Эдди разозлилась.

– Вы когда-нибудь представляли себе, что чувствуют родители, когда их ребенка похищают? Или сестра, братья? Соседи, друзья? Бабушки и дедушки? Потратьте минуту и представьте себе это.

Ей хотелось воткнуть пальцы в уши и закричать. Ей хотелось выбежать из комнаты. Ей хотелось броситься на молодую женщину в бледно-голубой футболке с блестящим кругом на груди и черных джинсах и расцарапать ей лицо и глаза, схватить ее за горло.

В углу гудел вентилятор.

Ее лицо оставалось таким же. Приятным. Она ждала. Она не писала и даже не смотрела в свой блокнот. Она смотрела на Эдди и ждала. Вежливо.

– Вы думаете об этом?

– Нет.

– Как вы думаете, вы должны?

– Нет.

– А как вы думаете, вы сможете? Или это будет слишком сложно и вам может не хватить духу? Настолько, что это станет опасно?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы когда-нибудь чувствовали себя в опасности?

– Что?

– Не в физической. Хотя, может, и в физической, может, даже так. Но на самом деле я имею в виду, чувствовали вы, что в опасности находитесь непосредственно вы, Эдди – та, кем вы на самом деле являетесь внутри себя?

– Бла-бла-бла.

– Я хочу предложить вам слово, чтобы к следующему разу вы о нем подумали. Я попрошу вас вдуматься в это слово и серьезно рассмотреть его… со всех сторон. Подумать, что это слово может значить. Для вас. Для других людей. Для вашей семьи, может быть. Для ребенка. Можете что-то записать, если это вам поможет. Сфокусируйтесь на этом. Но не занимайтесь этим постоянно, конечно. Тратьте по несколько минут в день при случае, чтобы сфокусироваться на нем, чтобы слово проникло в подкорку. Ладно?

Эдди пожала плечами.

– Хорошо, Эдди, тогда вот это слово. «Любовь».

Сорок

Воздух над дорогой плавился от жары. Кэт Дирбон ехала по Газ-стрит в тщетном поиске места в тени, где можно припарковаться. Но вся тенистая сторона дороги была заставлена бампером к бамперу.

Полицейский автомобиль медленно подъехал к ней, когда она вышла из своей машины с кондиционером на улицу. Снаружи было как в турецкой бане. Она сразу вспомнила о Саймоне. Она звонила ему два раза, оставила ему сообщение на мобильном. Он не ответил. Строгий разум подсказывал ей, что его надо оставить наедине с собой, чтобы он переварил ту суровую правду, которую они с ним проговорили. Но вообще, ей было стыдно. Было почти шесть часов. Это был ее последний выезд на сегодня. Она решила, что, когда закончит, она заедет проверить, дома ли ее брат.

Квартира 8 на Старой фабрике лент находилась этажом выше апартаментов Макса Джеймсона. Она прошла три пролета вверх по лестнице и оперлась о железные перила, чтобы восстановить дыхание. Она не могла понять, почему трое детей, работа, лошади и целый загон кур не помогают ей оставаться в хорошей форме.

Пациентом оказался мальчик-подросток с аппендицитом, который она мгновенно диагностировала и вызвала «Скорую». С работой было покончено. Теперь Сай. Она начала спускаться вниз по лестнице.

Тут из своей квартиры в окружении двух полицейских вышел Макс Джеймсон – растрепанный и совершенно потерянный.

– Макс?

Он резко повернул голову в ее сторону.

– Добрый вечер, док, – сказал один из констеблей.

– Дело в Лиззи.

– Лиззи?

Кэт перевела взгляд с него на полицейского, который решил промолчать.

– Макс…

– Я увидел Лиззи, а она убежала от меня. Вот и все. Я пошел за ней.

– Все, хватит, извините, док. – Они взяли его под руки с обеих сторон и повели вниз по лестнице.

Кэт взволнованно проводила их взглядом, а потом быстро пошла к собственной машине.

Теперь у нее были еще более веские причины поговорить с Саймоном.



