36

Словом, получалось, что почти у всех за нашим столом, от молчаливого портного мистера Гунесекеры, владельца магазинчика в Канди, до балагура мистера Мазаппы и мисс Ласкети, были крайне интересные причины ехать в Англию — даже если об этих причинах не заговаривали или вовсе не подозревали. Несмотря на это, стол наш оставался самым «затрапезным» на «Оронсее» — а вот те, кто сидел за капитанским столом, постоянно превозносили значимость друг друга. Небольшой урок, преподанный мне в путешествии. Важные и интересные вещи, как правило, происходят тайно и вдали от власть имущих. За главным столом, где всех объединяет привычная риторика, не случается ничего по-настоящему значительного. Те, у кого уже есть власть, так и скользят по привычной, ими же для себя проложенной колее.

Пистолет издал раскатистый звук — глушитель смягчил его, но не подавил полностью, — а Энрико все еще был жив. Он набросился на Бакли, опрокинул его и прижал к кровати, навалившись сверху. На щеке Бакли наливалась красным резаная рана, и он придерживал одной рукой другую. Повреждения на его руке выглядели хуже, чем на лице: по предплечью струилась кровь, а на пальцах виднелись ожоги от пороха. Указательный палец был искривлен — или вывихнут, или сломан.

Девочка

Кэсси встретилась с ним взглядом, и он рявкнул:

Был на борту один человек, с виду ну начисто лишенный значимости, и это была девочка по имени Асунта. Мы не сразу узнали о ее существовании. Выглядела она заморышем, а из одежды у нее, похоже, имелось лишь выцветшее зеленое платье. В нем она и ходила все время, даже когда штормило. Была она глуха и от этого казалась еще более хрупкой и одинокой. Кто-то за нашим столом раз удивился, как это она наскребла денег на путешествие. Однажды мы видели, как она тренируется на батуте, и, когда она повисла в воздухе, окруженная безмолвным пространством, нам показалось, что перед нами совсем другой человек. Но стоило ей спрыгнуть на палубу, вся ее ловкость и сила куда-то пропадала. Была она бледна, даже для сингалезки. И очень хрупка.

— Даже чертов пистолет не можешь зарядить!

А потом Кэсси увидела по полу рядом с собой «Беретту». Из задней части пистолета, как щупальца, вырастали перекрученные стружки металла, глушитель остался цел, но свисал с кончика все еще дымящегося ствола. Они уставились друг на друга, и Кэсси догадалась, почему Энрико до сих пор жив: она неправильно зарядила пистолет.

Она очень боялась воды. Нам нравилось дразнить ее, когда она шла мимо бассейна: мы прикидывались, что сейчас ее обрызгаем, — потом Кассий вдруг передумал, прекратил это делать сам и нам запретил тоже. Тогда мы впервые заметили в Кассии проблеск милосердия, заметили, что с этого момента он начал бросать на девочку застенчивые взгляды. Похоже, Сунил, «Хайдерабадский мудрец» из труппы «Джанкла», за нею присматривал. В ресторане он сидел с ней рядом — за тем же столом, что и Эмили. — и время от времени поглядывал на наш стол, изумляясь, как сильно мы шумим.

У Асунты был свой особый способ слушать. Слышала она лишь правым ухом, причем только если говорили очень внятно и прямо в него. Она улавливала дрожание воздуха и распознавала в нем звук, а уж потом слова. Общаться с ней можно было, лишь подойдя на интимно-близкое расстояние. Во время учебной тревоги стюард отвел ее в сторонку, чтобы разъяснить правила и последовательность действий, — а нам то же самое сообщили через громкоговоритель. Казалось, ее со всех сторон окружают барьеры.

Но как бы там ни было, Эмили и эта девочка оказались за одним столом чисто случайно. Эмили была блистательной светской красавицей, девочка — замкнутой недотрогой. Тем не менее они постепенно сдружились и вели все более укромные беседы — перешептывались, держались за руки. Рядом с глухой девочкой Эмили становилась совсем другим человеком.

Тонкая пленка утренней мороси на палубах была просто идеальна. Между выходами «Б» и «В» была полоска метров в двадцать, не загроможденная шезлонгами. Мы неслись туда босиком и давали себе волю — скользили по влажным доскам, врезались в ограждение или во внезапно распахнутую дверь: кто-то из пассажиров выходил на палубу поинтересоваться погодой. Однажды во время рекордного рывка Кассий повалил дряхлого профессора Разагулу Чодхарибхоя. Траектория скольжения значительно удлинялась, когда палубу драили и пассажирам полагалось находиться «внутри». По мыльной воде, пока ее не смоют, мы пролетали расстояние вдвое больше обычного, переворачивая ведра, наталкиваясь на матросов. Даже Рамадин принимал участие. Он как раз открыл для себя, что любит морской ветер в лицо больше всего на свете. Случалось, он часами стоял на носу, неподвижно глядя вдаль, загипнотизированный то ли видом, то ли какой-то мыслью.

Если бы кто захотел составить схему перемещений по нашему судну, убедительнее всего было бы нанести на одну карту разными цветами маршруты, разнесенные во времени. Вот так проходит, пробудившись в полдень, мистер Мазаппа, вот так прогуливается в часы, свободные от забот о сэре Гекторе, знахарь из Моратувы. Вот Хейсти и Пнвернио выгуливают собак, а вот неспешно шествуют в салон «Далила» и обратно тетушка Флавия и ее партнеры по бриджу, вот австралийка описывает круги на рассвете, а вот «Джанкла» занимается своими законными и беззаконными делами и наша троица перекатывается, как шарики ртути, по всем палубам: остановка у бассейна, потом у стола для пинг-понга, потом понаблюдать, как в бальной зале мистер Мазаппа дает урок музыки, прикорнуть ненадолго, поболтать с одноглазым помощником казначея — когда он проходил мимо, мы пристально вглядывались в его стеклянное око, — иногда на часик-другой заглянуть в каюту к мистеру Фонсеке. Для нас эти беспорядочные перемещения уже стали привычными, как движения в кадрили.

