– Что они сделали, когда тебя увидели?

Лео поднимает на него глаза. Его лицо абсолютно белое и блестит от пота. Он даже не пытается улыбнуться.

Иммануэль уже почти начала рассказывать о дневнике своей матери, но вовремя осеклась. Им обеим будет лучше, если сейчас она придержит язык за зубами. Она боялась, что и так наговорила лишнего. В конце концов, совсем скоро Лия свяжет себя с пророком священной печатью. Иммануэль знала, какую силу несут в себе подобные обеты, и хотя Лия заслуживала ее доверия как подруга, став женой пророка, она больше не будет принадлежать сама себе.

— Извини, Алан. Я не справился. Я увидел эту запись, и меня вырвало, я не смог там оставаться. — Он замолкает.

– Ничего. Просто стояли. Я убежала, прежде чем они успели подойти ближе.

— Послушай, сынок.

Лия долго молчала, словно решала, верить ей или нет. А потом…

Голос у этого огромного мужчины тихий, но привлекает внимание. Мы с Чарли ждем. Как бы нам ни хотелось войти и продолжить работу, у нас хватает сочувствия к Лео, которому пришлось многое пережить. Это критический момент для людей нашей профессии. Вы впервые заглядываете в бездну и обнаруживаете, что чудовище на самом деле существует, что оно все эти годы пряталось под кроватью. Вы впервые сталкиваетесь лицом к лицу с настоящим злом. Мы знаем, что Лео или возьмет себя в руки, или пустится искать новую службу.

— По-твоему, если ты испугался увиденного, значит, с тобой что-то не так? — спрашивает Алан.

– Чем ты думала, скажи на милость? В этих лесах опасно! Нас не зря учат держаться от них подальше.

Лео смущенно кивает.

Вспышка гнева пробежала по ее позвоночнику.

— Ты ошибаешься. Дело в том, что ты пересмотрел слишком много боевиков и прочитал слишком много криминальных романов. Они тебе объяснили, каким должен быть крутой полицейский. Тебе кажется, что ты должен произносить какие-то умные фразы, держа в руке бутерброд с ветчиной, и ни на что не реагировать. Так?

– Думаешь, я этого не знаю?

— Наверное.

Лия схватила ее за плечо и стиснула так крепко, что Иммануэль поморщилась.

– Мало ли, что ты знаешь, Иммануэль. Ты должна пообещать мне больше никогда не ходить в Темный Лес.

— И если ты так не можешь, тогда ты нюня и тебе надлежит стыдиться ветеранов. Черт, ты вообще можешь подумать, что не годишься для этой работы, раз тебя вырвало. — Алан поворачивается и смотрит на нас. — Сколько мест преступления ты видел, прежде чем перестал блевать, Чарли?

– Хорошо.

– Вот и славно, – сказала Лия, и ее хватка ослабла. – Надеюсь, женщины, которых ты там видела, провалятся обратно в преисподнюю, откуда они выползли. Здесь им не место.

— Три. Нет, четыре.

– Но здесь их и не было, – тихо сказала Иммануэль. – Они были в Темном Лесу.

Лео поднимает голову.

– Разве власть Отца не простирается и над лесом?

— Как насчет тебя, Смоуки?

Иммануэль подумала о дневнике матери, о четырех словах на его последней странице: «Кровь. Мор. Тьма. Резня».

— Больше чем один раз, это точно.

– Быть может, Отец отвернулся от леса, – проговорила она, стараясь не повышать голоса. – У Него – свое царство, у Темной Матери – свое.

Алан смотрит на Лео.

– И все же ты прошла по коридорам Темного Леса целая и невредимая. Это должно что-то значить.

— У меня было четыре случая. Даже Келли блевала, хотя ни за что не признается, потому что королева, ей не положено. — Он, прищурившись, смотрит на Лео: — Сынок, в жизни нет ничего такого, что может подготовить тебя к лицезрению трупа. Ничего, будь оно все проклято. Не важно, сколько фотографий ты просмотрел и сколько дел изучил. Настоящий труп — совсем другое дело.

Прежде чем Иммануэль успела ответить, зазвонил церковный колокол, и парадные двери распахнулись. Освещенный косым лучом солнца, вошел пророк. Он был одет в простую одежду – ни ризы, ни орария, в которые он облачался во время богослужений. Странным образом, повседневная одежда придавала ему особенно устрашающий вид. Иммануэль не могла не отметить его осунувшегося лица. Под глазами у него залегли темные мешки, и она могла поклясться, что в уголках губ запеклась кровь.

Лео смотрит на Алана, и я узнаю этот взгляд. В нем уважение на грани преклонения ученика перед учителем.

— Спасибо.

Взгляд пророка упал сначала на Иммануэль, потом на ее платье, и в глазах у него мелькнуло узнавание. Он смотрел словно сквозь нее, в то утраченное время, когда была еще жива Мириам. Она никогда до конца не понимала, что привлекло пророка в ее матери. Одни объясняли это любовью, другие страстью, но большинство верили, что Мириам околдовала пророка своими ведьмовскими чарами. Столько историй и столько тайн, запутанных узелков и ниточек без конца и начала, что Иммануэль гадала, не прячется ли истина где-то на пересечении их всех.

— Без проблем.

Они оба встают.

После долгой паузы пророк отвернулся от нее и кивнул Лие, словно только сейчас вспомнил, что она здесь. Он молча подошел к алтарю, останавливаясь лишь для того, чтобы покашлять в рукав. За ним собор заполнили остальные прихожане, рассаживаясь по скамейкам. Апостолы, включая Эзру, расположились по периметру зала.

— Вы готовы, агент Карнес, доложить мне о случившемся? — Я специально говорю немного резко. Ему это необходимо.

Иммануэль старалась не смотреть в его сторону.

Лия, в свою очередь, перевела взгляд на пророка.

— Да, мэм.

– Пора.

Его щеки слегка порозовели, и он выглядит поувереннее. Хотя, на мой взгляд, он выглядит просто очень молодым. Лео Карнес — ребенок, впервые столкнувшийся с убийством. Теперь он обязательно постареет. Добро пожаловать в компанию.