Уже гораздо меньше людей ехали с работы домой, так что движение в городе стало свободнее, и она спокойно доехала до района Собора. Здесь она смогла припарковаться в тени толстых раскидистых деревьев. Мальчики из хора небольшой стайкой вышли из песенной школы и поторопились к боковой двери собора, к вечерне. На них были темно-алые рясы под белыми стихарями. Она надеялась, что, может, Феликс станет хористом. Сэм всем своим существом восстал против этой идеи. Крис тоже был против. Распорядок слишком строгий, говорил он, надо вставать рано с утра, каждое воскресенье в минусе, к тому же еще практика по вечерам, праздники постоянно заняты поездками в другие церкви здесь или за границей. И все-таки, когда она слышала, как Феликс подает голос и в тон подражает ей, если ей случается пропеть одну-две строчки перед репетицией хористов собора Святого Михаила, это подогревало ее личные амбиции.

Она смотрела, как мальчики один за другим исчезают за дверями собора, и думала, не пойти ли ей тоже туда и не послушать ли вечерню, вместо того чтобы донимать своего брата. Но пока она стояла в нерешительности, через арку проехала машина Саймона и двинулась дальше, в сторону домов в дальней части квартала. Она пошла за ней.

– Привет.

Саймон обернулся.

– Ага. Пришла раскурить трубку мира? Не уверен, что я готов к этому.

– Нет. Я просто была у пациента на Старой фабрике лент и случайно увидела, как Макса Джеймсона уводят двое полицейских.

– Ничего об этом не знаю, извини.

– Мне нужно выяснить, что происходит, Сай. Как ты понимаешь, констебль мне ничего не сказал, но он в очень плохом состоянии, я волнуюсь за него.

– Там со всем разберутся. Сержант пошлет за офицером медицинской службы, и он пригласит дежурного психиатра, если сочтет это необходимым. Ты знаешь, как это работает.

– Мне нужно увидеть его.

Саймон покачал головой.

– Я попробую разузнать что-нибудь завтра.

Они стояли в тени здания, но напряжение и злость плавили воздух между ними вместе с неспадающей жарой. Ссоры с Саймоном расстраивали Кэт больше всего – наверное, даже сильнее, чем те немногие столкновения, что были у них с Крисом, потому что Крис мог взорваться, а потом забыть, и при этом Крис был человеком логичным, открытым и прямым. О Саймоне ничего этого сказать было нельзя.

– Он совершил достаточно серьезное преступление, когда удерживал ту женщину-священника.

– Она не выдвинула обвинений.

– Да, но, насколько мне известно, это заметили.

– Но сейчас он был совершенно не в себе. Он сказал, что видел свою мертвую жену.

– Это не твоя забота. Дай нам этим заняться.

– Что с тобой не так? Это не слова брата, которого я знаю.

Он отвернулся.

– Возможно, это потому, что ты не знаешь своего брата.

Кэт смотрела, как он открыл дверь, прошел в нее и закрыл за собой. Он не предложил ей подняться. Не оглянулся.

Она медленно дошла до своей машины, вся в слезах, и позвонила домой.

– Кэт?

– Я уже еду. Пришлось сделать крюк.

– Что случилось?

– Да ничего. Просто нужно было заехать к Саймону, кое-что проверить.

– Что на этот раз сказал твой чертов брат? Мне уже надоело, что он постоянно расстраивает тебя.

– Я не расстроена.

– Как скажешь.

– Ты знаешь, какой он.

– Да уж, это точно, я знаю. Просто приезжай домой. Мы тебя любим.

– Я волнуюсь за Макса Джеймсона.

– И ты не на работе. Забудь об этом. Ханна получила золотую звезду за аккуратность.

– Ого!

– Я приготовил лосося. Ханна помогает мне делать картофельный салат.

– А где Феликс?

– Смотрит Уимблдон.

– Крис, ты же знаешь, что ты не должен просто сажать его перед телевизором.

– Я и не сажал. Это все Сэм. Они оба влюблены в мисс Шарапову.

Кэт рассмеялась.

– Отлично. Теперь давай езжай домой, к нам.



Она поехала длинным путем, через Газ-стрит, и остановилась в начале улицы. Никаких признаков серьезных неприятностей не было. Макс просто посидит в камере. Может быть, уже сегодня вечером его снова отпустят. «Я увидел Лиззи, а она убежала от меня. Я пошел за ней». Было очень просто обозначить то, что с ним происходило, каким-то ярлыком. Самообман. Галлюцинации. Человеческим определением было бы «страдание». Сколько медицинских проблем вырастало из человеческих?