В те давние времена мало у кого были личные фотоаппараты, так что никаких зримых свидетельств нашего плавания у меня не сохранилось. В моих архивах нет ни единого самого что ни на есть смутного снимка, сделанного на «Оронсее», нечему мне напомнить, как все-таки выглядел Рамадин во время нашего путешествия. Смазанный кадр — прыжок в бассейн, тело в белом саване падает в море, мальчик ищет свое отражение в зеркале — все это осталось только в моей памяти. На верхней палубе, в «королевском классе» у некоторых пассажиров были ящичные фотоаппараты, и они часто увековечивали себя облаченными «к супу и рыбе». У нас за «кошкиным столом» мисс Ласкети время от времени делала наброски в желтом блокноте. Возможно, она зарисовывала сотрапезников, но нас это не интересовало — мы как-то не ожидали от соседей никаких художественных талантов Даже если бы она взялась вывязывать крючком наши цветные портреты, мы и то бы не встрепенулись. Зато любопытство наше пробудилось, когда мисс Ласкети принесла свой «голубиный» жилет и показала, как может гулять по палубе, рассовав по подбитым ватой карманам нескольких живых птиц.

То, чем мы занимались, было недолговечным по определению. Например, мы пытались понять, на сколько можем задержать в легких воздух, плавая взад-вперед вдоль дна бассейна. Потому что это было главное удовольствие, лучший момент за целую неделю — когда стюард бросил в бассейн сто ложек, а мы, вместе с конкурентами, ныряли за ними, чтобы собрать в еще детские руки как можно больше, каждый раз все сильнее и сильнее напрягая эти самые легкие. За нами наблюдали, нас подбадривали, над нами хохотали, если с нас сваливались плавки и мы вылезали из воды, словно какие-то амфибии, прижимая к груди полные руки столовых приборов. «Я очень люблю ныряльщиков», — написал как-то Мелвилл, этот великий мореход. И если бы мне предложили тогда — или в любой день из этих двадцати одного — сказать, кем я хочу стать, когда вырасту, я ответил бы, что хочу стать ныряльщиком и до конца жизни участвовать вот в таких соревнованиях. О том, что такой профессии не существует, мы и не подозревали. И вот наши тонкие тела, почти слившиеся воедино с водной стихией, сбрасывали ценный груз и устремлялись в воду за новой порцией, выискивая на дне последние ложки. Один Рамадин не участвовал — берег свое хрупкое сердце. Впрочем, подбадривал нас, но явно скучая.

Кражи

Однажды утром пассажир, известный нам под именем барона К., уговорил меня помочь ему в одном деле. Ему нужен был маленький ловкий мальчишка, а он видел, как я ныряю в бассейн за ложками.

Начал он с того, что пригласил меня в салон первого класса и угостил мороженым. Потом, уже у него в каюте, попросил продемонстрировать мою ловкость — снять сандалии, забраться на мебель и как можно быстрее обогнуть комнату, не ступая на пол. Я удивился, однако прыгнул с кресла на стол, потом на кровать, а потом, уцепившись за дверь, перекинулся в ванную. По сравнению с моей каюта была очень велика, и через несколько минут я стоял босиком на толстом ковре и пыхтел, как собака. Тогда барон принес мне чаю.

— Чай из Коломбо, не корабельный, — заметил он и долил сгущенного молока.

Он знал толк в чае. На борту нам подавали какие-то помои, и я давно перестал их пить. Собственно говоря, потом я не пил чая долгие годы. А барон подал мне последнюю чашку хорошего чая. Он разлил его в крошечные чашечки, так что на протяжении дня я их выпил несколько.

Барон заявил, что я ловкач. Потом подвел меня к двери каюты и указал на решетчатое окошко над нею. Окошко было прямоугольным, с небольшой задвижкой. Если его открыть, стекло ложилось плоско, горизонтально, будто поднос, — так можно было впускать внутрь воздух или выпускать его.

— Сможешь сюда пролезть?

Не дожидаясь ответа, он сложил ладони лодочкой и подсадил меня себе на плечи. Я оказался чуть ли не в двух метрах от пола. Я стал протискиваться в отверстие, стараясь не пораниться о стекло и о деревянную раму, — мне было страшно, что я упаду внутрь. Кроме прочего, открытое окно перекрывали две горизонтальные планки. Барон попросил меня протиснуться между ними, но у меня не получилось.

— Бесполезно. Слезай.

Я снова поставил колени ему на плечи, вцепился ему в смазанные бриллиантином волосы и стал спускаться, чувствуя, что не оправдал его ожиданий, — и это после мороженого и такого вкусного чая.

— Попробую кого другого, — пробормотал он себе под нос, будто меня уже и не было. А потом, заметив, как я огорчен, добавил: — Мне очень жаль.

На следующий день я застал барона у бассейна — он говорил с другим мальчиком, а потом они вместе ушли на верхнюю палубу. Мальчик был меньше меня, но, похоже, не такой ловкач, потому что через час он вернулся и говорил исключительно про чай и печенье, которыми его угощали. А еще через два дня барон снова пригласил меня к себе и попросил еще раз попробовать пролезть между планками. Сказал, что ему пришла в голову одна мысль. Когда мы проходили мимо стюарда, охранявшего вход в первый класс, барон снова сказал: «Мой племянник — выпьет со мной чаю». И через некоторое время я на совершенно законных основаниях вышагивал по коврам в салоне, высматривая на всякий случай Флавию Принс, поскольку это была и ее территория.



Барон попросил меня надеть плавки, и, когда я снял все остальное, он вытащил небольшой пузырек с машинным маслом, которое раздобыл в машинном отделении, и заставил меня намазаться густой черной жидкостью от самой шеи. После чего снова подкинул меня к окошку, перегороженному двумя планками. И все пошло как по маслу — я угрем проскользнул между планками и спрыгнул на пол в коридоре, по другую сторону двери. Постучал — барон, ухмыляясь, открыл мне.

Уже через минуту он выдал мне купальный халат, и мы зашагали по пустому коридору. Он постучал в одну из дверей, ответа не последовало, тогда он подсадил меня, и я на сей раз пролез в обратную сторону, в одну из кают класса люкс. Отпер дверь. Проходя мимо, барон потрепал меня по волосам. Вошел, с минуту посидел в кресле, подмигнул мне, а потом принялся осматривать помещение. Выдвинул несколько ящиков. Через пять минут мы вышли.

Оглядываясь теперь назад, я предполагаю, что он убедил меня: эти проникновения в чужие каюты — такая игра, в которую он играет со своими друзьями. Ведь вел он себя совершенно беспечно и непринужденно. Прогуливался по каюте, небрежно засунув руки в карманы брюк, посматривал на всякие предметы на полках и на столе, иногда заглядывал в соседние комнаты. Помню, однажды он нашел толстую связку бумаг и бросил ее в свою спортивную сумку. Однажды подцепил ножик с серебряным лезвием.