Иммануэль кивнула, сжав на прощание ее руку, после чего Лия ускользнула к алтарю. Иммануэль ушла искать свободное место, а апостолы совершили обряд благодарения, и Лия поднялась на алтарь, осторожно придерживая юбки, чтобы не оголить коленей. Она улеглась там и лежала неподвижно в ожидании клинка.

— Тогда выкладывай.

Он умудряется говорить спокойно.

Пророк положил руку ей на живот.

— Я приехал и проверил компьютер, чтобы убедиться, что нет ни ловушек, ни вируса. Затем я сделал то, что обычно делается прежде всего, — посмотрел новейший файл. Оказалось, что это текст под названием «Прочтите меня, федералы».

– Благословляю тебя семенем Отца, – его рука переместилась ей на грудь. – Сердцем агнца.

— В самом деле?

Лия несмело улыбнулась. Слезы потекли по ее щекам.

— Да. Я открыл его. Там было всего одно предложение: «Загляни в карман синего пиджака». Вокруг я никакого синего пиджака не увидел, тогда я полез в стенной шкаф и обнаружил пиджак. В левом кармане лежал СД-диск.

— И ты решил взглянуть. Это ничего. Я бы тоже так поступила.

Пророк взялся за цепь, на которой висел кинжал, и снял через голову.

Воодушевившись, он продолжает:

– Да пребудет в тебе сила Отцова, отныне и во веки веков.

— Когда вы создаете диск, вы можете дать ему название. Когда я увидел название, мой интерес возрос. — Он сглатывает. — Диск назывался «Смерть Энни».

– Благословенны будьте во веки веков, – вторили в унисон прихожане.

Чарли морщится:

Тогда он поднес нож ко лбу Лии и провел лезвием по коже, вырезая первую линию священной печати. Она не кричала и не сопротивлялась, даже когда кровь стекала у нее по вискам и собиралась в ушных впадинах.

— Сукин сын. Дженни выйдет из себя, когда узнает, что мы это пропустили.

Паства наблюдала за происходящим молча. Иммануэль вцепилась в скамью так, что побелели костяшки пальцев, заставляя себя не двигаться с места все время, пока тянулся ритуал нанесения печати.

Казалось, прошли часы, когда пророк наконец положил руку Лии на голову и ласково погладил по волосам, задержавшись там пальцами и ероша ее локоны.

— Продолжай, — говорю я Лео.

Почувствовав его прикосновение, Лия медленно села. Струйка крови потекла по ее носу и окропила губы. С дрожащей улыбкой и полными слез глазами она повернулась лицом к собравшимся и слизнула кровь.

— Я посмотрел, какие файлы есть на диске. Выяснилось, что только один. Очень высокого качества, очень четкий. На диске только ему и хватило места. — Он снова сглатывает. Я замечаю, что он опять начинает бледнеть. — Я кликнул мышкой на этом файле, включился проигрыватель. Это было… — Он качает головой, старается взять себя в руки. — Простите. Убийца закодировал и создал видео. Это не сплошной показ от начала до конца. Наверное, все бы на СД не вошло. Это скорее… монтаж. Квинтэссенция…

— Убийства Энни, — заканчиваю я, зная, что ему не хочется произносить эти слова.

— Угу. Это
невозможноописать. Я хотел бросить смотреть, но ничего не мог с собой поделать. Затем меня начало рвать, и я позвонил агенту Вашингтону. Ушел из квартиры и дожидался вас здесь.

— Надеюсь, тебя не рвало в спальне? — спрашивает Чарли.

Глава 7

— Я добежал до ванной комнаты.

Алан — это он агент Вашингтон — хлопает его по спине ручищей величиной с боксерскую перчатку. Если бы Лео носил вставные зубы, они бы пташкой вылетели у него изо рта.

— Видишь? Ты сделан из правильного материала. Сумел сохранить присутствие духа. Это хорошо.

Лео смущенно улыбается.

— Пойдемте в квартиру и посмотрим, — говорю я. — Лео, ты можешь не ходить, если тебе не по себе. Я серьезно.

Он смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде удивительная смесь наивности и зрелости. Я внезапно понимаю, что знаю, о чем он думает. Он думает о том, что Энни была моей подругой. И уж если я иду, чтобы посмотреть, как она умирала, то и любой другой должен. Я почти слышу его мысли. Его глаза подтверждают, что я правильно догадалась. Они становятся жесткими, и он решительно качает головой:

Лилит в короне из костей,Праматерь всех лесных зверей.Далила с нежною улыбкойПлывет в озерной ряби зыбкой.Сияют звезды и луна,К ним песнь двоих обращена.То Мерси с Иаиль воспелиСвою любовь и грех смертельный.Но те, кто в темный лес войдут,Когда над ним сгустится тьма,Пути обратно не найдутИ жизнь их будет прервана.Вефильская колыбельная
— Нет, мэм. Все, что касается компьютера, — моя работа. И я ее выполню.

После церемонии закатили пир, один из самых обильных со времени осеннего сбора урожая. Гостей Лии и пророка разместили за девятью столами, такими длинными, что каждый тянулся из одного конца церковного двора до другого. Все они были заставлены разнообразными блюдами и яствами: тушеной говядиной и картофелем, жареной кукурузой, хлебом и сыром. Пили яблочный сидр и ячменное вино, которое мужчины хлестали из огромных деревянных кружек, проливая пену на свои бороды. На десерт угощались моченой сливой со сливками и сахаром.

Я признаю его силу воли так, как мы обычно признаем такие вещи, — не придавая значения.

В небе, усыпанном звездами, висела наливная круглая луна. Гости гуляли на широкую, пировали, общались и смеялись, опьяненные силой обряда. Семьи собирались вместе, и жены пророка ходили между столами, ухаживая за гостями и находя время перемолвиться словом с каждым.

— Справедливо. Веди нас.

Во главе пиршества, за маленьким столиком, накрытым на двоих, восседали Лия и ее супруг, пророк. Девушка улыбалась, невзирая на боль в свежей ране, которую успели промыть и перевязать. Когда она увидела Иммануэль, сидящую с Мурами в задней части церковного двора, улыбка Лии стала еще шире. Ее глаза сверкали в свете костров, щеки румянились от жары и, возможно, от выпитого сверх меры ячменного вина. Пророк сидел рядом, опираясь локтями на стол и сцепив пальцы в замок. Когда он проследил направление взгляда своей молодой жены, у Иммануэль возникло стойкое ощущение, что пророк изучает ее.