Но весь остаток пути до дома она думала о Саймоне. Ей было противно то, как он иногда себя вел, противна его холодная сторона, та часть его, которая всех отталкивала. Высокомерный Саймон. Она вспомнила, как лет в шестнадцать она вылила ему на голову полфлакона одеколона, когда он разозлил ее. Он пах дешевыми духами еще несколько дней.

Она улыбнулась про себя. Может, Диане Мэйсон стоит делать что-то подобное?

Сорок один

Эйлин Милап помнила справочный отдел библиотеки по столбикам с газетами, прикрепленным к стенам, стойкам с журналами и полкам с энциклопедиями и словарями. Здесь стояли тяжелые деревянные столы и стулья, и отполированный пол так скрипел под ботинками, что все оборачивались. Тишина здесь была какая-то особенная, как и едва уловимый запах старости. Как в церкви.

Она вошла и встала как вкопанная. Все изменилось. Они выкрасили комнату в белый. Огромные книги и журналы, деревянные столы и стулья заменили рядами небольших столиков с компьютерами и крутящимися креслами перед ними. Вокруг ярко горели мониторы и раздавался стук клавиш.

Она развернулась и пошла к стойке, где выдавали книги на дом. Газеты? Девочка за стойкой что-то пробормотала про киоск с прессой за углом.

Эйлин вышла. Помимо газетного киоска, здесь еще было заведение с выпечкой, в котором имелась стойка у окна и два высоких стула. Эйлин взяла кофе с молоком и взгромоздилась на один из них.

Теперь, когда с газетами ничего не получилось, нужно было думать дальше. Когда-то они хранили копии за весь предыдущий год в отдельном месте. Ты просто просил тот выпуск, который тебе нужен, и они либо выдавали его сразу, либо можно было за ним вернуться. Она надеялась на них и уже представляла, как она будет перебирать номера, дата за датой, от первого до последнего. Это было все, о чем она думала последнюю неделю, и только это ее и приободряло. В газетах было бы все, что ей нужно – все сообщения, обращения полиции, фотографии, все. Каждое дело должно было быть там. Она могла бы изучить их медленно, как следует, чтобы быть уверенной, что она знает все. И в одной из них где-нибудь нашлось бы то, что она искала. Неважно, насколько скрытое между строк или незаметное, но должно было быть доказательство, что Винни не имеет ко всему этому никакого отношения, что произошла чудовищная ошибка, целая вереница ошибок. «Нарушение правосудия». Все, что от нее требовалось – это потратить время, а его у нее теперь было в избытке. Она написала заявление на работу, так что теперь все дни недели целиком были в ее распоряжении. А теперь у нее было ощущение, что она оказалась в давно знакомом месте, внезапно оказавшемся совершенно чужим. Она не знала, каким путем ей теперь идти и в каком направлении.

От Винни не было никаких вестей. Даги почти час потратил на то, чтобы выяснить по телефону, можно ли ее матери посетить ее в тюрьме. Но точная дата так и не была назначена.

У Винни всегда была такая особенность – она все хотела делать сама. Ее этому научил Клифф. Уметь постоять за себя, ни в ком не нуждаться. Но сейчас, когда она столкнулась со всем этим, она, разумеется, напишет, она должна. Эйлин собирала остатки кофе со дна своей пустой чашки. Как можно противостоять хаосу вокруг себя, как можно понять, что именно пошло не так, когда рядом с тобой нет семьи? Даже Винни с таким не справится.

Когда они были маленькими, Джэнет все время плакала, всегда и по любому поводу. Винни – никогда. Она всегда была сдержанной, всегда одинаковой – никогда много не смеялась, не плакала, не болтала без умолку, как Джэн. Эйлин любила ее за это, любила ее тихую замкнутость, любила, когда она сидела рядом с ней и читала или рисовала что-то в альбоме. Ей не нужно было внимание, чтобы вокруг нее все прыгали, как Джэн. Джэн была папиной маленькой девочкой. Винни – ее.

И все-таки она ушла. Подросла и просто уехала, и с тех пор почти не выходила на связь, по-прежнему ни в ком не нуждаясь, по-прежнему сама по себе.

