Она вывела мать из палаты к лифтам, а когда они добрались до вестибюля, достала сотовый телефон и набрала номер местного такси. Маргарет быстро вспомнила его, потому что это была одна и та же цифра, повторявшаяся семь раз.

Они ждали снаружи, на скамейке.

Стоял солнечный день с голубым небом, и Здешний копался в грязи в поисках чего-то (может быть жуков?). Энн-Мэри задрала голову вверх, открыв лицо навстречу солнечным лучам и грея кожу. Когда она положила свою руку на руку дочери, Сорока едва не отпрянула, настолько она была горячей.

– Разве ты не любишь лето? – спросила Энн-Мэри.

Да, Маргарет любила лето, раньше любила, когда лето пахло хлоркой, виниловыми матрасами в бассейне, до того как…

– Мэгс?

Тень и голос окутали Сороку, когда чей-то знакомый силуэт подошел к скамейке. Девочка освободила руку из руки матери и закрылась ладонью от солнца. У нее перехватило дыхание, когда она увидела Бена, стоявшего перед ней в бледно‐голубых больничных штанах и медицинской блузе, на которой была нарисована радуга.

– Бен?

– Мэгс! Это ты. Я так и думал, что это ты.

Но затем случилось неотвратимое – Бен увидел Энн-Мэри, и его лицо омрачилось каким-то беспокойством. Всего ненадолго, он тут же спохватился.

– А ты… Что ты… – Сорока никак не могла закончить предложение.

– Я работаю здесь волонтером по понедельникам и средам, – пояснил Бен, – во время каникул. Мои родители давно работают волонтерами.

И поскольку Энн-Мэри смотрела на него во все глаза, а не представлять ее становилось уже совсем неудобно, Сорока положила руку на колено матери и сказала:

– Это моя мама. Мам, это Бен. Мы вместе ходим в школу.

– Бен? Очень приятно познакомиться, – сказала Энн-Мэри. Сорока заметила, что рука матери слегка дрожала, когда та подняла ее, чтобы поздороваться с Беном. Так часто дрожит тело, когда его лишают чего-то, к чему оно очень привыкло. Маргарет надеялась, что Бен этого не заметит.

– Я тоже, миссис Льюис, – сказал парень. – Нам тебя сегодня не хватало за обедом, Мэгс.

– Она – моя опора, – гордо сказала Энн-Мэри, похлопав дочь по руке. И это слово, «опора», по какой-то причине повисло в воздухе, как туман.

А потом подъехало такси, и момент был упущен.

Сорока помогла Энн-Мэри сесть в машину, заглянула в салон и прошептала:

– Я на секундочку, ладно?

Энн-Мэри подмигнула, кивнула и сказала:

– Не обращай на меня внимания, милая. Не обращай внимания, Мэгс.

И Сороке захотелось одновременно ударить ее по лицу и поцеловать.

Она выпрямилась и прикрыла дверь, не захлопывая, но ровно настолько, чтобы Энн-Мэри не могла подслушать. Потом Сорока снова повернулась к Бену.

– Прости за это, – сказала она почти тогда же, когда он произнес:

– Прости.

А потом они оба с минуту молчали и нервно посмеивались, не зная куда деть руки.

– Буэ-э.

Сорока почти забыла о Здешнем. Теперь она заметила его, похожего на человека, который расхаживал туда-сюда за спиной у Бена, разыгрывая драму.

Она изо всех сил старалась не обращать на него внимания.

– Тебе не за что извиняться, – сказала Сорока, Это свободная страна. Или хотя бы бесплатная больница. Сам знаешь.

– И все-таки я просто… Не хочу, чтобы ты подумала…

– Подумала что?

– Не знаю. Что я следил за тобой или что-нибудь такое.

Сорока рассмеялась:

– Вряд ли ты следил за мной до самой больницы, Бен.

– Ну и хорошо. Значит, мой план работает.

Настало очень тактичное неловкое молчание.

Если в первый раз ей было странно видеть Бена за пределами школы, то сейчас уж точно странно видеть его в этом халате, с солнцезащитными очками фирмы Ray‐Ban, сдвинутыми на волосы, с некоторой развязностью человека, который обжился в этом месте. Сорока ни за что не хотела чувствовать себя уверенно в больнице. Даже думать об этом было ужасно.

