– Мне казалось, это достаточно очевидно. Миссис Милап, послушайте меня… Я правда пытаюсь вам тут помочь. Да, конечно, мы тоже получим что-то с этого, разумеется, но только если вы доверитесь нам и будете сотрудничать с нами. А потом мы присмотрим за вами, когда дела примут плохой оборот. То есть когда люди поймут, кто вы такая… Те, кто еще этого не понял. Если честно, я удивлена, что с вами до сих пор не произошло никаких неприятностей.

– Я думаю, вам лучше уйти прямо сейчас, – сказал Даги.

Она проигнорировала его.

– Вы же понимаете, что я имею в виду, правда, миссис Милап?

– Вы меня обманули.

Люси Гроувс покачала головой. Она убрала диктофон обратно в сумку.

– Дело в том, что это все одна большая ошибка. Она ничего не делала, вообще не делала ничего плохого, и никогда бы не сделала, никогда в жизни. Совершенно очевидно, что она этого не делала – вы бы только ее знали. Очевидно, что не делала. – Эйлин поднялась, собирая воедино все остатки достоинства и сил. – Я знаю, в чем заключается правда. Правда в том, что была допущена чудовищная несправедливость. Кто-то, кто похищал, ранил и убивал детей, бродит на свободе и планирует сделать это снова, тогда как Ви… моя дочь несправедливо находится под арестом. Вот это правда. И, когда она раскроется, то, может быть, я обо всем расскажу. Но не вам. Не вам.

Она отвернулась, когда мужество окончательно покинуло ее, и ее лицо будто сжалось и потемнело. Даги поднял яркую зеленую сумку и встал, протянув ее Люси Гроувс. В конце концов она взяла ее, не произнеся ни слова, встала и вышла из комнаты. Он вышел прямо вслед за ней. Он подумал, что если бы он не сложил руки на груди, то вытолкал бы ее за дверь.

Сорок семь

В доме всегда царил сумрак. Только на кухне было солнечно большую часть дня. Кабинет был самой прохладной комнатой в доме, так что жаркие дни Магда проводила там. Она пыталась работать, но из этого почти ничего не выходило. Ее обычно четкие, острые рассуждения будто пропускали через измельчитель, и она всегда оставалась в ужасе от беспомощности того, что она сама написала.

Теперь она лежала на диване, то читая, то дремля. Окно было открыто и выглядывало на ее маленький сад. Дрозды скакали по поросшей мхом брусчатке. Сад тонул в тени, отбрасываемой высокой стеной, не считая светлой каемки в дальнем конце.

Она закрыла глаза. Она чувствовала слабость и этим утром проснулась в слезах. В больнице она чувствовала себя в безопасности, и у нее была компания. Ей нужны были люди не столько для того, чтобы с ними разговаривать, а скорее чтобы за ними наблюдать и размышлять. А еще ее кормили, и за ней ухаживали, и сейчас она поняла, насколько стала зависима от этого – и именно из-за этого она и расплакалась с утра. Обычная повседневная жизнь превратилась в медленную утомительную борьбу. Через полчаса ей, вероятно, захочется выпить чашку чая, но поход на кухню, скорее всего, станет для нее непосилен.

«Я не такая, – думала она. – Я стала чужой для себя самой, и это пугает меня».

Она стояла у руля всю свою жизнь, сама всего добивалась, была сильной, мужественной женщиной, независимой духом и телом. А теперь на ее диване лежал кто-то другой, дремал, мучился от одиночества и боязни темноты.

Дрозд прискакал ближе. Она никогда не замечала птиц. Сад был для нее уединенным зеленым куском земли, но она никогда не интересовалась цветами и растениями. «Животные только забирают и ничего не дают взамен», – всегда говорила она. В детстве Джейн всегда хотела хомячка, или кроликов, собаку или кошку. «Животные не могут быть равноправными компаньонами высокоразвитых человеческих существ».

А теперь она смотрела на дрозда с восхищенным интересом. Вся его жизнь проходила в поисках пищи и при этом в отсутствии гарантий, что эта пища найдется. Может быть, он прилетел за необходимым жизнеобеспечением сюда. Она понятия не имела, чем питаются дрозды. Другие люди бросали птицам крошки и орехи – ей этим заниматься никогда не приходило в голову. Но сейчас она внезапно остро прониклась к дрозду. У нее были какие-то остатки еды в шкафу и в холодильнике, и она теперь редко бывала по-настоящему голодна, но, если запасы кончатся, ей как-то придется их пополнять. Интересно, хозяева магазинов все еще доставляют еду? Кому она могла позвонить, чтобы за нее сходили по магазинам? То, что раньше было простейшей задачей, теперь превращалось в невероятно сложное испытание. Все стало испытанием: пройти из комнаты в комнату, одеться, раздеться, помыться, принять ванну, разобрать чистую одежду. Она была жалкой старухой, и это ее злило.