Лео открывает дверь в квартиру, и мы входим. Все там не слишком изменилось с того дня, как я там побывала впервые. Три спальни, две ванные комнаты, большая гостиная и огромная кухня. Больше всего потрясает то, что везде чувствуется Энни. Она живет в оформлении квартиры, ее сути. Ее любимым цветом был синий, поэтому шторы кобальтового цвета, ваза голубая, на фотографии изображено синее небо. Квартира шикарная, причем шик этот ненавязчивый, без золотых ободков и листочков. Здесь все красиво, в мягких тонах. Спокойно и безмятежно.

При этой мысли холодок пробежал у нее по спине, но не успела она отвести взгляд, как пророк встал, и его паства вмиг стихла. Он отвернулся от Иммануэль и, обогнув стол, обратился к собравшимся:

У Энни всегда был дар подбирать аксессуары. Все на ней — от одежды до часов на запястье — было стильным, но не показушным, не чванливым. Она от природы обладала хорошим вкусом, что всегда казалось мне проявлением ее внутренней красоты. Она выбирала вещи без оглядки на чужое мнение, не заботясь о том, понравится ли кому-то, как эти вещи на ней сидят. Она выбирала их, потому что они взывали к ней. Потому что они были тем, что доктор прописал. Потому что они ей нравились. В квартире эта черта ее характера отразилась полностью. На всем лежал след души Энни.

– Сегодня мы отмечаем радостное событие, – произнес он слегка охрипшим голосом. – Я вступаю в священный союз с праведной дочерью Отца нашего, и за это воздаю благодарность.

Но было что-то еще.

Гости захлопали в ладоши.

— Ты чувствуешь запах? — спрашивает Алан. — Что это?

– Отец в своем божественном провидении наградил меня многими женами, каждая из которых воплощала добродетели нашей веры. Посему я хотел бы почтить Отца нашего в ознаменование Его бескрайней милости и щедрости, – он прервался, чтобы прокашляться в складку рукава, затем оправился и продолжил с улыбкой: – Выносите ведьм.

— Духи и кровь, — отвечаю я.

Прихожане возрадовались. Мужчины высоко поднимали кубки, жены стучали тарелками по столу, дети хлопали себя по коленям и животам. Под звуки фанфар из собора вышли апостолы, неся чучела, изображавшие женщин. Чучела крепились на железных крестах таким образом, что деревянные руки фигур были простерты в стороны, а шеи и тела связаны веревками.

— Компьютер здесь, — говорит Лео и ведет нас в спальню.

Завидев их, толпа взорвалась аплодисментами. Подняв кулаки в воздух, мужчины выкрикивали проклятия ветру.

Здесь гармонии приходит конец. Именно тут он делал свое грязное дело. Это сознательная противоположность бессознательной красоте Энни. Здесь кто-то стремился к диссонансу. Хотел разрушить покой и безмятежность. Уничтожить изысканность.

Вперед выступил апостол с первой ведьмой – небольшим плетеным чучелком ростом едва ли выше Онор.

Ковер заляпан кровью, я улавливаю сильный запах разложения, смешанный с ароматом духов Энни. Две противоположности: запах жизни и вонь смерти. Столик у кровати перевернут, лампа разбита. Стены поцарапаны. Вся комната изуродована. Убийца изнасиловал ее своим присутствием.

– Это Мерси, – сказала Анна, улучив момент для обучения дочерей тонкостям веры.

Лео садится к компьютеру. Я думаю об Энни.

— Начинай, — говорю я ему.

Следующий апостол держал свою ведьму высоко над головой, и ее сорочка неистово развевалась на ветру. Когда ее юбка взметнулась вверх, обнажая срамное место, некоторые из мужчин, что понаглее, стали глумиться:

Лео бледнеет. Затем он двигает мышкой, устанавливает курсор на ярлыке файла и дважды кликает. Экран заполняет видео. Я вижу Энни, и мое сердце едва не останавливается.

– Блудница! Потаскуха!

Она совершенно голая и прикована наручниками к кровати. Тошнота поднимается к горлу, я вспоминаю себя и Джозефа Сэндса. С трудом сдерживаюсь.

– А кто бы это могла быть? – Анна ткнула пальцем в чучело, которое апостол нес к ревущему пламени.

Иммануэль ответила:

Убийца весь в черном. Лицо закрывает капюшон.

– Это Иаиль, – назвав ведьму по имени, она повела плечами, вспоминая жалкое создание, с которым столкнулась в Темном Лесу несколько дней тому назад. – Вторая Возлюбленная.

– Верно, – сказала Анна и презрительно скривила губы. – Она и есть. Опасная тварь. Порочна и хитра, как сама Темная Мать.

— Это что, прикид этих гребаных ниндзя? — рычит Алан. — Черт, да для него это все шутка.

Мой дар охотника вступает в действие автоматически. В убийце примерно футов шесть роста. Он в хорошей форме, где-то на полпути между мускулистостью и сухощавостью. По коже вокруг глаз можно с уверенностью сказать, что он белый.

Я жду, когда он заговорит. Технология узнавания голосов ушла далеко вперед, и мы можем получить столь нужную нам улику. Но тут он исчезает, камера его больше не видит. Я слышу слабые звуки — он с чем-то возится. Затем он снова появляется перед камерой и смотрит прямо в объектив. По морщинкам вокруг глаз я могу догадаться, что под маской он улыбается. Он поднимает руку и начинает отсчитывать: «Раз, два. Раз-два. Три, четыре…»

Комнату на картинке наполняет музыка. Она скрывает все остальные звуки. Мне потребовалось одно мгновение, чтобы узнать мелодию. Когда я ее узнаю, мне едва не становится плохо. Едва.

— Милостивый Боже, — шепчет Чарли, — это что, «Ролинг Стоунс»?