И она знала, что должна сказать ему правду. Маргарет уже говорила Клэр, и было бы слишком рискованно пытаться лгать сейчас. Поэтому она произнесла, понизив голос почти до шепота:

– Ее госпитализировали. Из-за…

– Это не мое дело, – быстро ответил Бен. – Вообще-то я опаздываю. Просто я… увидимся завтра?

– Из-за алкогольного отравления, – быстро добавила Сорока, словно сдирая повязку с глубокой раны. Она сморщилась, будто кровь пролилась и собралась в лужицу у ее ног. Или это был Здешний? Мог он покраснеть и превратиться в лужу?

– Мне жаль, – сказал Бен.

– Она справляется, – заверила его Сорока. – Это вышло случайно.

– Конечно.

– Она не то чтобы…

– Конечно, нет.

– Ну, наверное, мне пора. Надо отвезти ее домой.

– Да, да. Но мы же увидимся завтра? Или я, например, могу занести тебе домашнее задание, если ты завтра еще не придешь.

Сороке пришлось постараться, чтобы не рассмеяться. Она уже давно не делала домашние задания.

– Все хорошо, – сказала Маргарет, – увидимся завтра. Я приду.

Бен улыбнулся, а затем обнял ее – быстро, без всяких предупреждений, так что Сорока была застигнута врасплох и не знала, что делать с руками.

– Можешь попробовать обнять его в ответ.

Точно. Так будет правильно. Она обняла его в ответ.

Было приятно обнимать Бена. От него пахло мятой.

Может, жвачкой или жидкостью для полоскания рта.

– Ты только что сказала, что от него пахнет ополаскивателем для рта?

Когда она отошла, Бен как-то странно отсалютовал ей и зашел в больницу. Сорока открыла дверь заднего сидения такси и села рядом с мамой. Потом она быстро закрыла дверь, чтобы не сидеть в одной машине со Здешним.

За это он превратился в дракона и плюнул огнем в окна.

Водитель такси отъехал от обочины, не подозревая об этом.

– Ну, – начала Энн-Мэри, безуспешно пытаясь показать, что ей лишь капельку интересно, – Бен, да?

– Он просто друг, – сказала Сорока.

– Симпатичный.

– Наверное. Как-то не обращала внимания.

– Я рада, что ты знакомишься с новыми людьми, милая. Ты знаешь, как сильно я люблю Эллисон, но хорошо иметь больше одной подруги.

Эллисон дружила с ней много лет. Она была началом и концом круга общения Сороки. С ней единственной Сорока ходила в кино, обедала, делала уроки, приглашала на ночевки. С ней единственной, и точка.

Что ж.

Больше нет.

Маргарет задумалась, стоит ли ей сказать об этом Энн-Мэри. Может, сейчас настало подходящее время посвятить мать в маленькую тайну, о которой Эллисон и Сорока не говорили уже полгода после того ужасного кошмара, который сотворила Сорока.

И она почти сказала.

Но потом посмотрела на мать и увидела, какой хрупкой и усталой она была. Под глазами виднелись большие темные круги. На сгибе рук, куда вставляли капельницы, остались черные синяки. На безымянном пальце правой руки был сломан ноготь. Когда мама его сломала? Когда упала? Когда ее вырвало прямо на себя? До или после?

Поэтому Сорока прикусила язык и сказала:

– Бен очень милый.

– И Клэр, – вспомнила Энн-Мэри. – С ней я тоже не виделась.

– Клэр и Бен – друзья, – сказала Маргарет. – Мы вместе сидим на обеде в столовой.

– Милая, как здорово. Придется как-нибудь пригласить их обоих на ужин. Я могу что-нибудь приготовить или можно заказать еду. Ты не знаешь, они любят китайскую кухню?

– Не знаю, возможно.

И как будто мысль о том, чтобы заказать китайскую еду, утомила ее, Энн‐Мэри откинула голову на спинку салона и закрыла глаза.

Глухой стук по крыше дал Сороке понять, что Здешний приземлился на автомобиль.

– От меня так просто не отделаешься.

* * *

На следующее утро Сорока обнаружила, что ее мать проснулась раньше нее и готовит завтрак, напевая себе под нос и переворачивая омлет на плите.