Но глубокие зеленые тени в саду успокаивали ее, когда она смотрела на них. Она закрыла глаза, но потом снова открыла, услышав едва уловимый звук. Дрозд улетел.

Внезапное перемещение по комнате было таким бесшумным и быстрым, что она едва успела понять, что произошло, когда он уже оказался у ее дивана. Магда начала ерзать, пытаясь приподняться.

– И снова здравствуйте, мисс, – тихо сказал он. – Надеюсь, вы помните меня.

Она уставилась на него, пытаясь идентифицировать. Он был очень высокий, одет в джинсы и футболку с Олимпиадой в Атланте 1996 года, хотя рисунок на груди был уже еле различим. Что-то в нем было, что-то… Ей удалось сесть почти прямо. Но не совсем.

– Ну давайте, давайте, мисс, вы должны вспомнить меня. – Его голос был одновременно угрожающим и умоляющим. – Будет совсем не здорово, если вы скажете, что забыли меня, мисс.

– Как вы вошли?

– О, это наш маленький секрет. Но если вы не помните меня, что, конечно, очень грустно, то вы вспомните моего приятеля Джигги, который был тут совсем недавно, мисс.

– Тот, который вломился в мой дом, забрал вещи и ударил меня? Это он твой приятель Джигги?

– Похоже, его вы все-таки вспомнили, так что постарайтесь вспомнить и меня. Думаю, я посижу тут немного. – Так он и сделал, усевшись на стуле напротив нее, предварительно передвинув его так, чтобы сидеть поближе к ней. – А теперь посмотрите в мое лицо, мисс, и скажите – вы ничего не помните? Должно же быть что-то.

Она поняла, что ей приходится смотреть в его лицо. Больше ничего ей делать не оставалось.

– Ну, вспоминайте же, давайте, мисс.

– Почему вы называете меня мисс? Я не помню вас, совсем!

– Ладно, ладно, тогда Доктор. Доктор. Доктор. Доктор. Теперь вы вспомните меня.

Она поднесла руки к глазам и закрыла их, скрывая его от себя. У него были огромные зубы с большими щелями между ними, один зуб был сломан. Руки у него тоже были огромные.

– Доктор.

– Если вы пришли забрать вещи, берите… Все, что оставил ваш приятель Джигги. Просто возьмите и уходите.

– Нет, нет, нет. Я ничего не буду брать. Нет, нет. – Он рассмеялся. Он сидел, раздвинув ноги, и его огромные руки свисали между колен. – Не в этом моя идея. Нет.

– А в чем же ваша идея? Что вы здесь делаете? Пожалуйста, уйдите. Я хочу, чтобы вы ушли. Мне нехорошо, я должна поспать. Пожалуйста, просто уходите, вот выход.

– О, я знаю, где выход. И выход, и вход. Только я останусь здесь. Пока вы не вспомните меня. А вы должны это сделать, и лучше бы вам это сделать.

– Но почему я должна вас помнить? Я никогда вас раньше не видела.

– О да, о да, мисс Доктор, мисс Доктор, вы видели меня, вы видели меня десяток раз, может, больше, в своем офисе, в своем кабинете, когда вы еще носили очки. Сегодня очков нет. Очков нет. – Он рассмеялся.

Она посмотрела прямо в крошечные зрачки его белесых, как яйца, глаз.

– Вы были пациентом? Вы приходили в мою клинику?

– Ага, ну да, вот так, видите? Ага, отлично. Теперь у нас все получается хорошо, гораздо лучше. Хорошо.

– Я вас не помню.

Его лицо ожесточилось, и внезапно он ударил себя кулаком по колену.

– Лучше бы вам сказать мне, что помните.

– Должно быть, это было много лет назад.

– Очень, очень много лет. Много лет. Мне было шесть или семь… или восемь лет. Понимаете, просто сейчас я точно не помню. Помнить – это сложно, правда, мисс Доктор? Значит, я тогда был маленьким. Но все остальное я помню. Я помню, как вы говорили, и говорили, и я помню, как вы писали – и писали, и писали, и ваши вопросы, вопросы, вопросы и еще вопросы. Я помню. И я никогда не знал ответов, я просто слышал вопросы, и ваши разговоры, и видел, как вы писали. А потом меня отослали. Может быть, вы это помните?

– Отослали?

– Никто не забывает того, как его отослали.

– Но я вас никуда не отсылала.

– Нет, вы это сделали. Вы задавали вопросы, и что-то писали, писали, и я все возвращался в ваш кабинет, а потом однажды меня отослали. Это я не забыл.

– Как вас зовут?

– Вы делаете вид, что даже сейчас этого не помните?

– Нет, не помню. Как вас зовут?

– Микки.

– Я вас не отсылала. Я не могла. У меня не было полномочий куда-то отсылать детей.

– Может, вы сказали кому-нибудь другому. Может быть, так. Я просто знаю, что это случилось. Я очень хорошо это помню… Вот почему.

– Почему что?

