— Эта Адлеркройц практиковала магию в своем подвале. Она заставляла Терезу участвовать в ритуалах, где ее погружали в воду и заставляли… — Тина залилась тихими слезами. Она отвернулась к залитому солнцем окну, вытерла нос и собралась с мыслями.

— Когда твоя мать достигла совершеннолетия, она отказалась посещать сеансы. Но круг Адлеркройц не оставлял ее в покое. Тереза сказала, что люди следили за ней по ночам, что она получала странные телефонные звонки. Что они угрожали сделать что-то ужасное, если она не вернется.

— То, что сказал бы параноик.

— Именно. Не знаю, можно ли винить моих родителей за то, что они никогда не принимали всерьез обвинения Терезы. И именно поэтому она хотела уйти. Насколько это было возможно.

— Она и папе все это рассказала?

— Тереза не хотела, чтобы твой отец узнал правду. Твой отец, без сомнения, со временем узнал неустойчивую сторону твоей матери, но я не думаю, что он имел хоть малейшее представление о том, что же в действительности вызывало внезапные перепады настроения и периодическую потерю перспективы. Так что он остался с ней.

— Ради меня и Тоффи?

— Ну конечно! А еще я уверена, что он любил и Терезу, — сказала Тина, осушив свою кружку с водой. — Весь этот успех… жизнь в свете прожекторов и на красной ковровой дорожке… Я не уверена, что это сделало жизнь твоих родителей тяжелее или легче, но в течение нескольких лет все стало настолько невозможным, что твой отец решил уехать.

Сердце Джессики замерло, и внезапно в горле стало невероятно сухо.

— То утро…

— В ночь перед аварией мне позвонил твой отец из Лос-Анджелеса. Я уже много лет не слышала от них ни слова, так что это было для меня полной неожиданностью. Твоя мать изо всех сил старалась изобразить меня и всю семью фон Хелленсов злодеями, но по мере того, как семейная жизнь становилась все труднее, твой отец постепенно начал понимать, что проблема кроется в другом. Он коротко рассказал мне, что их брак распался некоторое время назад, что он влюбился в кого-то другого и теперь переезжает в Пало-Альто, чтобы быть с этой другой женщиной. Твоя мать как раз готовилась к съемкам нового фильма, и отец надеялся, что сможет взять вас, детей, с собой, но Тереза оказалась категорически против. Как бы там ни было, твой отец позвонил и попросил меня прилететь, поддержать Терезу и помочь детям.

— Ты полетела в Лос-Анджелес?

— Конечно. Тереза была моей сестрой. Но, к сожалению, я прибыла слишком поздно…

— Произошел несчастный случай, — закочила Джессика и посмотрела в окно. Мороз сложил красивую симметричную звезду на оконном стекле.

— Когда это случилось, я все еще была в воздухе… летела над Невадой, если быть точной. — Тина вытерла слезу подушечкой большого пальца. — Я узнала об этом только после того, как прождала два часа на заднем сиденье такси у въезда в Бель-Эйр. В конце концов приехала полиция, объяснила ситуацию и отвезла меня в больницу. Ты не должна была выкарабкаться, Джессика… Я никогда не забуду, какой маленькой ты выглядела, окруженная всеми этими приборами…

— Значит, ты была там…

— Каждый день в течение четырех недель, пока они тебя латали. Твои бабушка и дедушка тоже приехали. Это было невероятно тяжело для них… попрощаться со своей старшей дочерью и ее семьей после такого долгого периода отчуждения. Без шанса помириться, восстановить испорченные отношения. Но они все еще не знали, что могут винить себя за то, что не поверили тому, что Тереза рассказала им о лечении Камиллы Адлеркройц.

— Как будто ты ей поверила… — бросила Джессика и снова отвернулась к окну. Солнце светило так ярко, как не светило уже несколько недель.

— Послушай, Джессика, — сказала Тина. — Я хотела взять тебя к себе, но это было просто невозможно.

— Потому что ты не любила детей?

— Я была слишком мала, чтобы удочерить, а состояние твоей бабушки из-за рака груди было нестабильным. Сестра твоего отца казалась единственным логичным выбором. И хотя она не очень-то любила нас, фон Хелленсов, я знала, что она станет лучшей альтернативой для тебя. Ниеми были хорошими людьми.