Это настолько поразило Сороку, что сбило с толку – неужели она спит? Может, у нее галлюцинации? Неужели она перешла в Близь, сама того не осознавая? Но при ближайшем рассмотрении это действительно оказалась Энн-Мэри – не совсем Энн-Мэри, в комплекте с синяками и темными кругами, которые до сих пор красовались у нее под глазами.

Но в холодильнике не было ни одного яйца, не говоря уже об апельсиновом соке и нарезанной дыне, которые теперь лежали на кухонном столе.

– Мам?

Энн-Мэри подпрыгнула на месте, потом рассмеялась и выключила горелку. Она положила омлет на тарелку, где на соседней уже ждал другой.

– Я тебя не разбудила? Я встала рано и решила немного пройтись по магазинам. Надеюсь, ты в настроении для яиц.

Была ли Сорока в настроении для яиц? Если честно, она не могла сказать. Она даже не помнила, когда в последний раз ела яйца, и вот Энн‐Мэри подошла к столу и положила свежий, обжигающе горячий омлет на тарелку с тремя ломтиками дыни и золотисто‐коричневым тостом.

– Если что, джем в холодильнике. Я купила клубнику и ежевику, – сказала Энн-Мэри, как будто это было обычное утро, как будто она готовила завтрак каждый день последние полгода, как будто для нее было совершенно логично встать раньше Сороки, одеться и не напиться.

Сорока села, не став доставать джем, а мать устроилась напротив нее и принялась резать омлет.

– На улице красиво, – сказала Энн-Мэри, кладя на тост кусочек омлета и откусывая. Маргарет видела перед собою лишь идеальный слепок зубов матери на куске хлеба. Энн-Мэри жевала и глотала. – Я подумала, что можно после школы чем-нибудь заняться. Может, сходим в торговый центр? Уверена, тебе не помешает летняя одежда. У тебя давно не было ничего нового.

Кредитные карты Энн-Мэри были на волосок от закрытия, поэтому Сорока недоумевала, где ее мать собирается взять деньги, чтобы купить дочке что-нибудь новое.

У Энн-Мэри была работа – если можно так сказать. Она работала в парфюмерном отделе единственного универмага в жалком торговом центре Дали. Но в марте ее перевели с полного рабочего дня на неполный, потому что она слишком часто брала больничные (пила), и Сорока давно не видела, чтобы к ним на почту приходили чеки с зарплатой.

Будто догадавшись, о чем думает дочь, Энн-Мэри тихо сказала:

– Я звонила в магазин сегодня утром. На этой неделе мне разрешат несколько смен. Я сказала… сказала, что последнее время нам пришлось тяжело. Но готова собраться с силами. Я ведь не могу вечно сидеть и страдать, правда?

Сорока, честно говоря, считала, что именно этим мать и собиралась заниматься, но не стала озвучивать. Она просто сказала:

– Конечно, мам. Можно пойти в торговый центр. Если хочешь.

– Мне бы очень хотелось, – сказала Энн-Мэри.

В школе Сорока сосредоточилась на том, чтобы стать призраком. Здешний иногда был рядом, а иногда нет, и Сорока подумала, что он каким-то образом использовал себя как плащ, чтобы скрыть ее от любопытных глаз. Во всяком случае, мистер Джеймс не разговаривал с ней перед уроком английского, никто из учителей не вызывал ее к доске, а в коридорах никто не называл шлюхой, и даже Клэр или Бен за обедом, казалось, не замечали ее. Бен только пододвинул к ней кофе, который Сорока с удовольствием выпила. Когда после этого они вместе отправились на историю, плащ был снят, и Бен подтолкнул ее под руку.

– Как твоя мама? – спросил он.

– Ей гораздо лучше, – сказала Сорока. – Мне очень жаль, что ты…

Но она не знала, о чем жалеет. Что он их видел? Что он еще раз заглянул в те неприятности, которые Сорока называла жизнью? Сначала слухи в школе, а теперь это.

Ее мать так много выпила, что ее пришлось увозить с мигалками и сиренами.

– Я не знал, стоит ли об этом говорить, – признался Бен, – но я, конечно, беспокоился о тебе. Чуть не написал тебе вчера вечером, но… не знаю. Если что, я рядом. Если вдруг захочешь о чем-нибудь поговорить. Хорошо?

– Спасибо. Честно, я в порядке.