Пока барон все это проделывал, я таращился в иллюминаторы на море. Если иллюминаторы были открыты, до меня долетали крики игроков, которые метали кольца на нижней палубе. Это было интересно. Моя каюта, которую я делил с мистером Хейсти, размером была примерно с кровать в люксе. Однажды я забрел в ванную, полностью увешанную зеркалами, и вдруг увидел бесконечные шеренги собственных изображений — полуголых, покрытых черным маслом, только лицо коричневое, а волосы торчком. В зеркале стоял какой-то дикарь из «Книги джунглей», и его глаза, две белые лампочки, неотступно следили за мной. Как мне кажется, то был первый собственный образ или портрет, который отложился в моей памяти. Образ моей юности, который остался со мной на долгие годы: перепуганное, полуоформившееся существо, еще не ставшее никем и ничем. Потом я осознал, что в углу зеркальной рамы стоит барон и наблюдает за мной. Взгляд его был оценивающим. Можно подумать, он осознал, что именно я вижу в зеркале, будто и сам когда-то видел нечто подобное. Он бросил мне полотенце, приказал вымыться и одеться — вещи мои он принес в спортивной сумке.

Я с трудом дождался очередной встречи в нашей штаб-квартире, чтобы рассказать друзьям про это происшествие. Мне казалось, авторитет мой значительно вырос. Глядя вспять, я понимаю, что барон сделал мне некий незримый подарок, даровал нечто совсем маленькое, не больше карандашной точилки. А именно — умение совершать побег в иную сущность. Он указал мне на дверь, которую я отворил далеко не сразу, уже перевалив за двадцатилетний рубеж. Но смутные воспоминания об этих дневных часах остались со мной навсегда. Помню, однажды он постучал, не получил ответа, я проскользнул в окошко и впустил его — и тут мы с ужасом обнаружили, что в огромной кровати кто — то лежит, а прикроватный столик уставлен пузырьками с лекарствами. Барон молча поднял руку, подошел ближе и уставился на недвижное тело — позднее мы сообразили, что это был сэр Гектор де Сильва. Барон дотронулся до моего плеча и указал на металлический бюст миллионера, стоявший на гардеробе. Пока он обшаривал каюту на предмет ценных вещей — наверное, самоцветов, ведь именно за ними обычно и охотятся грабители, — я стрелял глазами туда-обратно, сравнивая металлическую голову с настоящей. Бюст венчала благородная львиная голова, совсем не похожая на ту, что лежала на подушке. Я попытался приподнять бюст, но он оказался слишком тяжел.

Барон перелистал документы, однако ничего не взял. Только снял с каминной полки маленькую зеленую статуэтку лягушки. Нагнулся ко мне и прошептал: «Нефритовая». А потом, неуместно-интимным жестом, схватил фотографию девушки, стоявшую в серебряной рамке у постели больного. Через несколько минут, когда мы шагали по коридору, он сообщил, что девушка ему очень понравилась.

— Кто знает, — сказал он, — может, до конца путешествия мы еще и познакомимся.

Барон вынужден был сойти в Порт-Саиде — к тому времени по судну поползли слухи о кражах, хотя, разумеется, никто и не думал подозревать пассажира из первого класса. Я знал, что из Адена он отправил несколько посылок — на случай, если будет устроен обыск. Понятия не имею, зачем он воровал, — может, чтобы оплатить путешествие первым классом, может, чтобы выручить хворого брата или старого сообщника. Мне он казался человеком щедрым. Я до сих пор помню, как он выглядел, как одевался, хотя затрудняюсь сказать, был он англичанином или одним из тех безродных бедолаг, которые незаконно присваивают себе титул. Знаю одно: в тех странах, где в окнах почтовых отделений вывешивают портреты преступников, я неизменно выискиваю его лицо.

Судно все шло на северо-запад, в высокие широты, пассажиры ощущали, что ночи становятся прохладнее. Однажды нам сообщили через громкоговорители, что после ужина на палубе перед Кельтской гостиной будет демонстрироваться фильм. К сумеркам стюарды установили на корме экран из жесткой ткани и вынесли проектор, который был загадочно накрыт. За полчаса до начала просмотра на палубе уже собралось человек сто гомонящих зрителей — взрослые сидели на стульях, а дети прямо на палубе. Мы с Кассием и Рамадином устроились как можно ближе к экрану. Кино мы смотрели впервые. В динамиках раздался громкий хруст, и на экране, который и сам был окружен уходящим к горизонту пурпурным небом, вдруг замелькали картинки. На наших глазах творилось волшебство.

До захода в Аден оставалось всего четыре дня, так что задним числом выбор «Четырех перьев» представляется мне несколько бестактным — там ведь проводится сравнение между жестокими арабами и цивилизованными, хотя и глуповатыми англичанами. Мы смотрели, как англичанину ставят клеймо на лоб (слышно было шипение горящей плоти), чтобы он мог сойти за араба, представителя вымышленного пустынного племени. Один из героев фильма, полковник, называл их «газарами — злобными, безответственными и агрессивными». Потом один англичанин ослеп, так как слишком долго таращился на пустынное солнце, и медленно бродил по экрану до самого конца фильма. Что до более тонких материй — джингоизм, отвага на поле боя, — их унесло крепким ветром в пролетающий мимо океан. Динамики были так себе, кроме того, мы не привыкли к монотонному британскому произношению. Мы просто следили за действием. А параллельно основному развивался побочный сюжет: судно входило в штормовую зону и, оторвавшись от драмы на экране, мы видели вдалеке двузубые вспышки молний.

Судно покачивалось под постепенно угасающими звездами, фильм же показывали одновременно в двух местах. На полчаса раньше его запустили в баре «Труба и барабаны» на палубе первого класса — там его демонстрировали куда менее шумливой компании из примерно сорока хорошо одетых пассажиров, а когда они просмотрели первую бобину, эту часть сюжета перемотали и отнесли в металлической коробке к нашему проектору на палубе, чтобы прокрутить снова. В результате время от времени звуковое сопровождение одного показа долетало до зрителей другого и сбивало их с толку. Звук во всех колонках был выставлен на максимум, чтобы перекрыть гул морского ветра, и к нам то и дело приносило чужие контрапункты: разудалые песни из офицерской столовой — во время романтической сцены. Несмотря на это, на нашем показе царила атмосфера ночного пикника. Всем нам выдали по стаканчику мороженого, а пока мы дожидались, когда на первой палубе досмотрят очередную бобину и заправят ее в наш проектор, труппа «Джанкла» развлекала нас, жонглируя огромными мясницкими ножами, — и вдруг до нас долетели кровожадные вопли бросившихся в атаку арабов: звучали они из динамиков в первом классе. Труппа «Джанкла» быстро приладилась сопровождать эти вопли комичными движениями, а потом «Хайдерабадский мудрец» внезапно вышел вперед и сообщил, что брошь, утерянная неким лицом накануне, висит на объективе проектора. После этого из наших рядов понеслись восторженные вопли — а на первой палубе как раз наблюдали за жестокой расправой над английскими солдатами.