— Так оно и было. Неужели ты думаешь, что я не провела каждый второй день своей жизни, думая, что я проклята? Что я потеряла обоих родителей? Кто, черт возьми, в возрасте до двадцати лет потерял брата и обоих родителей? Должно быть, я здесь единственная ведьма, — возмущалась Джессика, чувствуя, что больше не в силах сдерживать слезы. — Как ты думаешь, деньги облегчают жизнь?

— Если кто и знает, что это не так, так это я, Джесси. — Тина погладила племянницу по волосам, и, к ее удивлению Джессика не отшатнулась от этого жеста. — Я уверена, что ты уже не помнишь, но мы пытались поддерживать с тобой контакт даже после того, как Ниеми удочерили тебя. Мы действительно думали, что однажды ты забудешь всю свою злобу по отношению к нам и у нас появится возможность пойти за мороженым, чтобы развлечься, или еще что-нибудь…

— А когда твой муж умер, тебе не оставалось ничего лучшего, чем разыскать меня в Венеции…

— Все волновались, Джессика. Семестр начался, плату за квартиру на Тёёлёнкату не внесли, тебя искала налоговая. Я должна была послать кого-нибудь за тобой.

— Почему сейчас ты здесь?

— Потому что ты прожила больше тридцати лет своей жизни, не зная правды. Размышляя над всевозможными теориями о несчастном случае с твоими родителями. Ты знала, что твоя мать ненавидит нас. Я уверена, что ты слышала десятки причин для этого, большинство из которых, без сомнения, были плодом ее воображения. И теперь ты знаешь правду: она ненавидела нас, потому что мы ей не верили. Мы думали, что она параноидальная шизофреничка — а так оно и было, и не поверили, когда она рассказала нам, что с ней сделала Камилла Адлеркройц.

Тина подняла с пола свою серую сумочку и достала сложенный листок бумаги. Джессика секунду смотрела на него, потом с подозрением взяла и развернула.


Штат Калифорния, рапорт о дорожно-транспортном происшествии
Место происшествия: Лос-Анджелес, 4280 бульвар Линкольна 33°58’41.1«N 118°26’08.9»W время 7:45am 05/04/1993


На мгновение воцарилась тишина: в гудении медицинских приборов наступила пауза, из коридора не доносилось эхо шагов. Джессика поняла то, что она всегда знала, но не хотела в это верить. Она знала, что если затолкнуть что-то достаточно глубоко, оно исчезнет из поля зрения, но никогда по-настоящему не пропадет. Джессика ощутила, как брат сжимает ее руку все сильнее и сильнее. Она увидела, как мама смотрит на нее в зеркало заднего вида. И мамины глаза больше не грустные, а полные надежды. Она искала взглядом Джессику, и их взгляды встретились. Темные брови мамы поднялись, губы растянулись в улыбке. Печаль исчезла, и даже казалось, что ее глаза смеются. Скоро все будет хорошо, милая. Ее отец, смотревший в окно, вышел из задумчивости, когда машина пересекла сплошную. Он повернулся, зарычал и попытался взять руль в свои руки.

Скоро мы снова будем счастливы.

Молчание продолжалось долго. Бесконечная тишина, светлая пустота, пахнущая горячим асфальтом и выхлопными газами, которая последовала за ней в эту больничную палату, где все снова обрело смысл.