Не считая какой-нибудь страшной смертельной болезни, происходящее с нею сейчас было, наверное, самым худшим, что может случиться. Но все равно Винни им ничего не сказала, не поделилась ни с кем из них, так что им пришлось узнать обо всем из новостей по телевизору.

Каково это? Знать, что тебя обвиняют в чем-то настолько омерзительном, что это просто не укладывается в голове, знать, что тебя наказали за то, что сделал кто-то другой, знать, что так быть не должно, но все равно переживать это день за днем? Это было невообразимо. Чего бы ей ни пришлось сделать – она это сделает, с кем бы ей ни пришлось разговаривать, что бы ей ни пришлось сказать, чтобы доказать правду, она это сделает. И Даги тоже сделает. Даги так же хорошо понимал, что это чудовищная ошибка, как и она. Они должны быть с Винни. И, конечно, Винни должна позволить им быть рядом.

Она заплатила за кофе и пошла обратно в библиотеку.

Девушка с выкрашенными в серебристый цвет ногтями отошла, и ее место за стойкой заняла полная женщина. Эйлин подождала, пока еще трое человек сдадут свои книги.

– Доброе утро.

– Я только что к вам заходила. Я хотела узнать, как можно посмотреть газеты.

– Мы…

– Я знаю, она сказала. У вас теперь нет газет, и старые вы теперь тоже не храните, как раньше?

– Боюсь, что нет, мы перестали это делать несколько лет назад. Вы хотели найти какие-то старые статьи?

– Не очень старые. Просто кое-что за прошлый год.

– Вы пробовали онлайн?

Эйлин молча посмотрела на нее.

– У нас есть онлайн-архив газет. Вы можете зарегистрироваться и поискать там. – Она улыбнулась. Она явно хотела ее приободрить. – Я так понимаю, вы не очень хорошо знакомы с компьютерами?

– Никогда даже не прикасалась. Нет.

– Это очень просто. Вы можете приобрести получасовой сеанс за одним из наших компьютеров, а также пройти краткое обучение.

– О нет, не думаю, что у меня получится.

– Конечно, получится. Если вы хотите просто посмотреть какие-то старые новости, вам придется выучить всего несколько шагов. Почему бы вам не взять сеанс?



Даги менял прокладку в кухонном смесителе. Вся сушка была чем-то заляпана.

– И зачем ты хочешь сейчас во все это вникать?

– Мне нужно все разузнать, это единственный способ, я должна во все это вникнуть, я должна помочь ей, я ее мать.

– Я знаю. Только это для тебя смог бы сделать Кит, нет?

– При чем здесь вообще Кит?

Даги выглядел обиженным.

– Я не хотела, чтобы этот так прозвучало.

– Я имею в виду компьютеры. Смог бы выручить тебя с ними. – Он начал закручивать кран, крепко схватившись за плоскогубцы. – Если ты действительно этого хочешь. Вникать во все это. В компьютеры.

– Я не могу его просить.

– Почему нет? Он – семья.

– Я должна делать это сама, Даги.

– Как хочешь. Вот, все готово. Вода снова должна пойти.

Она подошла к окну. Снаружи собиралась гроза, небо было цвета карандашного грифеля. Она не хотела расстраивать Даги. Но она не могла просить Кита. Где-то далеко, за горизонтом ее сознания, словно молнии, вспыхивали и гасли мысли, которые она смутно сознавала, хотя не смогла бы сформулировать, но которых было достаточно для уверенности, что ей не стоит позволять кому-нибудь еще, даже членам семьи, начинать искать, выяснять, задавать вопросы. Это было личное дело. Личное.

Она включила кран, чтобы набрать чайник, и вода брызнула во все стороны, намочив ее рукав.

– Проклятье, – сказал Даги, уставившись на него.



Чуть позже, когда они уже снова разобрали кран и привинтили его обратно, и проверили, нормально ли течет вода, он пошел в гостиную. Снаружи грохотал гром, и дождь начал бить в стекла сериями редких, одиноких капель. Он не включил свет, просто поставил кружку с чаем на стол и устроился в своем кресле. Через минуту, под монотонный стук дождя, он произнес:

– Может, просто не вмешиваться в это, милая?

– В каком смысле не вмешиваться?

– Я просто не хочу, чтобы ты расстраивалась и переживала, пытаясь разобраться с тем, что выходит за пределы твоих возможностей. Я не хочу этого.