Он поднялся и подошел, и встал прямо перед ней, так что она отшатнулась. От него пахло чем-то сладким, но она не узнавала, что это за запах.

– Куда я поехал, мисс, вот это я помню. Я помню все. Вы не помните ничего. Это очень плохо. Я знаю, что я помню, и из-за кого это случилось, и это вы, мисс, вы, Доктор Доктор, и я давно ждал, чтобы прийти и помочь вам вспомнить, и вот он я.

Он говорил все быстрее и быстрее, его слова набегали друг на друга, пару раз она почувствовала его слюну на своих руках, а потом на шее.

И внезапно она увидела его: худого, как палка, мальчика с огромными руками и болячками на голове, с синяками вокруг шеи и на плечах. Он сидел на прямом стуле в ее кабинете и трогал то свое ухо, то свою ногу, и снова повторял этот жест, который был явно не случайным – он как будто дотрагивался до талисмана. Он был погружен в молчание из-за невыразимого ужаса – недокормленный, обозленный особенной, потерянной, доведенной до предела болезненной злостью, и слишком напуганный, чтобы даже прошептать ей что-то. Она виделась с ним время от времени, и один раз – всего один раз – она услышала, как он говорит, но она не смогла уловить, что он тогда сказал. Его слова она так и не уловила.

– Я помню, – сказала Магда. – Микки.

Он улыбнулся триумфально, широко, всеми своими щелями между зубов, и его рот, раззявленный в улыбке, открылся для громкого рева, в котором она сначала услышала восторженный хохот, а в следующую секунду распознала ярость.

В эту самую секунду она подняла руки, закрывая свое лицо, прежде чем он дико накинулся на нее, все еще ревя, и весь свет сосредоточился в одной точке у нее в глазах, а потом погас.

Сорок восемь

Он думал, что дождется темноты, но его мучила невыносимая боль ожидания, удушья, невозможности ничего сделать, она колотилась у него в голове и не давала покоя. Он сполоснул голову под холодным краном на кухне и вышел из дома примерно в семь часов. Тротуар отдавал назад дневное тепло, а асфальт по краям улицы плавился. Он повернул, чтобы пройтись вдоль канала. Идти этой дорогой было дольше, но она была приятней, тенистее. На улице никого не было, кроме одного старика на сломанной скамейке, который что-то бормотал себе под нос.

Они несколько раз ходили сюда прогуляться – зимой и весной. Лиззи очень хотелось увидеть зимородков – кто-то сказал ей, что голубые спинки зимородков иногда мелькают у берегов канала и что птицы вьют там гнезда в ивах. Но она умерла, и зимородков они так и не увидели. А теперь он стоял и всматривался в ивы, стоявшие неподвижно в безветрии все еще жаркого вечера. Ничего.

Он прошел мимо особняка смотрителя шлюза и мимо складов. Лиззи приходила сюда к нему, но, когда он приблизился к ней, она убежала, споткнулась, упала, заплакала и позвала полицию. Это было недоразумение, между ними просто возникло недопонимание, но он не мог им это нормально объяснить, они показались ему какими-то туповатыми. Но на самом деле он всегда считал полицейских туповатыми, перекачанными недоучками, не обладавшими особенно пытливым умом.

Колокола собора пробили семь часов.

В смерти Лиззи был кто-то виноват. Тот, кто накормил ее зараженным мясом. Врачи, которые диагностировали ее болезнь слишком поздно. Доктора, которые не смогли ее вылечить. Доктора, которые бездействовали, наблюдая, как симптомы болезни подбираются к ее мозгу и выедают его. Медсестры в хосписе. Люди, чьи молитвы были бесполезны. Бог. Бог. Бог и служители Бога.

Он перешел канал по узкому железному мосту и оказался в городской части. Задники узких жилых домов выходили прямо на него; люди из своих спален могли смотреть на буро-зеленую поверхность воды, на картонку из-под коробки, плещущуюся у подножья моста, на тележку из супермаркета, застрявшую в кустах, на писающих собак, и узкие лодки, и ивы, и на прячущихся зимородков.

Он начал пробираться сквозь заросли крапивы и шиповника, прошел через покосившиеся ворота и длинную галерею с голой землей. Никто его не видел. Никто сюда не ходил. Где-то залаяла собака.

Он вспотел. От него пахло потом.

Дом выглядел черт знает как. Он был похож на пчелиный улей с кучей съемных комнаток за грязными занавесками. Дом слева от него был точно такой же, а вот справа кто-то разбил садик. Он подошел и заглянул туда через поломанные доски забора. Календула. Деревянная арка со шпалерами, по которой поднималась роза персикового цвета. Дорожка, выложенная плиткой в виде каменных колец. Была здесь и грядка – зеленый лук, немного картофеля, опоры для гороха. С ракитника свисала пара кормушек. Был и прудик. В дальнем конце, за сельским туалетом, он увидел птичью клетку, висевшую на кирпичной стене, и яркие всполохи канареечного цвета. Он попытался пролезть через забор, но доски не поддавались. Он хотел оказаться в саду, рядом с прудиком, поближе к птице, посреди картошки и календулы.