Смотрели мы фильм на будто бы живом полотне — полощущемся на ветру экране. Сюжет был патетический, запутанный, уснащенный жестокостями, которые нам были понятны, и благородными поступками, которых мы не понимали. Кассий потом несколько дней твердил, что он из племени «оронсеев — злобных, коварных и агрессивных». Увы, вскоре над судном разразился давно ожидавшийся шторм, капли ударили в проектор, нагретый металл зашипел. Один из стюардов попытался раскрыть над проектором зонтик. Но тут порыв ветра сорвал экран, и он взмыл над волнами, будто призрак или спасшийся альбатрос, а образы все мелькали над океаном, теперь уже не имея никакой цели. Чем фильм закончился, мы так и не узнали. По крайней мере — до конца путешествия. Я выяснил это через несколько лет, взяв в библиотеке Далвичского колледжа роман А. Э. Мейсона, положенный в основу фильма. Оказалось, автор когда-то окончил этот самый колледж. Как бы там ни было, в тот вечер разразился первый из семи жестоких штормов, которые обрушивались на «Оронсей» в два последующих дня. Только когда они стихли, мы спаслись от океанского буйства и ступили на землю настоящей Аравии.

Случается, что на мирный ландшафт Канадского щита, где я провожу летние месяцы, обрушивается шторм, и я просыпаюсь с мыслью, что завис в воздухе, на высоте приречных сосен; слежу за приближающейся молнией и слышу, как вслед за нею грохочет гром. Только с такой высоты и можно разглядеть хореографию и свирепство бури во всем ее величии. В противном же случае вам придется довольствоваться очень ограниченным ракурсом — столько же видит воробей, которого швыряет штормовым ветром. В доме дышат во сне тела, а рядом с ними собака — уши мучительно вздрагивают, будто сердце, того и гляди, разорвется или выскочит наружу. Я не раз видел ее морду в таком вот штормовом полусвете, словно вброшенную в скоростной поток некоего космического эксперимента, — гармоничные черты оттянуты назад. Все спят, раскачиваясь на волнах разбушевавшейся стихии, одна лишь река внизу кажется безмятежной. Когда по ней пробегает свет, возникают купы опрокинутых деревьев, словно воздетых ввысь на библейской ладони. Такое бывает каждое лето, по нескольку раз. Я знаю, что так будет, и дожидаюсь раската грома вместе с собакой, с моей милой охотницей.

Разумеется, можно объяснить, откуда все это взялось. Я успел побывать в небезопасном месте, где внизу — никакой опоры на много миль. И все эти годы она все возвращается, эта ночь вдвоем с Кассием, когда мы вылезли на палубу, изготовившись, как нам казалось, к вполне безобидному приключению.

Возможно, дело было в том, что первый в нашей жизни фильм обманул наши ожидания. А так — я до сих пор не могу объяснить, зачем мы затеяли то, что затеяли. Может, просто потому, что это должен был быть и первый в нашей жизни шторм. Как бы там ни было, когда проектор увезли прочь, а стулья сложили, океан и небо над нашими головами вдруг объял краткий покой. Нам сказали: радар предупреждает о новом волнении. Но пока ветер стих и дал нам возможность подготовиться.

Разумеется, занять самое удобное для погибели место меня уговорил Кассий. Мы обсудили наш план возле шлюпок. Рамадин участвовать отказался, однако вызвался помочь нам все подготовить. Накануне мы наткнулись в кладовке, которую забыли запереть после учебной тревоги, на кучу канатов и блоков. И вот в эту ночь, во время затишья, когда почти все пассажиры разбрелись из «кинозала» по своим каютам, мы забрались на открытую прогулочную палубу, расположенную у самого носа, и взяли на заметку разные предметы, к которым можно привязать себя канатом. Потом услышали оповещение капитана: ожидаются порывы ветра до восьмидесяти узлов.

Мы бок о бок легли на спины, и Рамадин торопливо привязал нас к каким-то треугольным креплениям и бетонным тумбам — он-то видел, что надвигается шторм. Проверил во тьме узлы и удалился.

Мы немного нервничали, но опасности не ощущали. На палубе не было ни души, и первые полчаса прошли без всяких происшествий, разве что начал накрапывать дождь. Кто знает, может, мы вышли из штормовой полосы? Но тут налетел шквал, вырывая воздух у нас изо рта. Нам пришлось отвернуть головы вбок, чтобы дышать, шквал будто бы заключил нас в металлические ножны. Поначалу мы думали, что будем лежать и зачарованно переговариваться о штормовых огнях, сиявших в вышине, а тут получилось, что мы полузатоплены водой — струями дождя и волнами, которые перехлестывали через ограждение и перекатывались по палубе. Потом пелену дождя над нами озарила молния, за этим вновь стало темно. Отвязавшийся канат нахлестывал меня по горлу. Других звуков не было. Мы даже не понимали — кричим ли мы, пытаемся ли кричать.

Казалось, что каждая налетавшая волна разбирает судно на куски, с каждой волной нас окатывало — и только потом судно выпрямлялось. Мы прекрасно чувствовали этот опасный ритм. Когда «Оронсей» зарывался носом в рвущееся навстречу море, нас мотало вместе с волнами и нечем было дышать — корма же вздымалась в воздух, и винты, вырванные из привычной среды, ревели, пока вновь не опускались в море, а мы на носу вновь не подлетали ввысь.

На эти несколько часов на прогулочной палубе «Оронсея», когда мы уже и не чаяли остаться в живых, мир слился в одно. Я превратился в какую-то беспорядочную смесь, налитую в сосуд, — ни возможности избежать происходящего, ни возможности вырваться из того, что происходит. Уцепиться можно было лишь за одно: я не покинут. Со мной Кассий. Мы то и дело синхронно поворачивали головы при вспышках молнии и видели безжизненные, осунувшиеся лица друг друга. Мне казалось, что я в западне. То и дело судно зарывалось носом в воду, соскакивало с гребня очередного могучего вала, а мы с Кассием так и оставались примотанными к какой-то помпе. Больше рядом никого не было. На внешней поверхности судна были лишь мы вдвоем, будто жертвы, приготовленные для заклания.