Она потянулась к Онор и принялась щекотать ей живот. Девочка взвизгнула, захихикала и задрыгала ногами, так что посуда звенела, когда она задевала башмаком ножку стола.

— Угу, «Дай мне кров», — подтверждает Алан. Его голос полон ярости. — Ему посмеяться хочется, этой мерзкой гадине. Ему нужна музыка под
настроение.

Настала очередь третьей ведьмы. На ней было надето платье, чем-то похожее на платье Иммануэль, только под юбки ей набили соломы, имитируя округлость беременного живота.

Звук поставлен на максимум. По мере того как песня набирает темп, убийца начинает танцевать. В одной руке он держит нож. Он танцует для Энни и для нас, будущих зрителей. Танец дикий, сумасшедший, но в такт убийца попадает. Безумие и ритм.

– Далила, – сказала Марта. – Ведьма воды. Блудница из ада.

— «Насилие, убийство…» — разносятся по комнате слова песни.

Последнюю ведьму нес на железном шесте Эзра. Фигура была в два раза больше остальных, обнаженная, с телом в виде вязанки березовых веток. По обе стороны от головы чучела отходили изогнутые ветви молодого деревца, образуя рога.

Вот почему он выбрал ее. Это его послание. Он рассказывает, что собирается сделать. Я на мгновение закрываю глаза, когда вижу, что Энни тоже все понимает. Я вижу это по ее глазам, в них ужас заслоняет надежду.

Анна не назвала имени ведьмы вслух, хотя и захлопала в ладоши, когда Эзра проносил ее мимо. Но Глория и Онор умолкли и как будто съежились, когда по ним скользила тень последней ведьмы.

Убийца кончает танцевать, хотя все еще покачивается в такт мелодии. Его движения кажутся бессознательными. Так порой машинально пристукиваешь ногой. Он стоит у кровати и смотрит на Энни как загипнотизированный. Энни пытается освободиться, я не слышу ее из-за музыки, но я могу сказать, что она кричит через кляп. Он еще раз взглядывает в объектив. Затем наклоняется, держа нож наготове.

Имя всплыло из глубин сознания Иммануэль: Лилит. Первая дочь Темной Матери. Лесная королева-ведьма, державшая всех в страхе, губя любого, кто посмеет встать у нее на пути.

Остальное происходит так, как определил Лео. Фрагментарно. Картинки пыток Энни, изнасилование, ужас. Он режет ее ножом, причем делает это с удовольствием, не торопится. Он предпочитает резать медленно, и он любит делать длинные надрезы. Он касается ножом ее тела во всех местах. Я дергаюсь каждый раз, когда сверкает нож. Дергаюсь всем телом, как будто меня подсоединили к аккумулятору машины. Он ее пытает. Теперь он ее насилует. Опять сверкает нож, я снова дергаюсь, а он режет, режет и режет. Милостивый Боже, он не перестает резать. В ее глазах агония, ужас, иногда они пустеют и просто смотрят в потолок. Еще жива, но без сознания. Убийца в экстазе. Он танцует танец дождя, только вместо воды у него кровь. Я смотрю, как умирает моя подруга. Ее смерть медленная, ужасная, она лишена достоинства. Когда он заканчивает, она уже не дышит. Выпотрошенная рыба. Смотреть, как умирает эта женщина, которую я обнимала ребенком, с которой вместе выросла и которую любила, для меня все равно что лежать на кровати и смотреть, как кричит Мэтт.

Апостолы занесли свои кресты с ведьмами над головами и крепко вогнали их в землю, чтобы чучела держались вертикально, каждое на своем кресте. Пророк поднял факел – пылающую ветку размером почти с Иммануэль. Он поднес огонь к ведьмам и поджег каждую из них по очереди. Сначала – Возлюбленных, Иаиль и Мерси, затем – ведьму воды, Далилу.

После смерти Энни я еще не оплакивала ее по-настоящему. Теперь я рыдаю и не могу остановиться.

Иммануэль ощутила в горле кислый привкус, желудок скрутило. Гул крови в ушах на мгновение затмил улюлюканье толпы.

Это молчаливые слезы, реки, бегущие по щекам. Я оплакиваю смерть человека, который, как и Мэтт, знал обо мне все. Я осталась одна в этом мире. Осознавать это невыносимо.

Последней ведьмой, сожженной в ту ночь, стала Лилит, и пророк не преминул воспользоваться моментом. Он поднял охваченную огнем ветку высоко над головой и воткнул ее ведьме меж рогов, как меч. В глазах пророка отражалось пламя, а на дне зрачков, казалось, тлели угли костра.

«Энни, — думаю я, — ты этого не заслужила».

Иммануэль молча смотрела, как горит Лилит, снедаемая прожорливым пламенем, даже после того, как остальные гости вернулись к угощениям и разговорам. Она смотрела на горящих ведьм, пока не погасли костры, и только почерневшие кости Лилит не остались дымиться на железном кресте.

Я не вытираю слезы. Я их не стыжусь. Они естественны.



Видео заканчивается. Все молчат.

Иммануэль сбежала с праздника, разогретая ячменным вином. Голова была налита свинцом. Она прошла мимо детей, носившихся вокруг обугленных останков ведьминых костров и горланивших гимны поверх музыки скрипача; мимо Лии, пророка и выводка его жен; мимо Муров, никем не замеченная.

— Поставь еще раз, — прошу я.

На заплетающихся ногах Иммануэль обогнула собор и двинулась дальше, в сторону кладбища. Там она упала на колени, и ее вырвало в кусты ячменным вином. Она поднялась на ноги, чувствуя головокружение, и сделала еще несколько шагов, прежде чем ее снова вырвало. Зловонная жижа, забрызгав ближайшее надгробие, впиталась в землю.

Поставь еще раз, потому что дракон внутри меня просыпается.

Несмотря на летний зной, Иммануэль била дрожь. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и вытерла рот рукавом.

И я хочу, чтобы он проснулся в ярости.

Она наивно пыталась гнать от себя воспоминания о ведьмах. Но все, случившееся с ней той ночью в лесу, произошло наяву. Возлюбленные не были плодом ее разыгравшегося воображения. Плоть и кровь, они были так же реальны, как и она сама. Дневник, письма, запретный лес – все это теперь не отпускало ее, и она не могла отпустить их. Никакие покаяния и молитвы не принесли бы ей избавления.