Сорока была благодарна, что к тому моменту они уже дошли до кабинета истории, и она устроилась за своей партой, снова позволив плащу на нее опуститься. Сорока достала желтый блокнот, тот самый, который, как сказал Здешний, ей больше не нужен, тот, который она вытащила из ящика этим утром, потому что не могла вынести мысли о том, что он будет далеко от нее, открыла новую ручку и просто, на всякий случай, написала:

Моя мать никогда не напивается до смерти. Она никогда не попадает в больницу с синей кожей и синяками от капельницы. У нее есть работа. Она водит меня по магазинам. Все отлично.


Сорока закрыла блокнот и положила руку на стол ладонью вверх.

На ней появилось что-то крошечное, почти нереальное.

Здешний посмотрел на Маргарет и подмигнул.

Какое интересное ощущение.

Сорока не чувствовала его так давно, что едва смогла понять, что это такое.

Ощущение безопасности.

Теперь она могла поднять его и зажать в руке.

И лучше молчать

В пятницу мистер Джеймс сел за стол напротив Сороки и сложил перед собой руки. Она поняла, что не сделала того, о чем он просил. Не писала эссе.

Вместо этого каждый день она практиковалась в том, чтобы становиться невидимой, и каждый вечер ходила в Близкий, ужинала со своими тамошними родителями, своей тамошней сестрой, а потом возвращалась в реальный мир, едва сдерживаясь, чтобы не разболтать свою тайну мирового масштаба.

Во вторник она ходила с Энн-Мэри в торговый центр. Они ничего не купили.

Энн-Мэри, верная своему слову, выходила в парфюмерный отдел по средам и пятницам и собиралась снова пойти туда вечером.

Ей дали паршивые смены, сказала она, потому что у нее был паршивый послужной список в качестве сотрудника.

А потом она рассмеялась, как смеются люди, которые признаются в чем-то тяжелом, но правдивом.

Сорока почувствовала, что съеживается под пристальным взглядом мистера Джеймса, хотя он еще ничего не сказал, а только смотрел на нее неодобрительным взглядом, которому, должно быть, учат всех учителей в магистратуре, перед тем как пустить в класс.

– Маргарет, – сказал он и сделал драматическую паузу. Этому его тоже учили. Сорока была хорошо знакома с драматической паузой и научилась держать в это время язык за зубами. Она была невосприимчива к ее силе.

– Мама была в больнице, – сказала она, – вот почему меня не было в понедельник.

Мистер Джеймс немного смягчился:

– Мне очень жаль это слышать, Маргарет. Теперь все в порядке?

– Она диабетик, – сказала Сорока, не зная точно, откуда взялась эта ложь, просто понимая, что та полностью сформировалась на кончике языка.

– Должно быть, для тебя это очень тяжело.

– Надо сказать, да, – ответила Сорока. – Тяжело.

– Если бы ты пришла поговорить со мной об этом, я, конечно, дал бы тебе поблажку.

– Об этом нелегко говорить.

– Это я понимаю. Конечно, понимаю. Но, учитывая твою ситуацию и тот факт, что ты уже несколько месяцев не делаешь домашнюю работу…

– Я прочла рассказ, – перебила Сорока, – про Конни и Арнольда Френда.

– Да, и мы договорились, что ты напишешь о нем сочинение.

– Но моя мать…

– Я не такой суровый, Маргарет. Прошу прощения, если кажется, что такой. Я не лишен сочувствия. Но не могу позволить тебе продолжать сидеть у меня на уроке день за днем и ничего не делать. Итак, это твой последний шанс: сочинение должно быть на моем столе в пятницу, через неделю после сегодняшнего дня, хорошее сочинение. Теперь я задам количество слов. Две тысячи. Двойной интервал. По полной программе. Или оно будет у меня на столе в пятницу, или ты провалишь английский. Я хочу, чтобы ты предельно ясно поняла, Маргарет. Это понятно?

– Понятно.

– Я даю тебе целую неделю. Знаю, что этот год прошел для тебя нелегко, Маргарет, и понимаю это. Но пора прояснить ситуацию.

– Пора прояснить ситуацию? Кем он себя возомнил?

Здешний в углу класса жонглировал учебниками английского языка. На нем был – непонятно почему – огромный дурацкий колпак. Сорока наблюдала за ним краем глаза, пока не осознала, что настала ее очередь говорить.

– Поняла, – повторила она. – Я напишу сочинение. Обещаю.

Еще один испепеляющий спокойный взгляд, и он оставил ее наконец-то одну.