107


Эрн попросил меня сегодня сказать несколько слов. Это большая честь для меня, и я призналась ему, что в любом случае планировала это сделать.
Мы все любили Эрна. Чтобы сказать это, не потребуется длинной речи или тысяч красивых слов. Потому что Эрн сидит где-то там и смотрит на часы. И как мы все знаем, это зрелище всегда придавало особый пыл говорящему. Поэтому я постараюсь не увлекаться слишком уж сильно, буду кратка.
Последнее расследование, над которым я работала с Эрном, закончилось тем, что одним из преступников оказался известный писатель. Вот почему — каким бы ужасным это ни казалось — я хочу поговорить с вами о писательстве.
Видите ли, я верю, что каждый из нас — автор своей собственной жизни. Мы пишем свою собственную историю каждый день, просто проживая ее. Видим, слышим, переживаем, делаем ошибки и, надеюсь, учимся на них. Рассказы одних вызывают восхищение и зависть, рассказы других — жалость или неодобрение. Множество литературных вкусов бесконечно, как и количество критиков, считающих своей обязанностью критиковать то, как другие пишут свою жизнь. Я сама всегда считала, что моя книга не обязательно должна быть бестселлером. Рецензенты могут сказать о ней все, что захотят. Моя история не должна охватывать десятки, сотни или тысячи людей. Лучше взять маленькую аудиторию — видите ли, я не хочу, чтобы мою книгу считали скучной или тривиальной только потому, что читатель недостаточно хорошо меня знает. Вот почему в этом вопросе, как и во многих других, для меня качество важнее количества. Я хочу, чтобы каждый, кто откроет мою книгу, ценил и уважал автора независимо от того, что там написано. Мне нужен кто-то, кто просит продолжать писать, даже когда больше нечего сказать. Мне нужен читатель, верный моему тексту. Преданный читатель.
Эрн был читателем, редактором и критиком моей жизни, все в одном пакете. Мы не всегда сходились во всем, но я знала, что он уважает мой текст. Несмотря на мой извилистый и беспорядочный стиль, он всегда, казалось, каким-то образом знал, куда свернет сюжет. И тот факт, что он обычно читал меня с умиротворенным выражением лица, говорил мне о том, что, несмотря ни на что, я буду в полном порядке. Даже с моими пунктуационными ошибками.
Теперь, когда тебя нет, продолжать писать тяжело. Но именно поэтому так важно продолжать это делать. Остальные наши истории продолжаются, а твоя теперь живет внутри их.
Спасибо, Эрн. И счастливого пути.


— Я потерял дар речи, — сказал Эрн, когда Джессика положила листок бумаги на стол. Они оба вытирали глаза. Речь Эрна была затруднена, и очевидно, что каждое высказывание требовало невероятных усилий.

Джессика сморкнулась и улыбнулась худощавому мужчине, чьи тонкие, как палки, руки мирно покоились на подлокотниках инвалидного кресла.

— Ты действительно умеешь писать, Джессика.

Джессика невольно рассмеялась, сдувая волосы с глаз, и сказала, что это не делает ее счастливой. По крайней мере, не сейчас.

— Если ты чувствуешь себя как-то… — Джессика трогательно взяла Эрна за руку, — как-то, важно, чтобы у тебя был шанс услышать это. Иногда это полезно многим. Так что ты ничего не пропустишь. Особенно потому, что речь идет о тебе.

Эрн улыбнулся между хриплым кашлем и пренебрежительно махнул рукой.

— Ладно, посмотрим, появится ли кто-нибудь.

— Конечно, придут. Не будь идиотом. — Джессика похлопала Эрна по руке. В чайнике булькала вода. Из динамиков гостиной доносилась композиция Фрэнка Синатры «Fly Me to the Moon» — любимая песня Эрна.

— Хочешь чаю?

— Нет, спасибо, я, пожалуй, пойду отдохну.

— Ты уверен? Может, бутерброд? — спросила Джессика, поймав панические нотки в своем голосе. Она не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Эрн казался таким пугающе-спокойным и уверенным. Готов. Он, кажется, находился в согласии с окружающим миром, сумел принять свою собственную незначительность и микроскопическую роль в континууме миллионов лет.

— Мне нужно прилечь.

— Конечно…

— Джессика… — позвал Эрн, нежно взял ее за запястье и мягко усадил… Какое-то время они просто сидели, Эрн пристально смотрел Джессике в глаза.

— Спасибо, Джессика.

Голос Джессики задрожал:

— Тебе нужно немного отдохнуть. Твои ребята будут здесь завтра.

Эрн устало улыбнулся.

— Значит, теперь они идут попрощаться… Я не видел их целую вечность.

Эрн опустил взгляд на свои руки. Воробьи весело щебетали в парке напротив, где на верхушках деревьев только что появилась зелень. Весна сейчас была в самой прекрасной своей фазе.