– Как ты можешь такое говорить? Она моя дочь, я не могу просто отступить в сторону и наблюдать, я должна со всем разобраться, я просто обязана. Если я не смогу этого сделать… Как ты можешь такое говорить?

Он решил не продолжать и просто начал пить свой чай, наблюдая за тем, как расходится гроза и как дождь атакует их большие окна.

Сорок два

Девочка из приемной просунула голову в дверь.

– Еще одну примете?

Кэт застонала. Она уже закрыла ноутбук и теперь проверяла кое-какие записи. Утренний прием в стационаре растянулся, как ей показалось, лет на пять.

– Сколько у меня сегодня выездов?

– Не так все плохо на самом деле… Мистер Уилкинс поехал в больницу, а миссис Фабиани скончалась этим утром.

– Ну тогда давай, но это последняя, Кэти.

– Я ей так и сказала. Но просто она прождала больше часа.

С этой новой сотрудницей было одно удовольствие работать – она была смышленая, сочувствующая, симпатичная и организованная. Ее единственной проблемой была неспособность говорить пациентам «нет».

Кэт подняла голову, когда дверь открылась и в ней появилась Джейн Фитцрой.

– Я правда ужасно извиняюсь, я знаю, что у вас было тяжелое утро…

– Присаживайтесь. Мне кажется, я припоминаю, что просила вас прийти ко мне несколько раньше?

Джейн скривилась.

– Я не думала, что мне это необходимо, тем более вы знаете, как это бывает…

– Ага.

– На самом деле, для меня это удивительно, я не ожидала, что это продолжит так сильно на меня влиять. Ведь все позади и давно кончено. Я должна была с этим уже справиться.

– Вы пережили пугающий – нет, шокирующий опыт. Подобное остается с вами дольше, чем вы можете предположить. Рассказывайте.

– Мне просто нужно что-нибудь, что поможет мне заснуть. Если вы сможете мне такое выписать и я просплю хотя бы несколько ночей нормально, со мной все будет хорошо.

– Посмотрим. Давайте я сначала проведу небольшой осмотр.

– Нет, правда, не надо тратить свое время, я очень здоровый человек. Я просто не могу функционировать без сна.

– Вас мучают воспоминания?

– Иногда. Да, когда я возвращаюсь домой и под конец дня… особенно когда совсем поздно. Да. Это очень глупо, понимаю.

– Совсем нет. Это абсолютно понятно и нормально. Панические атаки?

Джейн задумалась.

– Я… У меня… Я не знаю.

– Но вы же знаете, как они происходят? Вас внезапно, ни с того ни с сего, охватывают паника и страх… вы хотите убежать. У вас колотится сердце… иногда у вас затрудняется дыхание, иногда вы начинаете дрожать. У некоторых людей возникает тошнота или боли в животе… у некоторых кружится голова или наступает слабость. Всегда по-разному, но превалирующим чувством является страх. Чувство неотвратимости и обреченности.

– Да.

– Как часто они у вас случаются?

– О, это было всего пару раз. Или около того.

– Около того?

– Несколько.

– Джейн, вы не должны этого стыдиться. Если я приду к вам и попрошу вас меня исповедовать, я буду понимать, что должна исповедоваться – во всем. Вот, а я ваш врач.

Джейн улыбнулась.

– Ладно. Становится хуже. Кажется, эти атаки начали случаться у меня чаще. Их разве не должно было стать меньше? Не очень-то хорошо я со всем этим справляюсь, да? Вчера утром мне пришлось уйти с одиннадцатичасовой службы… Я не смогла ее провести, я просто застыла на месте. Мне пришлось выйти. Все подумали, что мне стало плохо или что-то такое.

– Вам и стало плохо.

– Но как человек может быть настолько бессильным?!

– Это не имеет никакого отношения к бессилию. Я могу дать вам корректный медицинский термин – посттравматический стресс. Может, так вам станет понятнее, что это не вопрос из области морали и что это никак не свидетельствует о том, что вы слабы духом, Джейн. Но вы правы, недостаток сна не улучшает ситуацию в целом. Я выпишу вам короткий курс снотворного, чтобы скорректировать картину.

– О, спасибо вам, я… – Джейн встала.