* * *

Во время ланча Клэр предложила заняться вечером чем-нибудь веселым втроем: Сороке, Бену и ей.

– Неделя была дерьмовая, – заявила она, тяжело ставя поднос на стол. Ее обед состоял из яблочных ломтиков и нарезанного салата, что на самом деле смотрелось не так уж плохо.

– Что случилось? – спросил Бен.

– Просто куча домашних заданий. Ведь до конца учебного года осталось две недели. Если я до сих пор не знаю, как вычислить сложную процентную ставку, то, скорее всего, никогда этого не узнаю.

– На самом деле это не так уж и сложно, – сказал Бен.

– Замолчи, задрот-математик, – возразила Клэр, закатывая глаза. Она бросила в Бена кусочек яблока, который отскочил от его плеча и упал на пол.

– Заняться чем, например? – спросила Сорока.

– Например… ладно, просто выслушайте: боулинг-клуб устраивает каждую пятницу вечер под названием «Галактический боулинг». Там развешивают дискошары и играет супергромкая музыка. Настолько странно, что даже круто.

– Похоже, ты там уже бывала, – сказал Бен. – Погоди, ты что, задротишь в боулинг? Ты – задрот-ботаник, а сама меня называешь задротом-математиком? Хотя боулинг не имеет практического применения в жизни, а математика имеет?

– Я ненавижу тебя, – сказала Клэр. – Тебя не приглашаю. Мэгс?

Сорока пожала плечами. У нее не было никаких планов. Она не возражала против боулинга. Тем более три вечера в Близи выжали из нее силы. Она устала так же необъяснимо, как после сдачи крови. Кроме того, она всегда могла пойти туда потом, если захочет.

– Конечно, я не против.

– Ну надо же, не пришлось даже лезть из кожи вон, – сказала Клэр, закатывая глаза.

– Кто-то не в настроении, – заметил Бен.

– Говорю же, неделя была дерьмовая! И я просто хочу покатать тяжелый шар по ряду в кегли, ясно?

– Кажется, это называется «дорожка», – сказал Бен.

– Ты точно задрот, – огрызнулась Клэр.

– Прости, прости. Я с удовольствием пойду с тобою в боулинг, Клэр.

– Отлично. «Галактический боулинг» начинается в десять. Можем встретиться там.

– У тебя есть собственный шар? – спросил Бен, поддразнивая ее.

– Да, – призналась Клэр, – и я заеду им тебе в лицо.

* * *

На истории мисс Пил дала классу время, чтобы поработать в парах над финальным проектом. Бен с Сорокой сдвинули свои парты, и Бен разложил записи. Он минуту подождал, но Сорока ничего не ответила: она не проводила исследований, которые они назначили друг другу в начале недели.

Не то чтобы Маргарет и не собиралась заниматься проектом. Она собиралась. И чувствовала себя ужасно, наблюдая, как Бен перебирает бумаги, страницу за страницей, все в рукописных заметках, распечатки и статьи, старательно выделенные неоново-желтыми маркерами. Ей было так стыдно, что она не могла подобрать слов – что говорят, когда не сделал то, что должен был? Когда провел целую неделю в тайном мире, вместо того чтобы сделать хотя бы минимум работы над групповым проектом?

– Прости, – наконец сказала она, слова вывалились из нее одной быстрой кучей и рассыпались по столу, пачкая белоснежные бумаги Бена своей виной.

На одну ужасную минуту ей показалось, что он подражает разочарованному молчанию мистера Джеймса. Она съежилась на стуле, а выражение лица Бена растаяло в беспокойстве:

– Мэгс! Все в полном порядке. Я знаю, с чем тебе пришлось столкнуться на этой неделе.

– Клянусь, я хотела сделать, – быстро сказала Сорока. – Я собиралась, честно…

– Ничего не говори, я все прекрасно понимаю. Надо было предложить сделать твою часть.

– Нет, Бен, я этого совсем не хочу.

– Я понимаю, что ты не заставляешь меня обманом сделать больше работы, Мэгс. Правда, все хорошо.

Бен, похоже, говорил искренне. Сорока всматривалась в его лицо, ища хоть намек на обиду, но ничего не нашла. Она почувствовала, как внутри что‐то неловко сжалось: он не обязан ее поддерживать. Никто не обязан.