Резко и неожиданно Макс начал плакать, уперев голову в сломанный забор, а потом его плач перешел в ярость, и он начал трясти деревянные доски, пока кто-то не прикрикнул на него из дома. Никто не вышел – только крикнул, и все. Тишина.

Его руки были в крови из-за отломившегося куска дерева, который впился ему в подушечку большого пальца.

А потом он увидел ее. Она сидела спиной к нему на скамейке рядом с аркой. Ее волосы посветлели, как будто она долго была на солнце. Он уперся в перекладины забора, и на этот раз одна подгнившая доска поддалась, и, когда он несколько раз ударил по ней ногой, пространства стало достаточно, чтобы он пролез внутрь. Он замер, пораженный, что вдруг оказался в саду, и был так близко к Лиззи, что мог услышать ее дыхание. Она была здесь. Она не пошевелилась и не повернулась. Может быть, она ждала, но он удивился, почему она ждала его здесь, ведь он нашел ее почти случайно.

Он вытер тыльную сторону своей влажной ладони о лицо. Порез уже не болел, но кровь продолжала идти. Она будет знать, что с этим делать.

– Лиззи, – сказал он.

Было очень тихо. Он подождал.

– Лиззи. – Она не двигалась, так что он сделал два или три шага вперед, протянув к ней руку, чтобы дотронуться до ее слегка посветлевших волос.

– Лиззи. – Он понял, что он повторял ее имя молча, в своем сердце, и в своей голове, но не вслух. Теперь он четко его произнес на весь застывший сад.

– Лиззи.

Она повернулась и закричала, и эти крики были словно ножи, обрушившиеся на его голову и пронзающие его мозг, и он отчаянно бросился к ней, чтобы поймать ее и остановить, показать ей, кто он, и что кричать не надо, но, как только он коснулся ее тела и увидел ее лицо и дыру вопящего рта, Лиззи исчезла. Это была не Лиззи, и его сознание охватил огонь.

Сорок девять

Маленькие ручки были слегка влажными. Они легли ей на руку, как мокрые морские анемоны.

– Черт возьми, Кира!

Натали окончательно проснулась и перегнулась через Киру, чтобы включить лампу.

– Что с тобой? – сказала она усталым голосом. Она устала. Это была четвертая ночь за неделю. – Ты опять намочила кровать или что?

Маленькие ручки спрятались.

– Да, так и есть. Серьезно, Кира, тебе сколько лет? В кровать писают младенцы, маленькие детишки, а тебе уже шесть лет, почти семь. Так, завтра с утра в первую очередь мы идем к доктору, и ты не пойдешь к Барбаре, пока мы с этим не разберемся.

Кира свернулась в самом дальнем углу материнской кровати. Она была не против не идти к Барбаре. По выходным она бывала там с восьми до шести. Но она была очень против доктора.

– Замолчи, это мне нужно плакать, хотя это ты в последнее время со всех сторон мокрая. Давай слезай отсюда, тебе нужна новая ночнушка, мне не надо, чтобы ты и эту постель намочила. Твою я приведу в порядок завтра. И, если ты остаешься здесь, ты лежишь смирно, понятно?

Весь этот разговор занял всего пять минут, но она, конечно, больше не смогла заснуть. Кира спала. С утра она вряд ли вообще все это вспомнит.

Натали лежала на спине, закинув руки за голову. Он знала, почему не спит, и знала, что это не только из-за того, что Кира ее разбудила, потому что намочила постель, увидев плохой сон. Что-то было не так, и Натали знала это, только Кира была как чертова устрица – она закрылась, и вытащить из нее хоть что-то было невозможно. Она не говорила ни о чем в школе, не рассказывала ничего Барбаре, и Натали сдалась. Она пыталась разговаривать с ней, пыталась задавать вопросы, пробовала умолять, кричать, запирать ее в комнате, давать ей сладости, отнимать игрушки, запрещать смотреть телевизор, гулять с ней, оставаться с ней дома. Ничего. Все, что говорила Кира, это: «Я хочу к Эдди». И еще иногда: «Где Эдди?»

Но она ничего не говорила об Эдди, не считая все тех же старых фраз. Мне нравится Эдди. Мне нравится ходить к Эдди домой. Мы делаем булочки. Мы делаем конфеты. Мы читаем книжки. Мы копаем в саду.

– Эдди когда-нибудь что-нибудь тебе делала?

Молчание.

– Эдди когда-нибудь рассказывала тебе о других своих знакомых детях?

Молчание.

– Эдди рассказывала тебе, где работает? Эдди когда-нибудь предлагала тебе сесть к ней в машину? Эдди тебя когда-нибудь обзывала?

Молчание. Молчание. Молчание.