– Но это еще не все.

– Я не хочу больше ничего принимать… транквилизаторы или что-то еще.

– Я и не собираюсь их предлагать. Я думаю, вам пойдет на пользу пара приемов у клинического психолога. У нас в Бевхэмской центральной есть два замечательных специалиста. Вы сможете все проговорить и получить несколько практических советов, как справляться с паническими атаками и всем остальным. Это действительно вам поможет.

– Я в этом не уверена.

– Правда? Это потому, что вы служитель церкви и не должны в подобном нуждаться?

Джейн покраснела.

– Это ерунда, и вы сами знаете это. Послушайте, это не пройдет само собой и скоро начнет влиять на вашу способность выполнять свою работу – что само по себе уже стресс. Это не только ваш долг перед собой, но и перед вашими работодателями, так что разберитесь с этим.

– Я и не думала, что вы из тех, кто может говорить жестко.

– Я очень, очень хороша в этом деле. Можете взять. – Кэт пододвинула к ней бланк с рецептом. – Купите обязательно. И подумайте об этом хотя бы сутки.

– Спасибо.

– Лекция окончена. – Кэт встала. – Вы у меня последняя. Я схожу с дистанции. Но послушайте, мне надо поговорить с вами про Имоджен Хауз. Там произошла пара инцидентов… Вы уже должны быть в курсе.

– Ах, сестра Доэрти.

– Да, точно, сестра Доэрти. Сегодня вечером Крис будет на собрании.

Они вышли в пустую комнату ожидания.

– Доктор Дирбон, поговорите сейчас с онкологией Бевхэмской центральной? – спросила Кэти, перегнувшись через стойку регистрации.

– Да. Джейн – а не придете сегодня на ужин? Ничего изысканного, но по такой погоде могу гарантировать салат.

Джейн улыбнулась. Она не была красива, подумала Кэт, чего-то ей для этого не хватало – но на ее лицо хотелось смотреть, и смотреть не переставая. А ее улыбка была просто что-то.

– Я бы с радостью! Я сейчас особо нигде не бываю. Это как раз то, что мне нужно.

– Вот. – Кэт нацарапала на бумажке адрес. – Нас очень просто найти. Пятнадцать минут езды от собора, если дороги не загружены. В любое время после семи.

– Доктор Дирбон, они вас ждут…

– Я тут.

Она помахала Джейн, пока шла к телефону. Она была очень довольна. Вечер наедине с бумажной работой после укладывания детей спать только что превратился в ужин с новым другом.

Сорок три

– Натан, у тебя есть минутка?

– Уже бегу, босс.

Саймон крутанулся в своем кресле и увидел, как за окном плавится воздух над асфальтом стоянки за участком. Вентилятор у него на столе гонял туда-сюда теплый воздух и шелестел страницами документов. Но он был рад, что вернулся. Его недельный отпуск прошел не лучшим образом, и он пытался отогнать от себя мысль, что это произошло в основном по его вине.

Натан Коутс вошел, весело посвистывая.

– Я смотрю, ты в хорошем настроении.

– С добрым утром, босс. Да, просто узнал вчера хорошие новости.

– Это тройняшки.

– Ой, избавь меня, боже, это, наверное, словно оказаться в фильме ужасов.

– О, я уверен, что мои родители бы с этим не согласились.

Натан покраснел, как рак.

– Ой, босс…

– Да ладно, я просто шучу. Почему ты должен помнить, что я – один из тройняшек? Так какие новости?

– Ну это действительно связано с ребенком… Мы с Эм ходили вчера на УЗИ, и это мальчик.

– Если это то, чего вы оба хотите, то замечательно.

– Да, ну на самом деле меня бы устроили оба варианта, клянусь богом, но Эм была категорически настроена на мальчика, так что она довольна, как слон. Так что у нас на это утро?

– Мы получили временную замену для Гэри Джонса. Констебля зовут Джо Кармоди. Приехал из Эксвуда.

На прошлой неделе констебль Гэри Джонс сильно пострадал. Машина, на которой удирали преступники, свернула прямо на него. Ему повезло, что он остался жив.