– Вообще-то я обязан, – поправил ее Здешний, проходя мимо их парт и балансируя со стопкой учебников истории на голове.

– Я поработаю над проектом в эти выходные, – ответила Сорока. – Неделя у меня пропала.

– Я сам поработаю в выходные, чтобы мы не отставали. А ты будь рядом с мамой и займись собой, хорошо? Ты хоть хочешь пойти сегодня в боулинг? Если не хочешь – откажись, я разберусь с Клэр.

– Нет, я хочу, – сказала она, – там будет весело.

Бен вздохнул с облегчением. Он протянул руку через парту и коснулся пальцев Сороки. Какой-то ее части это нравилось, другая же вообще ничего не чувствовала.

* * *

Боулинг был в соседнем городе. Сорока вышла из дома в девять тридцать и поехала на велосипеде по темным улицам, пока Здешний прыгал рядом, игнорируя притяжение Земли и летая по воздуху, как гигантская темная птица.

Она подошла к зданию – большая неоновая вывеска на крыше гласила «ДОРОЖКИ СТРАЙКОВ» – как раз тогда, когда Бен запирал свой велосипед у стойки. Сорока снова заметила, как велосипедный шлем красиво прижимает волосы Бена, особенно когда он проводит по ним рукой.

Ей было хорошо – поездка на велосипеде оказалась приятной, бодрящей, а теперь здесь ждал Бен с забавной полуулыбкой, смешно торчащими волосами и весьма забавной манерой наблюдать, как она запирает велосипед рядом с его, как будто это самое интересное занятие за весь день.

Когда она выпрямилась и повернулась к Бэну лицом, он быстро отвернулся, и будь тут чуть светлее, она могла бы заметить, как он покраснел.

– После тебя, – сказал Бэн, указывая на входную дверь.

– Какой джентльмен.

Клэр добралась туда раньше них и уже сняла дорожку. Она переоделась после школы: на ней была очень короткая черная юбка и темно‐синий блестящий топ. Они втроем сменили обувь на клоунскую местную, которую пришлось взять напрокат, и направились к тринадцатой дорожке.

– Кстати, Тедди постоянно о тебе спрашивает, – сказала Клэр Сороке.

– Правда? – спросила Сорока. Перед ее глазами появился Ринго, в Близи, с красным мячиком в руках.

– «Где же та красивая девочка, Клэр, я хочу снова увидеть ту красивую девочку»! – Клэр рассмеялась, закатывая глаза. – Ты красивая, не пойми меня неправильно, но он мелкий дурачок.

– Кстати о дурачках, ты ведь пригласила Джереми, да? – спросил Бен.

– Да, он должен быть здесь с минуты на минуту, – подтвердила Клэр.

– Кто такой Джереми? – спросила Сорока.

– Мой парень. Разве я тебе не говорила? Он ходит в школу Эджвуд. – Клэр нахмурилась. – Разве я не говорила? У меня дома? Боже, дырявая башка.

– Двойное свидание, – шепнул Здешний на ухо Сороке. Она быстро обернулась, но его уже не было.

– Нет, я не знала, что у тебя есть парень, – сказала Сорока.

– Боже, как тебе повезло. За последние три месяца и двадцать семь дней я только и слышал, что о нем, – сказал Бен.

– Не так уж часто я о нем говорю, – сказала Клэр и стукнула Бена. – Сам послушай, Мэгс даже не знала!

На лице Клэр появилось мечтательное выражение.

– Но да, ты встретишься с ним сегодня вечером. Он крутой. Ну ладно, он очень крутой.

Двойное свидание.

Сорока приготовилась к свиданию с Беном в кино через неделю. Она даже подготовилась к тому часу, который, по настоянию Клэр, они должны были провести на вечеринке у Брэндона Фиппа. Но она не подготовилась к тому, что сегодня будет двойное свидание. Она даже не думала об этом и теперь чувствовала себя обманутой.

Клэр встала и начала возиться с компьютером.

Она записала Бена под именем Говнюк.

Бен сел рядом с Сорокой. Он был смущен и виноват.

– Она мне только после школы сказала, что пригласила его, – прошептал он, чтобы Клэр не услышала. – Я не хотел, чтобы это было…

– Я не злюсь, – быстро сказала Сорока.

– Ведь не так страшно, что он придет, правда? Ведь это не… Ну ведь об этом был разговор, верно? Мы ведь договаривались сходить в кино?