Волны дробились, перекатывались через нас и исчезали за бортом в стремительном темпе кошмара. Взмыли вверх. Рухнули в следующий провал. Безопасность нам обеспечивало одно — хоть какие-то познания Рамадина в области вязания узлов. Что именно он знал про узлы? Нам, в наших смертных судорогах, казалось, что ровным счетом ничего. Что ничто нас не удерживает. Чувство времени исчезло. Сколько мы там провисели, прежде чем в глаза нам ударил слепящий свет прожекторов с капитанского мостика? Даже в том жутком состоянии мы уловили скрытую за этим светом волну ярости. Потом свет погас.

Позднее мы узнали, что у штормов есть имена. Чубаско. Шквал. Циклон. Тайфун. Позднее нам рассказали, каково было на нижней палубе — как разлетелся в куски витраж в салоне «Каледония», как тут же замкнуло проводку, — и потом по раскачивающимся коридорам перемещались фонари, озаряя качкими конусами света бары и рестораны, — искали отсутствующих пассажиров. Некоторые шлюпки сорвало с креплений, и они раскачивались в воздухе. Стрелка компаса в рубке описывала круги. Мистер Хейсти и мистер Инвернио сидели в темном собачьем отсеке, пытаясь успокоить своих питомцев, для ушей которых шторм был сущей мукой. Помощника казначея накрыло волной, и его стеклянный глаз вымыло из глазницы. И все это — пока мы запрокидывали головы назад, пытаясь понять, глубоко ли провалится нос на следующем спуске. Никто не слышал наших воплей — мы и сами друг друга не слышали, однако, как выяснилось на следующий день, оба сорвали голос, взывая к гулким туннелям моря.

Прошло, как мне казалось, несколько часов, прежде чем кто-то ткнул меня кулаком. Шторм не кончился, лишь слегка попритих, и тогда удалось послать нам на выручку троих матросов. Они перерезали канаты — разбухшие узлы было не развязать, — и нас снесли вниз по трапу в обеденную залу, временно превращенную в центр первой помощи. За последние часы несколько человек получили ушибы, еще несколько переломали пальцы. Нас раздели догола и закутали в одеяла. Сказали, что спать мы можем здесь. Помню, когда матрос подхватил меня на руки, от тела его шло немыслимое тепло. Помню, когда с меня сняли рубашку, кто-то сказал: волнами оторвало все пуговицы.

Я увидел лицо Кассия, с которого будто бы смыло всю замысловатость. Судя по всему, и я выглядел так же. Прежде чем оба мы уснули, Кассий наклонился ко мне и прошептал: «Помни, это мы не сами».

Через несколько часов напротив нас сидели три офицера. Нас разбудили, и я приготовился к худшему. Нас отправят обратно в Коломбо — или высекут. Но едва офицеры уселись, Кассий произнес:

— Это мы не сами, кто-то нас привязал, не знаю кто… они были в масках.

Это неожиданное откровение привело к тому, что расспросы сильно затянулись — пришлось убеждать офицеров, что мы не врем; впрочем, потертости, оставленные канатами на нашей коже, частично склонили моряков к тому, что сами мы с собой такого сделать не могли. Нам предложили корабельного чая, и мы уже было решили, что вранье сойдет нам с рук, но тут появился стюард и объявил, что нас хочет видеть капитан. Кассий подмигнул мне. Он уже не раз намекал, что хотел бы посмотреть на капитанскую каюту.

Как мы выяснили впоследствии, один из офицеров уже успел побывать в каюте у Рамадина — о нашей дружбе было известно всем. Рамадин прикинулся спящим, а когда его разбудили и проговорились, что мы живы и нас не смыло за борт, немедленно сделал вид, что ничего не знает. Это произошло около полуночи. Теперь же шел второй час ночи. Нам выдали халаты и препроводили к капитану. Кассий стрелял глазами вокруг, рассматривая мебель, — и тут капитан крепко хлопнул рукой по столу.

До этого мы видели капитана либо скучающим, либо натянуто улыбающимся на всяких мероприятиях. Теперь же он устроил драматическое представление, будто выпущенный из клетки на свободу. Первые его упреки были арифметического толка. Он указал, что в нашем спасении участвовали восемь членов команды и заняло у них это более получаса. Итого: четыре часа времени — это по меньшей мере, — потраченные впустую, притом что среднее жалованье составляет столько-то фунтов в час, и, если умножить эту сумму на четыре, станет понятно, во что это обошлось компании, плюс еще время старшего стюарда, которое оценивается во столько-то фунтов в час. Кроме того, в чрезвычайных ситуациях оплата всегда удваивается. Плюс капитанское время, которое стоит еще дороже.

— Словом, вашим родителям выставят счет на девятьсот фунтов! — возгласил капитан, подписывая какую-то официальную на вид бумагу; я уже решил было, что это меморандум для британской таможни с просьбой воспрепятствовать нашему въезду в страну.

Капитан еще раз хлопнул рукой по столу, пригрозил, что в первом же порту нас высадят на берег, а потом прошелся по всем нашим предкам. Кассий попытался ввернуть фразу — как ему казалось, любезную и смиренную:

— Спасибо, что спасли нас, дядюшка.

— Закрой рот, ты… ты… — (подыскивает слово), — гаденыш!

— Котеныш, сэр.

Капитан осекся и уставился на Кассия, пытаясь понять, дразнится тот или нет. Потом, видимо, осознал свою нравственную недосягаемость:

— Нет. Хорек ты вонючий, вот ты кто. Азиатский хорек, мерзкий азиатский хорь. Знаешь, что я делаю с хорьками, которые забираются ко мне в дом? Поджариваю им яйца.

— А я, сэр, люблю хорьков.

— Ты, гнусный, сопливый…

Повисла пауза — капитан подыскивал подходящие ругательства, — и тут дверь в капитанский сортир отворилась, и глазам нашим предстал его эмалированный унитаз. Мы разом утратили всякий интерес к капитану. Кассий, застонав, произнес:

— Дядюшка, живот скрутило. Можно я воспользуюсь…



— Вон отсюда! Гнус!

Двое матросов проводили нас в наши каюты.