Натали волновалась сильнее, чем могла признаться даже самой себе. Она не знала, что ей теперь делать. Может, ей стоило спросить у доктора, не сходить ли Кире к кому-нибудь еще? Или, может, ей стоит ее увезти, взять отпуск, поехать отдохнуть в Батлинс или Центер Паркс [12], или даже отправиться в путешествие по Франции, как Давина с работы? Ха-ха, очень смешно. У нее не было денег на целое путешествие, как и денег на Центер Паркс и, скорее всего, даже на Батлинс. Все уходило на арендную плату и повседневные расходы, даже то небольшое дополнительное месячное пособие, которое она получала. К тому же ей надо было починить машину. А еще был бизнес, который она так хотела начать. По поводу которого она строила в своем воображении подробные планы всю жизнь, сколько себя помнила. Продолжай мечтать, Натали.

Она не собиралась жалеть себя или плакаться кому-нибудь, потому что была не из тех, кто жалеет себя и плачется. Она была крепкой. Она была независимой и хотела вырастить Киру такой же. Только иногда – например, сейчас, посреди ночи – по этой крепости начинали идти трещины.

Кира что-то мямлила, как будто ее рот был набит галькой. Натали напрягалась изо всех сил, чтобы разобрать какие-нибудь слова, хоть что-нибудь осмысленное, но она так ничего и не услышала. Только невнятное бормотание.

Она повернулась на бок и попыталась заснуть, но ее мозг пронизывали ослепительные вспышки света и пестрые картинки, так что она так и не смогла отключиться до самого рассвета. Кира не двигалась со своего места, свернувшись на самом краю кровати.



Приемная в больнице была забита посетителями, а один из врачей уехал на вызов. Кира сидела на скамейке и болтала ногами. Каждый раз, когда ее нога улетала под скамейку, она ударялась об стену, и женщина напротив каждый раз бросала на нее разъяренный взгляд. Если бы не она, Натали давно сказала бы Кире перестать болтать ногами и стучать, но из-за женщины она позволяла ей продолжать. Их приняли почти через час после того, когда им было назначено, и они провели в кабинете врача три минуты. Он смотрел в свой компьютер и ни разу не взглянул ни на одну из них, а о возрасте Киры спросил дважды.

– Понятно, – сказала Натали, – значит, вы считаете, это нормально, что она просто ни с того ни с сего начала писать в постель. Все ясно.

Ну, значит, и она не будет напрягаться. Он даже не спросил, не было ли у Киры в последнее время каких-нибудь сильных переживаний. Он, казалось, вообще был не особо в курсе, что происходит.



– Прекрати шаркать ногами, Кира. Мне пора возвращаться на работу.

– Можно мне мороженого?

– Нет, ничего тебе нельзя.

– Почему?

– Нет времени, нет денег, и у тебя от него зубы сгниют.

– Ну только одно?

– Господи, ладно. Но только… – Натали остановилась. Она крепко взяла Киру за руку. – Только если ты расскажешь мне.

Кира уперлась глазами в тротуар.

– Кира?

– Что?

– Что случилось с Эдди?

Молчание.

– Понятно, тогда все. Нет разговора – нет еды. Пошли. И прекрати уже шаркать ногами, а?

– Когда Эдди вернется к себе домой?

– Никогда, – сказала Натали, испытав внезапное жестокое удовлетворение.

Она ожидала, что Кира начнет плакать, но слез не было. Ничего. Только молчание.

Она взяла отгул на все утро, так что могла потратить его на свое усмотрение. Кира отправилась к Барбаре. Натали пошла по магазинам и купила себе пару шорт. Теперь она могла побродить по улицам и выпить молочный коктейль.

И тут ее осенило, как будто у нее в голове лопнул пузырь и выпустил идею наружу, словно какой-то газ. Она очень долго сидела и обдумывала ее, выпив колу после молочного коктейля, что было не лучшей идеей, потому что эти двое болтались и пенились у нее в желудке весь оставшийся день. Но идея была хорошая. К концу дня она четко ее для себя сформулировала и примерно прикинула, сколько она сможет с этого получить и как сможет этим воспользоваться впоследствии.

На работу она не вернулась. Ей слишком многое нужно было обдумать. Было очень жарко, и она вместе со своими мыслями и тремя газетами пошла в сад. Дом Эдди выглядел странно, как дом-призрак: пустая оболочка, стоящая среди прочих соседних домов. Он не выглядел как дом, хозяева которого ушли на работу или даже уехали в отпуск. Совсем по-другому.

Дело было не только в том, чтобы заработать денег. Но еще и в том, чтобы кому-то обо всем рассказать. Она начала просматривать газеты. Там были статьи, имена авторов которых были указаны в самом верху. Она выписала несколько, но только женщин. Она не смогла бы объяснить почему, но это должна была быть женщина.