– Я просто не ожидала, но все в порядке.

Бен приуныл, не зная, что ответить.

– Ты ведешь себя как настоящая сука.

– Я веду себя как настоящая сука, – повторила Сорока.

– Вовсе нет, – ответил Бен.

– Все хорошо. Просто я бы надела блузу получше.

– Все хорошо. Я бы… все нормально. Прости, если веду себя странно.

– Не страннее обычного, – улыбнулся Бен.

Клэр записала Сороку как «Красивую девочку». Себя она записала как «Королеву». Четвертое имя, Джереми, она указала просто «Мускулистая задница».

Словно по призыву такого неприличного прозвища, в поле зрения Сороки замаячил парень, которого можно было посчитать той самой Мускулистой задницей. Он подкрался к Клэр сзади и обнял ее, целуя в шею.

– Вот так они вечно, – сказал Бен, закатывая глаза.

– Добро пожаловать на шоу Клэреми.

– Клэреми! – воскликнул Джереми, отстраняясь от Клэр. – Потрясающе. Это самое смешное, что я слышал. Ты, наверно, Мэгс.

Он дал Бену пять, затем протянул руку для рукопожатия Сороке. Она протянула свою.

– Клэреми! Очень смешно.

– Не так уж и смешно, – сказала Клэр. – Ты знаком с Мэгс?

– Я только что с ней познакомился. Она очень милая. Надеюсь, что она… Красивая девочка или Королева, а не Говнюк, – сказал Джереми.

– Говнюк – Бен, естественно, – сказала Клэр. – А Королева – естественно, я.

– Прости, что она с тобой такая язва, – сказал Джереми Бену.

– Я привык, – сказал Бен, пожимая плечами.

– Ладно, сейчас я возьму пару ужасных туфель, а потом приготовлюсь к тому, что меня раздавят в «Галактическом боулинге», идет? – спросил Джереми. Он снова чмокнул Клэр в щеку, и у нее прямо‐таки заблестели звездочки в глазах, пока Джереми скакал к стойке проката обуви.

Здешний изобразил, как его тошнит в стойку с неоново‐розовыми шарами для боулинга, но Сорока подумала, что это было довольно мило. Она почти оправилась от шока, вызванного тем, что ее втянули в двойное свидание, и теперь сосредоточенно искала шар под свои пальцы. Выбор пришелся на оранжевый, весом в девять фунтов. Она потащила его обратно к подставке. Бен выбрал зеленый шар, Клэр – фиолетовый, Джереми вернулся с неоново-розовым, небрежно закинутым за плечо.

– Сто пудов, в эти туфли кто-то нассал, – заявил он, швырнув их на пол и садясь зашнуровывать.

– Ты первый, Говнюк, – сладким голоском сказала Клэр. Бен состроил рожу, и она послала ему воздушный поцелуй.

Сорока никогда не ходила в боулинг с Эллисон – она бы не стала надевать туфли и ей бы не понравилось, что от мяча пальцы иногда пахнут потом и жиром. А еще она не любила проигрывать, поэтому обычно держалась подальше от всего, что требовало подсчета очков, ведь это большой риск.

– Имидж – это все, – сказала она однажды Сороке, погрузив ноги по щиколотку в воду для педикюра. Вода у Маргарет была слишком горячей, но ей не хотелось жаловаться.

– Ай! Больно! – рявкнула Эллисон на своего мастера.

От этих воспоминаний Сороку слегка затошнило. Бен выбил страйк, и все захлопали.

– Ты следующая, Красивая девочка, – сказал он Сороке, стараясь не радоваться, не краснеть и не встречаться с ней глазами, называя ее так.

Сорока встала, нашла свой шар и выбила ничем не примечательные три кегли. Все снова зааплодировали. Она быстро поняла, что здесь аплодируют независимо от того, чей это был ход и какой счет в итоге получился. Эта тройка выступала в качестве личной бригады болельщиков каждый раз, когда на экране появлялось чье-то имя.

Сорока села рядом с Беном, а Клэр вскочила, чтобы кинуть шар.

– Молодец, – сказал Бен.

– У меня же всего три кегли, – ответила Сорока, закатывая глаза.

Второй шар угодил прямо в желоб.

– Ты поворачиваешь руку, – сказал он, – как раз тогда, когда отпускаешь шар. Вот почему он скатился вбок.