– Я уже до чертиков устал от этих операций по наркотикам, а их как будто становится все больше. Дульчи выходит из-под контроля. На следующей неделе я собираюсь на конференцию для представителей ведомств из разных регионов и хочу там это проговорить. Поручаю тебе показать новому парню, как тут все устроено. А вот на это, мне кажется, тебе интересно будет посмотреть. – Серрэйлер поднялся и подошел к карте на стене. – Вот… Нельсон-роуд, Инкерман-стрит, Балаклава-стрит.

– Баттл Корнер… Вроде милое, тихое местечко.

– Там возникли некоторые проблемы… оскорбительные граффити, расистские листовки и плакаты, случаи агрессии.

– Немножко неожиданно.

В районе Баттл-корнер обосновалась немногочисленная группа азиатов. Но это было уже второе поколение, и они ассимилировались в местное сообщество очень давно и без всяким проблем.

– Дело не только в азиатах, там еще и антисемитизм. Как ты знаешь, там находится синагога, но несколько неприятных происшествий произошло на Соррел-драйв и Вэйлэнд-авеню. У адвоката и двух бизнесменов еврейского происхождения испортили машины, а в их почтовые ящики напихали всякой дряни. Мы выставили там патрули, но, разумеется, когда они там, ничего не происходит. Меня это все несколько озадачивает, на самом деле. Так что остается только ходить по домам, разговаривать с потенциальными жертвами… в общем, разнюхивать. Когда появится констебль Кармоди, я хочу, чтобы вы с ним пару дней этим позанимались, посмотрим, что вам удастся накопать.

– Босс. Какие-нибудь зацепки?

– На самом деле никаких. Выглядит организованно. Не думаю, что это дети.

– И вы думаете, что это идет откуда-то снаружи, не из Лаффертона?

– Вполне может быть.

Натан остановился у двери.

– Какие-нибудь новости по поводу детоубийцы?

– А, да, как раз хотел сказать – услышал этим утром. Психиатр говорит, что она не сумасшедшая. Ее можно судить.

Натан потряс кулаком в воздухе.

– Я в этом и не сомневался.

– Ну да, но вы знаете, как это бывает, эти сволочи чертовски умные, могут напустить пыли в глаза мозгоправам…

– Не в этот раз. Эдди Слайтхолм столь же адекватна, как ты и я.

– Боже, это вы жестко, босс. Зло, но не безумное. От такого мурашки бегут по коже и кровь стынет в жилах. Ну зато они запрут ее до конца жизни, это уж точно.

С этими словами Натан выскользнул за дверь. Саймон решил проверить свою почту, думая об Эдди. Его беспокоило, что, несмотря на найденные криминалистами доказательства того, что Дэвид Ангус был у нее в машине, это еще не свидетельствовало прямо о его смерти или о том, что его убила Слайтхолм. Им нужно было тело. Пока у них его не было, все, что они могли доказать, это что маленькая девочка Эми Садден была похищена. Но Эми Садден они нашли живой.

Без чего-либо более серьезного любой приличный защитник сможет катком пройтись по обвинениям в убийстве, не говоря уже о многочисленных случаях похищения и убийства. Железобетонная уверенность Натана, что ей дадут пожизненное, не основывалась, в общем-то, ни на чем.



Весь день он сидел за рабочим столом как привязанный. Он сходил в закусочную к киприотам, взял себе сэндвич и кофе, прошел пешком дюжину кварталов и вернулся к бумажной работе. Она была не очень увлекательная и не могла полностью отвлечь его от периодически возникающих тревожных мыслей по поводу Кэт и Дианы. Он чувствовал вину перед ними обеими, но действительно беспокоился только по поводу Кэт.

Телефон прервал его размышления.

– Саймон? Джим Чапмэн.

– Новости?

– Про Слайтхолм? Нет. Это кое-что другое. Ты, случайно, не знаком с Колином Алумбо?

– Шеф в Нортумбрии? Только понаслышке.

– Первый черный инспектор в наших краях. Довольно молодой. Очень хороший. Бывают в полиции шефы и похуже.

– Надеюсь, я из тех, которые получше, но продолжай.

– Я выпил с ним перед долгим вечером в гостях у мэра. Он ищет кого-нибудь, кто смог бы возглавить новый отдел. В должности суперинтенданта.

– Какая специализация?

– Раскапывание мертвецов. Холодные дела.