То, что она увидела в лесу, стало частью ее самой… и эту часть она должна была в себе уничтожить, и безотлагательно.

Поднявшись с земли, Иммануэль пошла бродить по кладбищу, петляя среди могильных камней и читая эпитафии в попытке привести мысли в порядок. Некоторые из надгробий принадлежали пророкам и апостолам далекого прошлого, но большинство отмечали места захоронения воинов-ратоборцев, погибших в междоусобной войне с ведьмами. Ей встретилось несколько братских могил, где посвящения гласили просто: «Вечная память слугам Отца, очистившим мир от скверны». Что же до ведьм, на их могилы не ставили надгробий. Их кости и память были упокоены в Темном Лесу.

В центре кладбища стоял массивный мраморный мемориал высотой почти с двухэтажный дом, вытесанный в форме скалы, которая торчала из земли, как плохо погребенная кость. Иммануэль опустилась на колени, чтобы прочесть текст в основании памятника, хотя в этом не было необходимости. Как и большинство жителей Вефиля, она знала его наизусть.

Он гласил: «Здесь покоится первый пророк Отца, Дэвид Форд; весна года Пламени – зима года Бдения». А ниже – вытесанные прямо в мраморе слова: «Кровь за кровь».

Несмотря на духоту летней ночи, Иммануэль поежилась. Там, где она стояла, были закопаны останки Истребителя Ведьм, пророка, который выжег, выпотрошил и очистил Вефиль от зла. Ибо именно Дэвид Форд отвел Лилит и остальных ведьм ее ковена на костер, он разжег огонь и не давал пламени угаснуть. Именно он со своей победоносной войной Темных Дней стоял у истоков всех последующих чисток.

Иммануэль оттолкнулась от земли и встала. В этот момент до ее слуха донесся чей-то тихий плач. Осторожно лавируя между надгробиями, она добралась до границы кладбища, которое заканчивалось на подступах к лесу. Здесь вдоль кладбища тянулась железная ограда, отделяя его от деревьев, подобравшихся вплотную к Святым Землям. Там-то она их и обнаружила – Эзру и Джудит вдвоем под покровом ночи, всего в нескольких шагах от памятника, за которым пряталась Иммануэль. Они стояли близко друг к другу, и Джудит обеими руками хватала его за рубашку, комкая ткань в кулаках.

14

– Прекрати, – сказал Эзра, пытаясь разжать ее пальцы.

— Давайте проясним один вопрос, — говорит Алан. — Он не просто снял это видео, он его отредактировал?

Но она только крепче вцепилась в него.

Лео кивает:

– Ты не заставишь меня желать его.

— Ага. Но не на этом компьютере. Жесткий диск здесь недостаточно большой, да и нет программ для редактирования. Очевидно, он принес с собой мощный лэптоп.

– Ты дала клятву, – взорвался Эзра. – Ты приняла печать, так же, как Лия, не забывай об этом.

Алан присвистывает:

Он стал отстранять ее от себя, но в этот момент Джудит дернулась ему навстречу, прижавшись губами к его губам. Она запустила руки под его рубашку и прильнула к нему своими бедрами.

— Ничего себе. Это означает, что он сидел и редактировал это видео, в то время как ваша подруга лежала тут мертвая и Бонни на него смотрела. Или еще хуже.

Никто никак не прокомментировал мои слезы. Я чувствую себя опустошенной, но я уже реагирую.

– Пожалуйста, – мычала она ему в губы, в шею, – прошу тебя, Эзра.

— Он холоден, собран, компетентен, технически образован, и он реально существует.

Он схватил ее за плечи и оттолкнул от себя.

— Что вы хотите этим сказать? — спрашивает Лео.

– Я же сказал, нет.

Я смотрю на него:

Глаза Джудит наполнились слезами. Она снова потянулась к нему, поймав его за рукоять кинжала, и дернула на себя с такой силой, что цепочка у него на шее лопнула. Серебряные звенья рассыпались по темноте, а несколько отлетели так далеко, что упали на землю у ног Иммануэль.

— Как человек, он перешел линию, возврата для него нет. Он в восторге от того, что делает. Это его бодрит. И ты ведь никогда не ограничишься одним разом, если что-то тебе действительно нравится.

Ее сердце замерло и пропустило удар. Она развернулась и поспешила унести оттуда ноги, на бегу путаясь в подоле платья матери, когда кто-то из игравшей у огня детворы закричал.

Эзра повернулся на крик и тогда заметил Иммануэль. Он окрикнул ее по имени, и она бросилась бежать через кладбище так же быстро, как в ту грозовую ночь в лесу.

Он оторопело смотрит на меня. Эта мысль поражает его.

— И что теперь?

Глава 8

— Теперь вы все убирайтесь, и мы позовем сюда Джеймса.

Я слышу свой собственный голос, замечаю его холодность. «Ну вот, — думаю я. — Начинается. Это все еще во мне. Верно?»

Чарли и Лео в недоумении. Алан понимает. Он улыбается, и улыбка у него счастливая.

Отец, спаси их. Отец, спаси нас всех. Мириам Мур
— Ей с Джеймсом нужно пространство. Мне заменить Джеймса у медиков? — спрашивает он.

В ту ночь Иммануэль снился лес. Ее воображение порождало образы Темной Матери, блуждающей по коридорам леса; в руках она держала забитого ягненка, и черная вуаль волочилась за ней по траве. Иммануэль снились чучела ведьм, пылающих, как факелы в ночи, снились сплетенные руки и украденные поцелуи. В кошмарах ей являлись Возлюбленные, они катались по земле, хватались друг за друга, оскалив зубы, и их глаза ярко белели в лунном свете.

— Угу…

Мой ответ неопределенен и сух. Я почти не замечаю, как они уходят. Мой рассудок — огромное открытое пространство. Взгляд устремлен вдаль.

Проснулась она в холодном поту, промочившем насквозь ночную рубашку, которая теперь липла к плечам, как вторая кожа. Она села в кровати. Голова шла кругом, сердце часто билось о ребра. В ушах не смолкало жалобное блеяние.