Пристально рассматривая свой браслет, Флавия Принс беседовала со мной в слегка раскуроченном салоне «Каледония». Я получил от нее краткую записку с требованием немедленно явиться на беседу. Нас к тому времени уже подвергли нескольким допросам и всякий раз настоятельно напоминали, чтобы мы молчали о случившемся. А то будет еще хуже. Тем не менее на следующее же утро мы проговорились нескольким соседям по столу. В ресторане было почти пусто, завтракали с нами лишь мистер Дэниелс и мисс Ласкети, и им мы все выложили. Они отнеслись к случившемуся довольно беспечно.

— Для них это серьезное происшествие, а для вас — нет, — сказала мисс Ласкети.

Как мы узнали впоследствии, вообще-то, она очень уважала правила. А так ее больше всего впечатлили Рамадиновы узлы, которые, по ее словам, «спасли наши шкуры». Теперь же, приближаясь к Флавии Принс, я вдруг сообразил, что мне может влететь еще и от моей официальной опекунши. Она расстегнула и снова защелкнула пряжку на браслете, будто и не замечая меня, а потом выпалила неожиданно, будто птица клюнула в лоб собаку:

— Что вчера произошло?

— Был шторм, — откликнулся я.

— Да.

— Да, — повторил я.

— Так ты считаешь, что был шторм?

Я уже было подумал, что она ничего не заметила.

— Ужасный шторм, тетушка. Мы так перепугались. Прямо тряслись в кроватях.



Она промолчала, и я поехал дальше:

— Я даже вызвал стюарда. Потому что то и дело сваливался с койки. Ходил по коридору, пока не встретил мистера Питерса, и попросил его привязать меня к койке, а еще — не сможет ли он привязать и Кассия. Кассий чуть руку не сломал, когда судно качнуло и на него что-то бухнулось. У него теперь рука на перевязке.

Тетушка взирала на меня отнюдь не с благоговением.

— Я вчера вечером видел капитана в лазарете, когда отводил туда Кассия. Капитан хлопнул Кассия по спине и назвал его смельчаком. А потом с нами спустился мистер Питерс и привязал нас к койкам. Рассказал, что какие-то дядя с тетей затеяли игру в спасательной шлюпке, когда разразился шторм, и покалечились, потому что шлюпка грохнулась на палубу. Вообще-то, они ничего, только его «штуковина» поломалась. Тоже пришлось оперировать.

— Я очень близко знаю твоего дядю…

Она сделала паузу, чтобы не испортить эффект. Меня это начало как-то насторожило, закралось подозрение, что о вчерашнем она знает больше, чем я думал.

— С твоей матерью я тоже знакома, слегка. Твой дядя — судья! Как ты смеешь так вот нагло врать — мне, которая изо всех сил печется о твоей безопасности!

Я разрыдался и забормотал сквозь слезы:

— Мне велели молчать, никому ничего не говорить про мистера Питерса. Оказалось, что мистер Питерс — не моряк, а бандит, тетушка. Они решили ссадить его в первом же порту. Его ведь попросили привязать нас к койкам для безопасности, а он вместо этого вывел нас на палубу и привязал там — якобы в наказание за то, что мы помешали ему доиграть в карты с какими-то пьяницами. Так и сказал: «Вот как поступают с неслухами, которые мешают взрослым!»

Она уставилась на меня. Мне показалось — ее проняло.

— Никогда, никогда в жизни я еще не видела…

Следующие день-два выдались очень спокойными. Однажды вечером, в сумерках, мимо прошел ярко освещенный пароход, двигавшийся к востоку, и мы долго прикидывали, как бы дойти до него на веслах и вернуться в Коломбо. Старший механик приказал сбросить обороты, пока проверяли резервные системы электропитания, и некоторое время мы практически лежали в дрейфе в водах Аравийского моря. От неподвижности корпуса мы бродили как лунатики. Мы с Кассием прогулялись по спокойной ныне палубе. Только тогда, в этом покое, я полностью осознал всю силу шторма. Каково это — когда ни крыши над головой, ни пола под ногами. Ведь мы видели только то, что происходило на поверхности моря. А тут простая мысль, вырвавшись из тенет, ввинтилась мне в голову. Не только то, что видно глазу, таит опасности. Есть еще и глубинная сторона.

Среди поклажи знахаря из Моратувы был тайно припрятан мешочек листьев и семян пакистанской датуры. Знахарь приобрел это растение для сэра Гектора, дабы компенсировать недавно нанесенный его телу урон и приостановить развитие водобоязни. Датуре предстояло стать главным целебным снадобьем для миллионера. По поверьям, они действенна, но непредсказуема. Считается, что если ты смеялся в тот момент, когда срывали ее белый цветок, он заставит тебя много смеяться — или танцевать, если ты тогда танцевал. Датура (а цветок ее исключительно благоуханен по вечерам) помогает от лихорадки и туморов. Проказлива же она среди прочего тем, что под ее влиянием человек отвечает на любые вопросы без колебания и с полной искренностью. А Гектор де Сильва был известен как человек предусмотрительно неискренний.

Супругу миллионера Делию всегда выводила из себя его скрытность. А сейчас, спустя несколько дней после отплытия из Коломбо на «Оронсее» и постоянного приема аюрведического снадобья, она наконец-то узнала всю подноготную своего мужа. На свет выплыла вся его юность до последней крошки. Он поведал, какой ужас внушали ему отцовские побои, вселившие ему в сердце подозрительность и недоверие, — в результате он превратился в не знающего жалости финансиста. Он рассказывал о тайных визитах к брату Чепмену — тот сбежал из дому с соседской девчонкой, в которую был влюблен, а у той имелся шестой палец. В Чилау палец этот ей отрубили, и с тех пор они тихо и мирно зажили в Калутаре.

Кроме того, Делия узнала, как именно ее муж отводил денежные потоки в тайные подземные русла. Большая часть этих сведений излилась из него, когда судно попало в зону циклона — Гектора де Сильву мотало взад-вперед на его огромной кровати, пока судно зарывалось то кормой, то носом в воду. Казалось, впервые за много недель он начал радоваться жизни — супруга же и прочие члены его свиты разбежались блевать по соседним каютам. Датура начисто освободила его от забот о будущем, от побочных эффектов болезни и от любых внутренних барьеров. Умела она наполнять любовной силой — превратив его из худосочного, отрешенного соложника в благожелательного собеседника. Эти перемены в его настрое заметили не сразу. Шторм был в самом разгаре. В тот самый момент, когда Гектор де Сильва впервые за всю свою взрослую жизнь начал говорить правду, в машинном отделении произошло небольшое возгорание. Кроме того, невесть откуда повылезали карманники — им всегда приволье в такие вот моменты, когда опора уходит из-под ног и требуется физическая помощь. Кроме того, в чреве судна подмок целый трюм, наполненный зерном, и оно высыпалось наружу, нарушив центровку, и теперь там работали срочно отряженные матросы — они засыпали зерно обратно, а плотники восстанавливали перегородки. Трудились они в темноте, в самой глубине трюма, где лишь мерцал свет масляной лампы («работали, как могильщики», по известному выражению Джозефа Конрада), по пояс в зерне. А сэр Гектор тем временем излагал своей немногочисленной свите прелестную историю о том, как однажды в детстве на ярмарке в Коломбо ему довелось покататься на игрушечной машинке. Рассказывал он об этом снова и снова, и всякий раз будто бы впервые — жене, дочери и трем скучающим медикам.

