранной публикой. Все прочие зарубежные гастроли, не считая фестивалей, проходили перед бывшими соотечественниками, для которых мы, артисты, оставались значимыми фигурами, а фактор русского языка, на котором играли, становился решающим. На этот раз — никаких соотечественников, реальные подданные Её Величества. И произносимый нами текст шёл в переводе на английский язык бегущей строкой, как это ныне принято. Наши имена ничего не говорили зрителям, и их восприятие спектакля ничем не было окрашено, но и ничем не омрачено.

Гастролировали мы сначала на родине Шекспира в Стратфорде-на-Эйвоне. Дорога из гостиницы, где нас поселили, в театр пролегала через кладбище, на котором похоронен великий бард. Мы часто подходили к его могиле, то ли с благодарностью, что Шекспир на столетия трудоустроил артистов своим творчеством, то ли с обещанием честно служить нашей с ним общей профессии. Осознание, что мы с гением — коллеги, создавало особую атмосферу нашего пребывания на родине драматурга. Но особый успех сопутствовал спектаклю Дмитрия Крымова на крупнейшем в мире театральном Эдинбургском фестивале.

Столица Шотландии приняла нас как триумфаторов, что, не буду лукавить, было очень приятно и возвысило нас в собственных глазах. Радость зрительского восприятия, соответствие его авторскому замыслу не могли не потрясать. Когда на утро после первого спектакля мы с Лией Ахеджаковой спустились на завтрак, все присутствующие встали и захлопали нам. Всё-таки в нашей профессии присутствуют особые моменты, когда ты понимаешь, что твои жизненные усилия не пропали даром. Уже осенью, когда состоялась московская премьера, которая также имела успех, хотя и далеко не британский, я много размышлял над этим феноменом. И, к сожалению, пришёл к неутешительному выводу. В дореволюционной России, а затем в Советском Союзе в первые два десятилетия его существования творили великие театральные режиссёры. Не стану перечислять их имена, они широко известны. Всё новое, что происходит с мировым театром до сих пор, в той либо иной степени является продолжением эстетических и профессиональных исканий российских и советских гениев. В СССР же различными путями избавились не только от самих гениев, но, что страшнее, от их театральных поисков. Конечно, и потом рождались и творили отличные и выдающиеся режиссёры, но это были одиночки, вся творческая жизнь которых была преодолением бюрократических и прочих препон. Да и та драматургия, которую они вынуждены были ставить, крайне редко вдохновляла на взятие новых высот. Позднесоветские режиссёры не только не создали школ, хотя по своим дарованиям безусловно могли бы, но и не воспитали зрителей, способных адекватно воспринимать современный театр. Россия в этом смысле отстаёт от театрального мира на десятилетия.

Как генералы всегда готовятся к уже прошедшей войне, так и наши актёрские школы готовят артистов в театральной эстетике давно минувших дней. А на этом воспитывается зритель, зачастую не способный принять современную театральную условность. И тут не вина зрителя, а его беда. Публика недополучает эстетического удовольствия от новых театральных веяний и при этом подсознательно не желает смотреть спектакли, пропахшие нафталином. В итоге люди отворачиваются от театра, теряется контакт. Разрыв превращается в пропасть.

Внук

Главное же событие, о котором я мог только мечтать, случилось 29 марта 2012 года в Москве. Никуся с Пашей родили первенца Тимофея, моего внука. Моей радости не было предела, снова возникло желание жить, заботиться об этом малюсеньком существе. Впервые за долгие годы у меня сформировался строгий режим, зависящий не столько от репетиций, спектаклей, съёмок, занятий со студентами, но прежде всего от режима сна, гуляния, купания Тимоши. Как некогда с Никой, я счастлив в своей новой роли. Тем более, что должен помогать дочке за нас двоих — себя и Катеньку. Мне придётся научить его не только всему, что знаю и умею сам, но и тому, что умела только она — прежде всего радостному и позитивному взгляду на жизнь. Ведь именно Катенькино умение радоваться каждой минуте бытия сделало нас счастливыми и дало возможность воспитать прекрасную дочь. Понимаю, что мне будет нелегко передать этот опыт Тимоше, но если смогла Катенька, то обязан постараться и я.