Потому что скоро подойдет темный поезд.

Поначалу она приняла его за эхо ночного кошмара. Но когда блеянье послышалось снова, она подумала о своих овцах, и морок сна сняло как рукой. Она вскочила на ноги и сняла плащ с крючка на двери, сунула ноги в резиновые сапоги, схватила лампу с прикроватной тумбочки и спустилась по чердачной лестнице в холл.

Я уже слышу его вдалеке — чух-чух, чух-чух, чух-чух. Он выбрасывает клубы черного дыма, состоящего из жара и тени.

В доме было тихо, если не считать свистящего храпа Абрама. Судя по тому, как близко раздавались звуки, он заснул в постели у Анны. В последнее время он часто ложился с ней и почти никогда не посещал постель Марты.

Я повстречалась с темным поездом (так я его называю) во время моего первого дела. Мне трудно его описать. Поезд жизни мчится по рельсам нормальности и реальности. Большая часть человечества ездит на этом поезде от рождения до смерти. Он заполнен смехом и слезами, трудностями и победами. Его пассажиры не идеальны, но они стараются.

Иммануэль была этому рада. В те ночи, когда Абрам приходил к Марте, бабушка не спала, и Иммануэль часто слышала, как та слоняется по дому. Как-то раз, несколько лет назад, около полуночи, Иммануэль застала Марту на кухне. Она стояла с кружкой, полной виски Абрама, уставившись в темноту леса, в то время как ее муж спал в ее постели.

Темный поезд — нечто другое.

Тишину разорвал очередной вопль, и мысли Иммануэль вернулись к стаду. Она метнулась вниз, стараясь по возможности не шуметь. Лампа в ее руках раскачивалась от быстрого шага, отбрасывая свет и тень во все стороны. Вой продолжался – протяжный и жалобный, он, казалось, проникал в самый скелет дома. Когда Иммануэль выскочила на задний двор, она поняла, с ужасом, заледенившим кровь, что звук доносился из Темного Леса.

Темный поезд бежит по рельсам, сделанным из хрустящих и хлюпающих вещей. На таком поезде ездят люди вроде Джека-младшего. Он заполнен убийством, сексом и воплями. Это большая черная змея на колесах, пьющая кровь. Если вы спрыгнете с поезда жизни и пробежите через лес, вы сможете найти темный поезд. Вы можете идти рядом с рельсами, бежать рядом, когда он будет проходить мимо, мельком увидеть рыдающее содержимое его товарных вагонов. Вскочите на подножку, пройдете по заполненным трупами вагонам и через шепот и кости дойдете до машиниста. Машинист и есть тот монстр, которого вы преследуете. Он имеет множество обличий. Он может быть приземистым, лысым и пожилым. Он может быть высоким, молодым и кудрявым. Иногда он может быть женщиной. В темном поезде вы видите машиниста в его натуральном обличье, таким, какой он есть, без фальшивой улыбки и костюма-тройки. Вы смотрите во тьму, и в тот момент если не моргнете, то все поймете.

Сойдя с крыльца, Иммануэль двинулась в сторону пастбищ, и свет ее масляной лампы казался единственным теплым пятном в густой черноте ночи.

Убийцы, за которыми я гоняюсь, вовсе не тихие и не улыбчивые. Каждая клетка их тел — нескончаемый, вечный вопль. Они издеваются, они злобствуют, они по шею в крови. Они могут мастурбировать, пожирая человеческую плоть, и стонать от наслаждения, когда мажут себя человеческими мозгами и фекалиями. Их души не парят. Они скользят, дергаются и ползают.

Снова крик, на этот раз еще более пронзительный и громкий.

Попросту говоря, темный поезд есть то место, где я мысленно снимаю с убийцы маску. Где я смотрю и не отворачиваюсь. Это такое место, где я не отступаю, не ищу отговорок или причин, но вместо этого принимаю. Да, в его глазах черви. Да, он пьет слезы убитых младенцев. Да, здесь нет ничего, кроме насилия.

Иммануэль сорвалась на бег, но, добравшись до пастбища, обнаружила свое стадо, тихо и неподвижно сгрудившееся в полуночном холоде, целое и невредимое. Она быстро пересчитала овец по головам. Все двадцать семь, каждый ягненок и каждая овца на своем месте. Но звуки не утихали, все более похожие на вой, чем на плач.

— Любопытно, — заметил доктор Хиллстед во время одной из наших бесед, когда я рассказала ему про темный поезд. — Полагаю, моим вопросом — и моей заботой, Смоуки, — будет следующее: когда вы садитесь в этот поезд, что мешает вам остаться там навсегда, стать машинистом?

Но потом что-то изменилось: рвавшийся наружу крик показался женским.

Мне пришлось улыбнуться.

— Если вы его видите, действительно видите, то такой опасности не существует. Вы сразу узнаете, что вы не такая. Даже близко. — Я повернула голову и взглянула на него. — Если вы в самом деле срываете маску с машиниста, вы осознаете, что он чужак. Что он выродок, другой вид.

От этого крика острая боль пронзила Иммануэль. Она согнулась пополам от рези в животе, лампа выскользнула у нее из рук. Стиснув зубы, Иммануэль спешно подобрала лампу с земли, пока не пролилось масло, и трава не успела заняться огнем.

Он вроде согласился, улыбнулся мне. Но в глазах не было уверенности.

Крики становились все истошнее, пока Иммануэль не поняла, что это и не крики вовсе, а некое подобие песни. Она понимала, что должна вернуться в дом, в свою постель, где будет в безопасности, и не бередить зло, живущее в лесу. Но она этого не сделала.

Одного я ему не сказала: проблема не в том, чтобы не стать машинистом. Проблема в том, чтобы забыть его. На это может уйти несколько месяцев ночных кошмаров и холодного пота по утрам. В этих случаях очень тяжело приходилось Мэтту, который не переносил молчания и закрытых помещений и не мог ко мне присоединиться.

Будто кто-то обвязал ее нитью вокруг грудины и притянул ближе. Будто кто-то, или что-то влекло ее в Темный Лес. И возможно, если бы она захотела, она могла бы воспротивиться этому. Могла бы прислушаться к инстинктам, призывающим ее развернуться и бежать обратно на ферму. Могла бы сдержать свои обещания.