Мелани Эпштейн. Анна Паттерсон. Селина Уинн Джонс. Ей нравилось это имя. Над статьей о сексуально зависимых женщинах была фотография размером с почтовую марку. У Селины Уинн Джонс были прямые светлые волосы чуть ниже ушей и довольно большой нос, который по какой-то причине внушал доверие. Она хотела бы иметь подругу по имени Селина Уинн Джонс. Натали пораженно остановилась на этом слове, потому что поняла, что считала подругой Эдди. Конечно, из-за Киры. У Эдди всегда хватало терпения на Киру, зачастую в отличие от нее. Они что-то готовили, выращивали помидоры в горшках и подсолнухи в саду, Эдди читала ей книги, и, если бы у Натали спросили, она уверена, что ответила бы, что Эдди – это ее подруга. У нее их было не очень много. Она сама была немножко как Эдди – замкнутая, не большая любительница ходить по гостям и приглашать людей в свой дом и в свою жизнь, и поэтому они с Эдди прекрасно подходили друг другу в качестве соседей. Она помнила, что часто слышала их из-за забора. Кира без умолку болтала своим высоким, слегка хриплым голосом, Эдди изредка что-то вставляла, но в основном молчала и давала говорить Кире. Однажды Эдди зашла на чашку чая. Однажды Натали забрала ее почту, когда ее доставили не туда. Они говорили друг другу «привет». Не это ли значит дружить?

Господи боже. Она вскочила на ноги, как будто ее укусила оса, когда вспомнила, что произошло, что сделала Эдди. Если она это сделала. Может, это была ошибка? Ведь они иногда допускают ошибки, даже большие. Газеты кишели такими историями, фотографиями людей на ступенях зданий суда, которые рыдали, махали руками, обнимали своих матерей, сестер и жен – невинно осужденные после двадцати лет заключения, какая-то там Четверка, такая-то там Семерка. Неважно. Неважно.

Эдди?

Натали зашла в дом, достала наполовину выпитую бутылку лагера из холодильника, допила ее, кинула бутылку в корзину и пошла к телефону. Она нашла номер газеты за десять секунд и быстро его записала. Это было самое простое. Потом она пошла наверх.

Комната Киры была очень опрятная. Кира сама была опрятная. Иногда Натали говорила ей, что феи подменили ее на чьего-то чужого ребенка, настолько она была опрятной. Аккуратной. Ее книжки с картинками стояли корешок к корешку, а ее мягкие игрушки были расставлены на полке по размеру, от больших к маленьким. Черт возьми. Тут было как дома у Эдди, когда Натали пришла туда чуть раньше назначенного времени. Чисто, прибрано, опрятно. Что все это значило?

Она посмотрела на улицу из окна Киры. Стены были на месте – так же, как и крыша, и сад, и ворота, и доски забора. Он был здесь. По-прежнему. Дом Эдди. Она задумалась, что там могли найти люди в белых костюмах. Она задумалась, каково было находиться внутри. И может ли быть такое, что, просто стоя в одной из комнат, ты поймешь. Просто поймешь.

Она сбежала вниз по лестнице и отнесла телефон на кухню.

– Я хотела бы поговорить с Селиной Уинн Джонс.

– Спасибо.

Она не ожидала, что все будет вот так. Просто «спасибо» и приглушенная музыка – Уитни Хьюстон. Она не знала, чего она ожидала, но все вместе заняло три секунды.

– Селина Уинн Джонс.

Рот Натали перекосило, как будто она только что сжевала лимон. Ей показалось, что она не сможет говорить.

– Алло? Я могу вам помочь?

– Да. Мне кажется… Можно у вас кое о чем спросить? На самом деле, у меня вопрос.

– Кто это?

– Натали… Мисс Натали Кумбс.

– Откуда?

– Что?

– Извините, вы от агентства или?…

– Нет. Я просто… Я прочла ваше имя в газете. Я хочу вам кое-что рассказать.

– О чем?

– О моей соседке… и моей дочери. О Кире.

– Я что-то не улавливаю.

– Так. – Натали сделала глубокий вдох. – Ладно. Извините. Меня зовут Натали Кумбс, и я живу напротив женщины-убийцы. Я живу напротив Эдди Слайтхолм. Это та, с пропавшими детьми, убитым мальчиком и всем остальным. Она в тюрьме, против нее выдвинуты обвинения. Я живу по соседству.

– Понятно. Я знаю, какое дело вы имеете в виду, но не уверена, что вы говорите с тем человеком.

– О.

– Я не занимаюсь криминалом. Я вообще не занимаюсь новостями. Я пишу длинные информационные статьи.

– О.

– А вам нужен отдел новостей.

– Да?

– Мне так кажется.

– Я хочу поговорить с кем-нибудь… Кому смогу рассказать свою историю.

– А, ясно, теперь я вас поняла. Ой… подождите… дайте мне ваш номер, хорошо? Это к Люси Гроувс. Да, вам перезвонит Люси Гроувс.

Никуда она не перезвонит. Натали прекрасно понимала, когда от нее хотели отделаться.