Летом мы сняли для Тимоши дачу. Наша жизнь в центре Москвы хороша всем, кроме гуляния с ребёнком. Найти в центре уголок, где можно было бы уберечь малыша от всепроникающих выхлопных газов, невозможно. На даче Тимофей сразу окреп, начал хорошо есть и спать. Собственно говоря, эти два дела пока и являются главными в его жизни. Правда, теперь прибавилось и познание мира, который его очень интересует, но и соблазняет различными опасностями. На дачу мы перевезли и Катенькиных родителей. Так через много лет наша семья воссоединилась в одном месте. Но уже без Катеньки. Почему? На этот вопрос у меня нет ответа. Осенью Тимоша съездил с родителями на свои первые длинные «гастроли» в Швейцарию и Францию. Несмотря на весьма юный возраст, такая жизнь ему явно понравилась и боюсь, что его будущее уже начинает определяться. А потом он пережил свою первую зиму, которая оказалась на редкость долгой, и как-то незаметно дорос до своего первого годика. Он уже ходит, пытается говорить и, что очень важно для меня, явно любит деда. На его день рождения я написал в фейсбуке письмо дочке:

«Любимая и единственная! Знаю, какой день сегодня наступил… Так хочется через тебя — моё продолжение — поговорить с твоим сыном, к которому, в сущности, всё и сводится и у меня, и у тебя, и у Павлика, и у Мариши, и у дедушки, и у бабушки, и у Оли, и у Володи и, главное, у нашей с тобой Катеньки, поговорить как с главным и ответственным за всё, что в нас во всех, его кровных родных, есть!.. Рассказать ему — как с каждым годом его жизни не будет легче, но будет всё удивительней и удивительней! Поведать о Любви и… не забыть предупредить о Нелюбви! Подарить ему всё самое красивое и непостижимое на этой земле и задуматься вместе с ним о том, зачем эта жизнь и что с ней можно сделать… Я — его дед — не самое совершенное создание на этой ласковой земле, но как важно, чтобы он любил меня таковым, каков я есть, как все мы его любим именно за это же! За то, что он есть! В каждой нашей жизни… Прости, моя любимая и единственная, за слишком высокий слог, но в эту ночь, в канун рождения Тимофея Акимкина по-другому и не скажешь! По-другому и не подумаешь… во всяком случае мама твоя была бы довольна, что я это сделал — написал тебе письмо!!! Твой папа».

Я режиссёр

Весной 2013 года мне впервые пришлось выступить в новом качестве. Я поставил в «Арт-Партнёре XXI» спектакль «Сосед на неделю, не больше!» по пьесе французского драматурга Клемона Мишеля «Сосед на неделю». Друзья давно уговаривали меня это сделать, но как-то всё руки не доходили. Свои режиссёрские амбиции я вполне удовлетворял в постановке спектаклей со студентами и в помощи коллегам в спектаклях, в которых принимал участие. Выбор пьесы и способа постановки были для меня принципиальны.

Мне необходима была именно комедия и обязательно в антрепризе.

В наше время отношение к природе комического очень изменилось. Вернее, пропало совсем. Любимый народом жанр куда-то испарился, его заменили малосимпатичные шуточки предельно непрофессиональных, но раскрученных телевидением медиа-персон. Артисты же комического жанра, некогда составлявших славу и гордость российской и советской сцены, ушли из жизни, а новым не дали развить их столь редкий дар. Я не верю, что среди молодых актёров не появилось новых комиков, и поставил себе задачу найти таланты именно среди молодёжи. Антреприза же мне была необходима потому, что уже почти два десятка лет я борюсь за признание её полноправным участником театрального процесса, даже более перспективным на современном этапе развития театра. То, что в антрепризе выпущено много плохих спектаклей, отнюдь не означает, что можно плохо работать и дальше. В репертуарных театрах плохих спектаклей выпущено ещё больше, но из этого не следует, что необходимо срочно закрыть все репертуарные коллективы. В антрепризу же можно пригласить любых исполнителей, что резко раздвигает творческие возможности. И напомню главное: на антрепризные спектакли ходят зрители, чего нельзя сказать про большинство стационарных театров. Но театра без зрителей не существует, а комедия в полупустом зале умирает ещё до поднятия занавеса, как бы ни пытались потом спасти положение актёры.

По договору с продюсером Леонидом Роберманом, я должен был выпустить спектакль сразу с двумя составами. В пьесе три героя, соответственно у меня оказалось шесть исполнителей: Нелли Уварова и Алиса Гребенщикова, Вячеслав Манучаров и Павел Акимкин, Дмитрий Миллер и Сергей Марин. У нашего спектакля существует подзаголовок «Комедия с тремя танцами — в начале, конце и посередине». Эти танцы мне были очень важны для решения всего спектакля. Большинство артистов мне привёл продюсер, что меня не пугало, я давно работаю с этим агентством и не сомневался в профессионализме Робермана. Но и на сей раз жизнь мне преподнесла очередной урок, напомнив, сколь внимательным надо быть и как не следует делать скоропалительных выводов.

Хореограф Анатолий Войнов начал ставить танцы и одному из исполнителей, Диме Миллеру, было очевидно трудно выполнять задание. Стало понятно, что ему и двигаться-то нелегко, у него какая-то травма, а тут танцевать. Я недоумевал, зачем продюсеру понадобился такой исполнитель. Но чем дольше шли репетиции, тем больше я восхищался работоспособностью и заряжённостью артиста на роль. Он, превозмогая боль, справился со всем и отыграл блестяще. Не скрою, после этого я влюбился в него.