Эта та цена, которую вы платите за поездку в темном поезде. Часть ваша уединяется, чего нормальные люди никогда не испытывают. В это уединение никто не может проникнуть. Тоненький пласт вашего существа становится навеки одиноким.

Но она не стала делать ничего подобного.

Я стою в комнате Энни и чувствую, как темный поезд мчится ко мне. Вокруг меня не должно никого быть, когда он настигнет меня — не важно, буду ли я просто смотреть, как он проходит мимо, или сяду в один из его вагонов. Я становлюсь в этих случаях отстраненной, холодной и… неприятной. Исключением может быть только человек, который тоже понимает все насчет этого поезда.

Вместо этого она шагнула к линии деревьев, сквозь колышущуюся траву пастбища, и перелезла через окружавшую его ограду, влекомая криками из чащи. С лампой в руке Иммануэль шла на лесной зов, продираясь сквозь заросли кустарника и через деревья. Она не знала, куда идет, и что ее там встретит, но знала, даже не отдавая себе в этом отчета, что не заблудится.

Джеймс понимает. Какими бы многочисленными недостатками он ни обладал, какой бы задницей ни был, у него тоже есть этот дар. Он умеет видеть машиниста, ехать в темном поезде.

Она все шла и шла. Колючие ветки цеплялись за ночную сорочку, ночной холод дышал ей в шею. Звуки словно скользили между деревьев, постепенно затихая, обрываясь на вздохах и шепоте, который терялся в свисте ветра. Теперь она могла расслышать в мелодии свое имя: «Иммануэль. Иммануэль».

Но ей не было страшно. Она ничего не чувствовала, кроме головокружения и легкости, будто не шла, а плыла в деревьях, невесомая, как сами тени.

Если отбросить все метафоры, посадка на темный поезд — умение поставить себя на место преступника.

Хрустнула ветка. Пальцы Иммануэль сжались вокруг лампы, и она поморщилась от зуда в забинтованной обожженной руке.

И это неприятно.

В воздухе витал запах сырости и дурмана, крики становились все тише, и до ее слуха донесся ласковый плеск воды.

Я оглядываю комнату, пытаясь проникнуться ее атмосферой. Я чувствую убийцу, различаю его запах. Мне необходимо вообразить его, услышать. Вместо того чтобы оттолкнуть, мне нужно привлечь его. Как любовника.

Повинуясь инстинкту, она пошла на звук, подняв лампу повыше, чтобы осветить деревья. Продравшись через кусты, она вышла на небольшую поляну. Посередине поляны находился пруд, вода в котором была черная, как нефть. В нем, как в зеркале, отражался лик луны. Иммануэль остановилась у кромки воды, крепче сжимая рукоять лампы.

Про эту свою особенность я никогда не рассказывала доктору Хиллстеду. И не думаю, что когда-нибудь расскажу. Ведь это интимная привычка, она не только настораживает, но и завораживает. Она возбуждает. Убийца охотится за всеми, я же охочусь только за ним одним.

– Есть тут кто? – крикнула она в ночь, но звук растворился в чаще.

Он был здесь, значит, и я должна теперь здесь находиться. Мне нужно найти его и подобраться поближе к его тени, к червям и крикам.

Несмотря на тишину, эха не было. Крики совсем стихли. Деревья стояли, не шелохнувшись.

Первым делом я ощущаю всегда одно и то же. Никакой разницы и на этот раз. Его возбуждение от нарушения чужого пространства. Человеческие существа обособляются, создают пространства, которые называют своими собственными. Они договариваются между собой уважать границы личной собственности. Это основа основ, почти из первобытного строя. Твой дом — это твой дом. Закрыв дверь, ты обретаешь уединение, где не нужно беспокоиться о своем лице и о том, что насчет него думает мир. Разные человеческие существа проникают в это пространство только по твоему приглашению. Они соблюдают это условие, потому что сами хотят того же.

Иммануэль понимала, что нужно бежать – по своим следам выйти из леса и бежать сломя голову обратно на ферму. Но она лишь расправила плечи и переступила с ноги на ногу, собирая в кулак последние силы.

Первое, что его возбуждает, — вторжение на вашу территорию. Он подглядывает в ваши окна. Он следит за вами днем. Возможно, он залезает в ваше жилище, когда вас нет дома, рыскает по вашим потайным местам, трется о ваши личные вещи.

– Если вы меня слышите, покажитесь. Я знаю, что ваш род обитает в Темном Лесу. И что вы знали мою мать и призываете меня так же, как призывали ее.

Уничтожение людей есть для него способ полового удовлетворения.

Я помню допрос некоего чудовища, пойманного мною. Его жертвами были маленькие девочки. Некоторым было пять лет, другим шесть, но никогда старше. Я видела их фотографии до встречи с ним — банты в волосах, сияющие улыбки. И я видела их фотографии после — раны, кровоподтеки, смерть. Крошечные трупики, безмолвные крики. Я уже собиралась выйти из комнаты, когда мне в голову пришел один вопрос, и я снова повернулась к нему.

Какое бы зло они ни замышляли, Иммануэль должна была узнать обо всем сейчас и покончить с ним раз и навсегда.

— Почему именно они? — спросила я. — Почему маленькие девочки?

От середины пруда широкими кругами разошлась рябь. Волны облизнули берег, и лампа в руках Иммануэль зашипела, как будто в ней заканчивалось масло.

Он улыбнулся. Большая, широкая улыбка, как на Хэллоуин. Глаза как два мерцающих пустых колодца.

— Потому что ничего паскуднее этого я не сумел придумать, дорогуша. Чем хуже, — и он облизнул губы, — тем лучше. — Он опустил веки и мечтательно покачал головой: — Такие юные… Бог мой… это паскудство было таким сладким!

Потребность убивать питает ярость. Не просто легкое раздражение, но полноценная ярость по поводу всего на свете. Постоянное, ревущее пламя, которое никогда не затухает. Как бы убийца ни мотивировал свои действия, в конечном счете он совершает их в приступе ярости. Он теряет над собой контроль.