— Спасибо, что позволила мне остаться с тобой на эти несколько недель, — наконец сказал он и улыбнулся. Он позволил своему спокойному взгляду блуждать по большой кухне, затем закрыл глаза. Закрытые веки казались слишком тяжелыми. Складывалось впечатление, что придется приложить много усилий, чтобы открыть их снова.

Джессика сглотнула и бросила взгляд на памятную речь, лежащую на столе. В следующий раз Эрна не будет рядом, он не сможет услышать ее.

— Тебе нравится этот парень? — вдруг спросил Эрн.

— Кто? Фубу? Думаю, да. Он забавный, незамысловатый.

— Забавный — это хорошо.

— Но этого недостаточно.

Эрн улыбнулся и покачал головой.

— Обещай мне одну вещь, Джесси.

— Что?

— Никогда не оглядывайся назад. Только вперед…

— …потому что жизнь идет впереди.

— Именно.

Раздался краткий звуковой сигнал, и Эрн с трудом вытащил термометр из подмышки.

— У тебя жар?

На лице Эрна появилась радостная улыбка.

— Тридцать шесть и пять.

— Фантастика. Ну же, сир Давос. Я помогу тебе лечь в постель, — сказала Джессика, щипая Эрна за щеку. — Завтра будет новый день.

108

Джессика.

Джессика открыла глаза. В гостиной было темно, таймер позволил выключить телевизор. Часы показывали 3:30 утра. Снаружи завывал ветер, скрипели стекла.

Кто-то снова позвал Джессику. Это был голос Эрна. Здорового Эрна, а не того хрупкого человека, которого сломила мучительная, быстро прогрессирующая болезнь. На чью могилу она положила букет одуванчиков.

Джессика.

Теперь Джессика уже не была уверена, чей это голос — мужской или женский. Внезапно она оказалась на ногах. Полотенце, которым она обернулась после вечернего душа, соскользнуло на пол. Джессика сделала шаг вперед. А потом еще один. Ее ноги были такими легкими, ничего не болело. Как будто она скользила над деревянным полом. Левитирующая, без какого-либо трения между подошвами ног и полом, без контакта с материалом.

Иди сюда, милая.

Голос мог принадлежать и мужчине, и женщине. Это могли быть и Эрн, Нина, Юсуф, Тина, папа и мама вместе.

Джессика подошла к длинному обеденному столу, за которым сидели люди с прямыми спинами. Красивое черное вечернее платье было разложено в центре стола, выглаженное и чистое. Пятое платье. Рядом с ним — пара туфель на высоких каблуках, блестящих и изысканных. Это, должно быть, самая красивая обувь в мире.

Джессика прекратила свое движение в невесомости и повернулась лицом к зеркалу. Что-то здесь было не так. Казалось, что отражение, смотрящее на нее, повторяет ее движения с небольшим запозданием. Как будто вместо того, чтобы быть точной копией, оно спонтанно реагирует на реальность, которую представляет Джессика.

Respice in speculo resplendent…

Это я.

Конечно, дорогая.

Краем глаза Джессика увидела женщину в черном вечернем платье, сидящую во главе стола и читающую толстую книгу. Я тоже читаю ее, мама. Женщина медленно встала. Ее движения были скованными и почти механическими. Она походила на марионетку в руках неумелого кукольника, который запутался в нитях.

Джессика закрыла глаза, а когда через мгновение открыла их, то увидела, что за ее спиной появилась мать. Мамино лицо совсем не сияло красотой. Она была искорежена, почти неузнаваема, кровь стекала с размозженного черепа на один глаз и подбородок.

Джессика чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Почему ты плачешь, милая?

— Я знаю, что ты сделала, мама.

— Я никак не хотела заставить тебя плакать, дорогая.

Холодная рука матери легла ей на плечо.

— Нет. Я плачу не потому, что ты это сделала.

— А почему?

— Потому что я понимаю.

109

Я смотрю в зеркало.

Благодарю

Сержанта Марко Лехторанта, инструктора, Police University College

Моего издателя, Петру Майсонен

Всех людей в «Тамми»

Семью и друзей

Человека в зеркале