Я не могу оценивать свой спектакль, и какие-то хорошие слова друзей и знакомых, посмотревших премьеру, греют душу, но не убеждают до конца. А вот моей Катеньки, которая бы так радовалась успеху, либо сопереживала неудаче и утешала меня, пытаясь найти корни моих ошибок, рядом со мной нет. И как с этим жить, я так до конца не понял и не научился…

В очередной раз я осознал две вещи.

Первое, о чём могу сказать с уверенностью — потрясающие молодые комики в России есть. Надо только дать вырасти их таланту, и про них, про связанный с ними новый этап в развитии русского театра ещё напишут книги.

И вторая важная вещь — нам, педагогам, прежде всего необходимо учить своих студентов трудолюбию. Именно оно в наибольшей степени способствует актёрскому успеху. Всё остальное приложится.

Мой статус

Самые близкие люди, очень любившие Катеньку, часто спрашивают меня, почему я не женюсь. Они предлагают мне этот путь с самыми лучшими намерениями, переживая за меня, сострадая моему одиночеству. Ну, как я могу объяснить, что в своём сознании по-прежнему остаюсь Катенькиным мужем? И никем иным. Я не вдовец, не холостяк, а именно Катенькин муж. Только Катенька умерла, что ничего не меняет в моём к ней отношении. Пожалуй, я даже люблю её ещё больше. Вот такой у меня социальный статус. Многожёнство же в нашей части России пока официально не практикуется, да и законом запрещено. Конечно, всё может случиться, но я не понимаю, каким именно образом это может произойти. Я не лукавлю, не рисуюсь. Правда, не понимаю.

Иллюстрации



Виктор Евсеевич и Жанна Рафаиловна Евзович, родители Кати. Жанна Рафаиловна — сценарист, всю жизнь проработала в научно-популярном кино. Виктор Евсеевич — ученый, химик. В свои 84 года работает, пишет научные статьи и книги.

Бабушка Софья Львовна (в центре): «Раз он такой цаца, пусть остаётся», 1979

Нике два года

Глубокомысленный момент

Легкомысленный момент

Куклу, мой «портрет», мне на пятидесятилетие подарила Катенька. Сделали куклу в мастерских Театра Образцова

Сцена из спектакля «Остановите музыку», Люди и куклы, 1984

С Арменом Джигарханяном на гастролях в Израиле мы играли спектакль «Какая идиотская жизнь» А. Руссена, 1997

С друзьями (художник Виктор Платонов и моя однокурсница Наталья Трушнина)

С семьёй

На просмотрах «Ширли-мырли» мне доводилось видеть кинокритиков, хохочущих от души вместе со всеми зрителями. Потом они же, спохватившись, пожимали плечами; дескать, это масскульт, так что не о чем говорить. То, что они называют масскультом, я считаю народным кино.

С Верой Алентовой. Нет, что бы там ни говорили, мы в «Ширли-мырли» работали честно и точно. С осмысленным чувством жанра.

«Гамлет» Дмитрия Крымова, пронизанный трепетной памятью о его отце, А. В. Эфросе, мне очень дорог. В неравной борьбе с тогдашней администрацией Театра имени К. С. Станиславского спектакль погиб.

На верхнем фото: Гамлет и Офелия — Ирина Гринёва. Нижний снимок, сделанный в вечер прощания со спектаклем, запечатлел всех его участников. Среди них и Катя. Что не случайно и справедливо.

С Татьяной Васильевой в спектакле «Бумеранг» И. Жамиака Режиссёр Алексей Кирющенко Продюсерская группа Комедия, 2000

В роли Несчастливцева «Лес» Островского Режиссёр Роман Самгин Театральное агентство Арт-партнёр XXI, 2011

С Александром Збруевым на съёмках фильма «Кожа саламандры» Режиссёр Алексей Рудаков Мосфильм, 2004

На съёмках фильма «Кодекс чести» Одесса, 2002

В роли Ивана «Дед Иван и Санька» Режиссёр Иван Мережко Ленфильм, 2011

С Александром Феклистовым «Ботинки на толстой подошве» Петра Гладилина Режиссёр Роман Козак Театральное агентство Арт-партнёр XXI, 1998

Это не Дмитрий Крымов с Эдуардом Лимоновым. Это я с Михаилом Барышниковым на премьере спектакля Дмитрия Крымова «В Париже» (Барышников был в нём занят). Хельсинки, 2011

За нами, счастливыми, всемирно знаменитые паруса Сиднейского оперного театра — визитная карточка Австралии, 2003.

Обе фотографии сделаны летом 2013 года на Эдинбургском фестивале, куда мы с Лией Ахеджаковой не туристами приехали.