– Эм…

– Я знаю, что ты думаешь. Так все думают. Остывшие следы, потерянные концы. Такого быть не должно. Я сказал, что ему нужен кто-то вроде тебя.

– Я люблю действовать, Джим. Мне недостаточно дел самих по себе.

– Повисеть бы на скале, вцепившись в нее когтями, – да, понимаю. Но это не причина отказываться.

– Это отдает долгими часами за перебиранием старых бумаг и еще более долгими – за компьютером.

– Так будет везде. Но тебе решать. Тут наверху хорошо.

– Тут внизу неплохо.

– Но тебе все-таки не сидится?

– Может быть.

– Значит, мне стоит держать свой нос подальше, а язык – за зубами?

Саймон рассмеялся.

– Мне льстит, что я в твоем списке, Джим. Не стирай мое имя со своей доски.

Но как только он положил трубку, он понял, что холодные дела – это последнее, чем он хотел бы заниматься. Эта вынужденная необходимость рассмотреть настоящее предложение о работе резко вернула его к реальности. Если он собирается оставаться в полиции и как-то продвигаться по карьерной лестнице, ему придется покинуть Лаффертон. Но он был не готов, чтобы его подталкивали к неверному решению.

Он встал и пошел вниз по коридору к автомату с напитками. Там уже стояли три или четыре человека, ожидая, когда он выплюнет ледяные банки. Жара доконала всех.

– Завтра вы на поле, да, шеф? А то в прошлую субботу мы как-то слабо показали себя по подачам. Мы просто подарили им первые три калитки. Мало у нас регулярной практики на поле, – произнося все это, Стив Филипот из отдела по контролю дорожного движения пытался удержать в руках три банки холодной колы.

– Я постараюсь.

– Давайте лучше так. Будьте там.

Да, подумал он, возвращаясь в свой кабинет, он там будет. Сфокусировавшись на том, как бы поудачнее отбить подачу какого-нибудь северянина, он сможет не думать ни о чем другом. Но, вернувшись в свой кабинет, он не взялся опять за бумаги, а зашел на сайт Полис Ревью и прокрутил страницу вниз, до раздела с вакансиями, чтобы получить какое-то представление о том, что вообще происходит снаружи. Там все было достаточно скучно и совсем непривлекательно.

Он подумал о своей квартире рядом с собором. Где еще он найдет нечто подобное? Где еще рядом с ним будет его семья? Где, кроме как в Лаффертоне, он сможет смело сказать, что он – дома?

Сорок четыре

Они оставили его у входа. Макс Джеймсон просто стоял, ощущая, как жар поднимается от тротуара и идет от кирпичной стены Старой фабрики лент. Он был совершенно дезориентирован, и у него болела голова. За него внесли залог, и его адвокаты его подвезли. Теперь ему оставалось только войти и…

Он не имел никакого представления, что делать дальше. У него было странное ощущение, будто часть его мозга откололась и куда-то уплыла, как обломок айсберга. Он знал, кто он и какой сейчас день, а также где он и почему. Но он не мог встроить этот момент и свое присутствие в нем в какой-то строгий порядок событий. Он чувствовал себя немытым и липким, и ему срочно надо было сменить одежду.

Сверху прилетел голубь и начал что-то клевать в канаве среди грязи и мусора. Макс наблюдал за ним. Лиззи ненавидела голубей. Она ненавидел всех птиц больше воробья, и ей даже иногда снились кошмары про гигантских птиц. Она не знала почему – наверное, какой-нибудь дурацкий случай в детстве.

Он задумался, смог бы он убить его ради нее. На одного пугающего голубя в этом мире меньше. На одну большую птицу меньше. Ему была ненавистна одна мысль о том, что она может напугаться, расстроиться. Он уже был готов убить его, но понял, что тот улетит в тот самый момент, когда он пошевелится, да и чем он его убьет?

Он рассмотрел голубя. Перья у него на спине отливали перламутром и ложились красивым, причудливым узором.

– Здесь нечего бояться, – сказал он. – Он даже не очень большой.

Птица проскакала на несколько метров вперед дальше по улице. Он понял, что говорил вслух. Но, кроме голубя, его никто не слышал.

Он зашел внутрь. Темнота лестницы на мгновение ослепила его после сверкающего солнца на улице. Ему пришлось остановиться и дождаться, пока глаза привыкнут к ней.