Ей через десять минут нужно было забирать Киру. Она заглянула в холодильник, и там не было ничего, кроме еще одной бутылки лагера. И что вообще с ней случилось, что она хлестала лагер в середине дня? Он ей даже не особо нравился.

Она налила себе в стакан немного воды, но внезапный телефонный звонок заставил ее подпрыгнуть, и она уронила стакан, разбив его о кафель.

Пятьдесят

Ранним вечером грандиозная гроза будто распорола над городом пузырь с теплой, чистой водой. Саймон наблюдал, как внезапно налетевший вихрь поднял мусор со свалки в воздух и закружил его в быстром круговороте прямо перед окном его кабинета, а потом из туч начал медленно капать дождь. Вокруг здания загорелись огни.

– Босс? Можно вас на два слова?

– Входи, Натан. Есть какие-нибудь успехи с нашими специалистами по граффити?

– Особых нет.

– Я знаю, что обычно заниматься подобной работой бессмысленно, но такие настроения имеют свойство разрастаться, как сорняки, если не искоренять их с самого начала. Это наверняка мелкая шпана, но за ними надо следить.

– Да дело не в работе… Вернее, в ней, но как бы и в ней, и не в ней.

– Зайди, сядь и объясни по-человечески.

– Спасибо, босс.

Натан сел, потирая ладонью свой подстриженный под ежик затылок. Саймон знал этот жест.

– Что такое?

– Этот новый констебль, босс… У нас проблемы.

– Продолжай.

Натан медлил с ответом.

– Я со школы не люблю болтливых и не привык прибегать жаловаться, я мог бы сам со всем разобраться…

– Я сказал – продолжай, Натан.

– Ладно. Он гнилой человек, босс. Вы что-нибудь о нем знаете?

– Не особо много. Мы были не в том положении, чтобы выбирать – у нас двое выбыли из строя, и Эксвуд позволил нам одолжить его на пару недель… А в чем проблема?

Натан рассказал ему. Что Кармоди был расистом, грубияном, халтурщиком, неряшливо выглядел и бесцеремонно вел себя с гражданами.

– А еще он постоянно называет меня солнышком.

У Саймона на лице не пошевелился ни один мускул.

– Он делал это приватно или на публике?

– И так, и так. Не поймите меня неправильно, это его словечко я могу пережить, но меня коробит другое – эти его мелкие отвратительные замечания. Ну знаете, про синагогу, про того парня-азиата из магазина… да про все.

– Он с нами не навсегда, и он не из наших, так что мы не можем реагировать жестко. Ты его старший офицер, так что разберись с ним сам.

– Мне не нравится этот парень.

– Мне не нравятся все, с кем я здесь работаю.

– Ясно. – У Натана всегда все было на лице написано, и теперь он с совершенно безутешным видом подошел к двери.

– Натан?

Он обернулся.

– Не обращай внимания.

– Босс.

Дождь кончился, но гром продолжал грохотать где-то вдалеке. Саймон подумал было зайти в офис уголовного розыска и взглянуть на этого констебля Кармоди, но передумал и стал искать свою куртку. Он вышел из здания и прошел полмили до центра города под затихающей грозой. Магазин флориста, где он покупал последний яркий букет и шарики для Марты, как раз закрывался. Пустые цинковые ведерки для цветов мокли на тротуаре. Саймон постучался в дверь.

– Здравствуйте, инспектор. На самом деле я уже закрываюсь, но если вы что-то присмотрели, то берите, только быстрее.

Он уже очень давно был их постоянным клиентом, всегда покупал здесь цветы для матери и сестры, на дни рождения и крестины.

– Импульсивное решение, я так полагаю?

– Предложение о перемирии, Молли. Можешь собрать что-нибудь особенное?

– Ладно, идите. Возвращайтесь через десять минут.

От флориста он направился в книжный магазин и купил несколько книжек с картинками для детей Кэт. Еще он взял бутылку шампанского. Он отлично знал, какой комментарий отпустит его сестра.

Цветы уже его ждали.

– Лучшее, что я могла сделать. Как я вам и сказала – уже конец дня.

Это были ярко-синие дельфиниумы и белые агапантусы, скрученные в огромный пышный букет.

С неба снова начало капать, пока он нес все это к машине. Молнии ослепительно сверкали и окаймлялись красным цветом, небо стало грязно-желтым. Он вспомнил, как под ним разбивались волны, когда он вместе с Эдвиной Слайтхолм стоял на краю обрыва. Возбуждение. Он испытал возбуждение. И он искал большего. О холодных делах много чего можно было сказать, но они редко давали надежду на очередную дозу адреналина. Что и требовалось доказать.



– Дядя Саймон, дядя Саймон, это Джейн, она принесла нам две книжки, мне Лемони Сникета, а Сэму…

– Нет, не тебе, Лемони Сникет не только для тебя, это и мне тоже…

– Сэм…

– Ну а что, я прочитал Лемони Сникета первый, это я его нашел, а теперь Ханна притворяется, что любит его больше!