– Ух ты, Бен, не знала, что ты такой опытный боулер! Придется тебе преподать мне урок, – сказал Джереми, подмигивая и вставая, чтобы поздравить Клэр с удачным попаданием.

– Он – хороший парень, – прошептал Бен, показывая подбородком на Джереми, который наклонился, чтобы завязать шнурки. – Его тетя – транс. Она привела меня на мой первый Прайд-парад.

– Правда?

– Да, она классная. А Джереми не из Дали, так что он не знал меня раньше, – сказал Бен. – Я даже переживал. Не понимал, как ему сказать. Но он повел себя совершенно нормально, просто принялся рассказывать очень смешную историю, как тетка облила ему лицо из садового шланга. – Бен рассмеялся. – Это не имело никакого отношения к тому, что она была трансом, просто история, ни с того, ни с сего.

Клэр разразилась аплодисментами, Сорока с Беном повернули головы и увидели, что Джереми выбил страйк. После трех игр все выиграли по разу, кроме Сороки, но все устали, и их время истекло, а проигрыш в боулинг друзьям казался Сороке не такой уж большой потерей.

Когда они вышли на стоянку, было уже за полночь. Клэр подвезла Джереми домой, а Бен настоял на том, чтобы проводить Сороку на велосипеде до дома и убедиться, что она доберется без бед.

– Très chivalrous.[5]

– Ребята, можно просто сунуть ваши велики в багажник внедорожника моей мамы, – предложила Клэр.

– Ничего, вечер хороший, – сказал Бен.

– Мэгс? Последний шанс, – сказала Клэр.

– Ничего, – эхом отозвалась Сорока.

Клэр пожала плечами, затем шагнула вперед и одним движением обняла подругу за плечи, сжала ее и снова отошла. Джереми обнял ее следом, а потом они с Беном смешно, по-мужски, обнялись, Джереми сел на пассажирское сиденье внедорожника, и они уехали. Осталось только два боулера. Бен направился к велосипедной стойке, и Сорока пошла за ним. Они отцепили велосипеды и двинулись. Бен то подъезжал к Сороке, то отставал, то разговаривал, то нет. Ночь была и правда хорошая, он прав – дневная влажность воздуха ушла, но тепло еще сохранилось, и были видны звезды, а в воздухе стоял запах дождя. Хорошего, желанного дождя. Дождь, который принесет с собой прохладное утро. Добравшись до дома Сороки, они сошли с велосипедов. В доме не горел свет, но машина Энн-Мэри была припаркована на подъездной дорожке. Неужели она уже спит? Сорока на это надеялась. Она повернулась к Бену, который снял шлем и накинул его на ручку велика. Но он держал велосипед и поставил его на подножку, как будто знал, что дальше этого не зайдет.

– Мне сегодня было очень весело, – сказал он, рассмеялся и коснулся своих волос. – Такая стереотипная фраза, да?

– Мне тоже было весело, – сказала Сорока.

И вдруг ей в голову пришла внезапная дикая мысль. Она должна отвести его в Близь.

Теперь Бен был одним из ее лучших друзей. А в ближайшем будущем она сможет отплатить ему за дружбу. Его слова эхом отозвались в ее мыслях: «Он не знал меня раньше». Сорока слышала, что болтали о Бене, когда он только признался. Она слышала, что Эллисон болтала о нем. Но тогда она его не знала. И ничего не сделала. Зато теперь Сорока могла что-нибудь сделать. Она могла дать ему все, что он хотел. Она могла бы подарить ему машину, кучу денег…

Кучу денег.

– Мне было интересно, сколько времени тебе понадобится, чтобы до этого додуматься.

Сорока могла принести из Близкого деньги. Она могла представить деньги и вынести их.

– На самом деле все не так просто. Деньги – это сложно. Будет много фальшивых.

– Мне пора, – сказала Сорока. Она могла думать только о зелени, льющейся с неба прямо в ведра.

– Ты хочешь сделать дождь из денег? Я и не знал, что ты маленькая капиталистка.

Бен кивнул, потом перевел взгляд с Маргарет на дом внезапно забеспокоившись:

– Твоя мама… надеюсь, ей уже лучше.

– С ней все хорошо, – ответила Сорока. – Наверное, она спит. Спасибо, что поинтересовался.