В мерцающем свете из воды на отмель выплыла женщина. Иммануэль отступила на полшага назад и подняла лампу выше.

Ярость обычно рождается из-за грубого обращения, которому ребенок подвергается в детстве. Битье, пытки, содомия, изнасилование. Люди с закрученными мозгами воспитывают детей по своему образцу и подобию. Они выбивают из них души и отправляют в мир на горе ему.

– Кто здесь?

В принципе это не имеет никакого значения. Во всяком случае, с позиций моей работы. Все чудовища без исключения не подлежат перевоспитанию. В итоге не важно, почему кусается собака. Ее судьбу определяет то, что она кусается и что у нее острые зубы.

Женщина не ответила. Она скользила по воде как рыба, путаясь конечностями в водорослях. Она подплыла ближе, и Иммануэль отметила ее красоту: такое лицо могло вскружить голову пророку и украсть сердце мужчины у него из груди. В этот момент Иммануэль узнала ее со страниц дневника матери. Та же резко очерченная линия рта была и у одной из женщин с рисунков – она могла бы показаться карикатурно широкой, если бы не пухлые, красивые губы. Темные и гладкие волосы имели оттенок ила на камнях отмели. Женщина была мертвецки бледна, точь-в-точь, как Возлюбленные, и, как у них, между бровями у нее красовалась семиконечная звезда, вписанная в круг.

Я живу, зная все это. С этим пониманием. Это тот нежелательный компаньон, который всегда рядом. Монстры становятся моими тенями, и иногда мне кажется, что я слышу, как они хихикают за моей спиной.

— Как это на вас действует в длительной перспективе? — спросил меня доктор Хиллстед. — Есть какие-то постоянные эмоциональные последствия?

Иммануэль поняла, что это была Далила, ведьма воды.

— Да, конечно. Разумеется. — Я помолчала, подыскивая точные слова. — Это не депрессия и не цинизм. И это не означает, что вы не можете быть счастливы. Это… — Я щелкнула пальцами, глядя на него. — Это изменение в душевном климате. — Я поморщилась. — Что-то занесло меня на поэтическое дерьмо.

— Прекратите, — укорил он меня. — Нет ничего глупого в том, что удается найти правильные слова для чего-то. Это называется «ясность». Заканчивайте мысль.

Женщина протащилась животом по склону берега и поднялась на ноги. Черная грязь прикрывала ее оголенную грудь и промежность, но в теплом свете лампы явственно различались все линии и изгибы ее тела. Ведьма подошла ближе, и Иммануэль увидела, что это отнюдь не взрослая женщина, но юная девушка примерно одного с ней возраста, не старше шестнадцати-семнадцати, самое большее – восемнадцати лет.

— Ну… вы ведь знаете, как океан влияет на климат близлежащих районов. Чем ближе, тем влияние сильнее. Конечно, в климате могут быть какие-то дикие выверты, но в основном главная тенденция сохраняется, потому что океан огромен и почти не меняется. — Я посмотрела на него. Он кивнул. — Вот и тут так же. Вы живете в постоянной близости к чему-то огромному, темному и страшному. Оно постоянно здесь, никуда не девается. Каждый день, каждую минуту. — Я пожала плечами. — Оно изменяет климат вашей души. Навсегда.

Глаза его стали печальными.

— И что это за климат?

Далила подошла так близко, что Иммануэль почуяла ее запах. От нее разило мертвечиной и лишайником, листвой и тиной. Там, при свете луны, Иммануэль разглядела ее синяки – темные, почти чернильно-черные кляксы, портившие лицо. Правый глаз немного заплыл, обе губы были рассечены.

— Это такое место, где часто идет дождь. Там может быть красиво, иногда выпадают солнечные дни, но чаще там серо и облачно. Близость всегда ощущается.

Я оглядываю спальню Энни, мысленно слышу ее крики. «Сейчас идет дождь», — думаю я. Энни была солнцем, убийца — туча. А кто же тогда я? Снова поэтическое дерьмо.

Ведьма протянула руку, и ее пальцы сомкнулись на запястье Иммануэль. Одним резким движением она разорвала бинты, подставляя ожог Иммануэль холодному ночному воздуху. Несмотря на все припарки и мази Анны, рана отказывалась заживать. Красная и воспаленная, она сочилась гноем и грозила оставить уродливый шрам даже после того, как сойдут струпья.

— Луна, — шепчу я себе. — Свет против тьмы.

— Привет.

Осторожно, как мать с младенцем на руках, ведьма поднесла ладонь Иммануэль ко рту и лизнула. Прикосновение ее губ источало леденящий холод.

Голос Джеймса прерывает мои раздумья. Джеймс стоит в дверном проеме и оглядывает спальню. Я вижу, как его глаза обегают комнату, останавливаясь на пятнах крови, кровати, перевернутом столике. Ноздри его раздуваются.

— Что это? — бормочет он.

Потом Далила поцеловала ее: сначала холмик ладони, потом запястье, потом скользнула губами по сухожилиям вниз до самых кончиков пальцев. Все это время она не сводила с Иммануэль своих темных глаз.

— Духи. Он налил духи на полотенце и заложил им щель под дверью, чтобы запах тела Энни не сразу был бы замечен.

Страх затопил грудь Иммануэль, перед глазами поплыл туман. В лице женщины – в ее худом, бледном, мертвом лице – она угадывала фрагменты рисунков со страниц дневника матери. Лампа выскользнула из рук и с глухим звуком упала на землю.

— Ему нужно было время.

Далила потянула ее за собой. Иммануэль сделала робкий шаг вперед, потом еще один, на ходу сбрасывая обувь. Она вошла в воду босиком. Она чувствовала, как поднимаются вокруг волны, доставая лодыжки, икры, бедра, щекочут изгиб ее лобка, выпуклость грудей, пока вода не дошла ей до подбородка, а пятки едва касались дна.

— Да.

Он показывает мне папку:

Далила вела ее на глубину, спиной вперед, чтобы не выпускать Иммануэль из поля зрения. Мертвые, опухшие глаза вперились в нее.

— Получил от Алана. Здесь фотографии с места преступления и отчеты.

— Отлично. Ты должен посмотреть видео.