– А другая книжка называется «Материалы семьи Фантора» [13], ты читал ее?

Феликс завыл. Кот Мефисто молниеносно спрыгнул с кухонного дивана, проскочил между ног Саймона и убежал вверх по лестнице. Саймон, атакованный детьми, встал в дверях с кучей подарков в руках. Кэт сидела за столом, но в этот момент нагнулась, чтобы посадить воющего Феликса к себе на колени. Рядом с ней сидела женщина-священник, которую удерживал в ее доме Макс Джеймсон. Она была одета в бледно-розовую майку, воротничка на ней не было.

Кэт окинула быстрым взглядом все богатство, которое он принес.

– О. Подношения от провинившегося.

– Боже, я был уверен, что ты это скажешь.

– Ну так и есть. Заходи уже, давай все мне. Ох, прекрасный, прекрасный алкоголь, а какие фантастические дельфиниумы, Сай!

– Боюсь, одна из книжек будет лишней, – сказал он, достав из бумажного пакета очередной том Лемони Сникета.

Сэм подошел к нему и вытянул руку.

– Спасибо. По одной на каждого. Я свою смогу читать сам. Ханне нужно, чтобы кто-нибудь читал для нее.

– Сэм…

– Эй, мне придется с вами побеседовать, констебль Дирбон, как вы разговариваете со своим старшим инспектором?!

– Извините, босс.

Саймон водрузил бутылку на стол и пошел к шкафу, чтобы найти вазу для цветов. Ханна шла за ним по пятам, цепляясь за его руку. Замыкал колонну Сэм, который пытался отпихнуть сестру с дороги.

– Мы с Джейн планировали милый домашний девичник.

– Ладно, понятно, я знаю, где здесь ближайшая забегаловка с рыбой и жареной картошкой.

– Рыба и картошка и здесь есть… Точнее, пикша и пирог с картофелем и петрушкой.

– Это гораздо вкуснее.

Он наполнил вазу водой, снял упаковку из плотной бумаги и подрезал стебли у цветов. Джейн Фитцрой наблюдала за ним.

– Да, от него иногда бывает прок, – сказала Кэт, заметив ее взгляд.

– Дядя Саймон, тут были молнии с голубым цветом!

– В Лаффертоне они были как будто обведены красным.

– Стра-ашно.

– Молнии возникают из-за… – начал Сэм.

Зазвонил мобильный телефон. В комнате все как будто застыло, дети мгновенно замолчали.

– Ой, надо же, это, кажется, мой, извините, извините. Где же он? – Джейн встала и огляделась.

Джинсовая сумка висела на спинке стула рядом с Саймоном. Он опустил глаза и увидел голубую подсветку телефона где-то в глубине.

– Кажется, здесь.

– Надо же… Извините, как глупо. Надеюсь, там не что-то важное, я слишком хорошо провожу время.

– А это из-за нас, – непринужденно бросил Сэм, запрыгнул на диван и открыл собственный экземпляр Лемони Сникета.

Джейн вышла из комнаты, прижимая телефон к уху и все еще извиняясь.

– Извини, – сказал Саймон Кэт, провожая взглядом Джейн.

– Ничего. Спасибо за подношения.

– Хотя не уверен, что это причитается с меня.

– Что?

Он поднял руки вверх.

Кэт тоже отступила. Феликс протянул ручку и схватил мельницу для перца, которая с грохотом упала на пол.

– Я не против уйти. Если вам надо что-то обсудить.

– Деловая часть встречи уже окончена. Обсуждали политику хосписа.

– Какие-то проблемы?

– Да. Ты не захочешь это знать. Оставайся.

– Я бы с удовольствием. – Он взглянул на дверь, за которой только что исчезла Джейн.

– Нет, Сай, – сказала Кэт. – Категорическое нет.

– Я этого сначала и не заметил. Она красивая.

– Да. И нет! – Но тут Кэт подняла глаза. – Джейн? Что такое?

Лицо Джейн было бледное, как воск. Она встала в дверях и пораженно смотрела на свой телефон.

– Джейн?

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем она смогла заговорить.

– Это полиция. По поводу моей матери.

– Она разве не вернулась домой?

– Да. Оказывается, кто-то снова вломился.

– О нет, Джейн, только не опять… Они много взяли?

– Мне… ничего не сказали. По поводу того, что пропало. Только что они избили ее до потери сознания. Ей очень плохо. – Она оглянулась, будто не понимая, где находится. – Мне нужно ехать, – сказала она. – Мне нужно ехать в Лондон.

Саймон поставил винный бокал, который держал в руках.

– Дайте мне свой телефон. Я возьму номер. Чтобы им перезвонить.

– Мне нужно ехать.

– Я знаю, – сказал он, протягивая свою руку. Джейн отдала ему свой мобильный. – Вы собирайтесь, – сказал он, выходя из кухни, чтобы сделать звонок, – я вас отвезу.