Словом, что бы там ни ждало наше судно, которое болтало циклоном, будто гроб, сэру Гектору выпало несколько светлых деньков — он без всякой утайки разглагольствовал о своем богатстве, запретных удовольствиях, искренней любви к собственной жене, — а судно тем временем падало в глубины чрева морского, а потом выныривало, словно целакант в своем панцире, океан проявлял характер, машинистов бросало на раскаленные докрасна двигатели, и они обжигали руки, те, кто считал себя сливками восточного общества, натыкались в длинных коридорах на карманников, а оркестранты рушились с эстрады посреди «Тому виной моя юность», и тарелки подскакивали на пару сантиметров над углублениями в столешницах — а мы с Кассием лежали, распластавшись, на прогулочной палубе под дождем, падавшим с необычайно низкого неба.

Но постепенно на палубах и в ресторанах вновь появились люди. Мисс Ласкети приблизилась к нам с улыбкой и доложила, что старший стюард заносит все «особые происшествия» в корабельный журнал, так что мы, видимо, войдем в историю судна. Кроме того, произошел целый ряд «смещений». Пропали крокетные биты и шары, у кого-то во время шторма исчезли бумажники. Появился капитан и напомнил во всеуслышанье, что у мисс Кардифф пропал фонограф, вычислить его местонахождение пока не удалось и любая помощь в этом деле только приветствуется. Кассий, незадолго до того сбегавший в трюм посмотреть, как механики крепят осушительную трубу, заявил, что фонограф играет именно там, громко и непрерывно. Члены команды пресекли череду потерь, объявив, что в шлюпке отыскалась некая сережка, и не могла бы владелица ее опознать и затем получить в кабинете у казначея. Про стеклянный глаз помощника казначея не было сказано ни слова, хотя по внутренней связи упорно продолжали перечислять недолгий список того, что уже найдено. «На данный момент обнаружены: одна брошь; одна дамская коричневая фетровая шляпка; один журнал, принадлежащий мистеру Берриджу, с непонятными иллюстрациями».

В том, что судно оправилось после шторма и вновь наступила ясная погода, была одна хорошая вещь. Узника вновь стали выводить на вечерние прогулки. Мы поджидали его и вот наконец увидели — он стоял, закованный в кандалы, прямо на палубе. Глубоко вдохнул, втягивая в себя как можно больше энергии ночного воздуха, потом выпустил ее обратно. По лицу разлилась непознаваемая улыбка.

Судно на всех парах шло к Адену.

На суше

В Адене нам предстояло сделать первую остановку после отплытия из Коломбо, и уже за два дня до прихода судно охватила эпистолярная лихорадка. По традиции нужно было заполучить аденский штемпель на конверте, который отправлялся обратно в Австралию, или на Цейлон, или вперед, в Англию. Всем нам не терпелось увидеть землю, и с первыми лучами рассвета мы выстроились на носу посмотреть, как медленно подступает древний город, подобный миражу в окружении пыльных холмов. Аден уже в седьмом веке был крупным портом, он упомянут в Ветхом Завете. Именно там похоронены Каин и Авель, поведал мистер Фонсека, готовя нас к встрече с городом, которого сам никогда не видел. Здесь есть резервуары для воды, вырубленные из вулканических пород, соколиный рынок, квартал оазисов, аквариум и магазины, в которых продается товар из всех уголков света. Это будет наша последняя встреча с Востоком. После Адена останется всего полдня пути до входа в Красное море.

«Оронсей» остановил машины. Встали мы не у причала, а на внешнем рейде. Пассажиров, желавших сойти на берег, перевозили на катерах — те уже окружили наше судно. Было девять утра, и без ставшего уже привычным океанского бриза воздух казался тяжелым и раскаленным.

Утром капитан огласил правила, касающиеся посещения города. Пассажирам разрешалось покидать судно не более чем на шесть часов. Детей должен был сопровождать «ответственный взрослый мужчина». Женщинам вообще не разрешалось сходить на берег. По этому поводу, естественно, возникло недовольство — подстрекателями стали Эмили и ее приятельницы по бассейну: они желали выйти в город и сразить его обитателей своей красотой. Мисс Ласкети тоже негодовала — ей хотелось осмотреть местных ястребов. Она рассчитывала доставить нескольких из них, с колпачками на голове, на борт. Мы же лезли из кожи вон, чтобы подыскать какого-нибудь безответственного взрослого, которого легко можно отвлечь. Мистер Фонсека хотя и испытывал любопытство, но судно покидать не собирался. Потом мы услышали, что мистер Дэниелс хочет посетить старый оазис, дабы ознакомиться с его флорой, — он сказал, что там стебли травы толщиной с палец, столько в них воды. Кроме того, его интересовал какой-то «хат», о котором он беседовал со знахарем. Мы предложили свою помощь в доставке растений на борт, он ее принял, и мы торопливо полезли за ним следом по веревочным трапам на катер.

Нас тут же объял новый язык. Мистер Дэниелс был занят — рядился с погонщиком волов, который должен был отвезти нас туда, где растут большие пальмы. В толпе он уже не выглядел таким авторитетным, поэтому мы бросили его торговаться в одиночестве и тихонько ускользнули. Нас подманил к себе ковроткач, предложил чаю, и мы посидели с ним — смеялись, когда он смеялся, кивали, когда он кивал. А потом он сказал: у меня тут есть, мол, собачонка, и я хочу вам ее подарить.

Затем мы попрепирались на предмет того, что именно пойдем смотреть. Рамадин почему-то рвался в аквариум, построенный несколько десятилетий тому назад. Похоже, про аквариум ему рассказал мистер Фонсека. Когда мы решили, что сперва пойдем на базар, он надулся. Мы бродили по тесным лавкам, где торговали семенами и иголками, где изготавливали гробы и печатали рекламные объявления. Тут можно было узнать будущее по форме головы или вытащить больной зуб. Парикмахер остриг Кассия, а потом засунул зловещего вида тонкие, стремительные ножницы ему в нос — убедиться, что у двенадцатилетнего мальчишки там нет ни волоска.

Я давно привык к изобильному хаосу рынка Петта в Коломбо — там пахло тканью для саронгов, которую разворачивали и кроили (от запаха першило в горле), и гарциниями, и подмокшими книгами в мягких обложках, разложенными на лотке. Здесь жизнь была поскуднее, без излишеств. По канавам не валялись перезревшие фрукты. Собственно, никаких канав здесь вообще не было. Было пыльно, сухо, будто воду еще не изобрели вовсе. Из всей жидкости имелась лишь чашка черного чая, которым нас угостил ковроткач, — к чаю прилагалась божественная, навсегда запомнившаяся миндальная конфета. Город был портовый — а в воздухе не ощущалось ни крупинки влаги. Выискивать влагу взглядом было непросто — крупицы ее таились по карманам: пузырек масла для женских волос, завернутый в бумагу, или резец, укутанный в промасленную ткань, защищавшую лезвие от пыли.

Мы вошли в бетонное здание у самого моря. Рамадин повел нас через лабиринт бассейнов, по большей части заглубленных в землю. Никакой жизни в них не теплилось, если не считать дюжины угрей из Красного моря и нескольких блеклых рыбок, плававших в мелкой соленой воде. Мы с Кассием забрались на второй этаж, где пылились образчики таксидермии, разные морские существа; тут же держали всякие хозяйственные вещи — шланг, небольшой генератор, ручной насос, ведро со шваброй. Полный осмотр занял пять минут, а потом мы еще раз обошли все лавки, в которых уже побывали, — чтобы попрощаться. Клиентов у парикмахера так и не появилось, и он сделал мне массаж головы, облив волосы неведомыми маслами.

В порт мы явились раньше назначенного срока. С запоздалой предусмотрительностью решили дождаться мистера Дэниелса — Рамадин завернулся в галабею, а мы с Кассием обхватили себя руками: с моря тянул холодный ветер. Катера покачивались на воде, а мы гадали, которые из судов принадлежат пиратам: один из стюардов накануне обмолвился, что пиратство здесь — обычное дело. Сложенная чашечкой ладонь протянула нам жемчужную россыпь. Выловленные днем рыбины, рассыпанные у наших ног, были куда красочнее, чем аквариумные сидельцы, и посверкивали всякий раз, как их окатывали водой из ведра. Все, кто жил в этом краю, кормились от моря, а купцы, смеявшиеся и рядившиеся вокруг, были властителями мира. Мы понимали, что успели осмотреть лишь малую часть города, как бы заглянули в Аравию через замочную скважину. Мы так и не увидели подземных резервуаров и где там похоронены Каин и Авель, но за спиной был день слуховых и зрительных изощрений — ведь все разговоры пришлось вести с помощью жестов. Над внешним рейдом — или «тавахи», как назвал его лодочник, — небо начало темнеть.

Наконец мы увидели, как по причалу шествует мистер Дэниелс и тащит в охапке какое-то громоздкое растение. Сопровождали его двое худосочных носильщиков в белых костюмах — каждый нес по миниатюрной пальме. Мистер Дэниелс бодро поприветствовал нас, — похоже, наше исчезновение не особенно его озаботило, если озаботило вообще. Его стройные усатые помощники молчали, один из них передал мне небольшую пальму, вытер пот со лба и подмигнул, и я понял, что это Эмили, переодетая мужчиной. Рядом с ней стояла так же загримированная мисс Ласкети. Кассий взял у нее вторую пальму, мы затащили оба растения на катер. Рамадин тоже поднялся на борт и все десять минут, пока катер шел от причала до внешнего рейда, сидел нахохлившись, запахнувшись в свое одеяние.

Вернувшись на «Оронсей», мы все втроем спустились в каюту Рамадина. Он распахнул полы галабеи, и мы снова увидели собачку ковроткача.

Через час мы поднялись на палубу. Успело стемнеть, огни на «Оронсее» сияли ярче, чем на берегу. Судно по-прежнему не двигалось. В ресторане громко и возбужденно обсуждали приключения прошедшего дня. Лишь мы с Рамадином и Кассием молчали. Тайно протащить на борт собаку — это было слишком невероятно, и мы знали: стоит нам издать хоть звук — и будет уже не сдержаться, мы выложим всю историю. Последний час прошел в хлопотах, мы попытались искупать зверюшку в тесной душевой кабине Рамадина, уворачиваясь от острых когтей; похоже, ей еще не доводилось иметь дело с карболкой. Обсушили мы собачку Рамадиновой простыней и оставили в каюте, а сами отправились ужинать.

Мы сидели в ресторане «Балморал» и слушали чужие рассказы — все перебивали друг друга. Женщины помалкивали. Помалкивала и наша троица. Эмили прошла мимо нашего стола и, нагнувшись ко мне, поинтересовалась, хорошо ли мы провели день. Я вежливо поинтересовался, чем занималась она, пока мы были на берегу, и она ответила, что «так, носила кое-что». Подмигнула мне и отошла со смехом. Отправившись в Аден, мы, похоже, пропустили забавное зрелище, фокусника «гулли-гулли», который подплыл прямо к судну. На лодке его была дощатая надстройка — он стоял на ней прямо как на сцене и доставал из-под одежды цыплят. Под конец номера их набралось штук двадцать, все хлопали крыльями. Таких «гулли-гулли» на свете довольно много, и нас утешили: если повезет, в Порт-Саиде появится еще один.

Когда подали десерт, судно содрогнулось — запустили машину; мы вскочили и бросились на палубу понаблюдать, как наш замок медленно отползает от тонкой полоски света и возвращается в первозданную тьму.



В ту ночь мы по очереди стерегли песика. Он пугался резких движений — пока Рамадин не исхитрился затащить его на койку, обхватил руками и так уснул. Когда утром все мы открыли глаза, судно уже вошло в Красное море; в тот первый день после отворота к северу случилось еще кое-что.

Преодолеть заслон, отделявший нас от первого класса, всегда было непросто. Два обходительных и непреклонных стюарда либо пропускали вас, либо отсылали восвояси. Но даже им не удалось остановить Рамадинова песика. Тот спрыгнул у Кассия с рук и выскочил из каюты. Мы долго носились по пустым коридорам, выискивая его. Но малыш, похоже, сразу метнулся на залитую солнцем вторую палубу, промчался вдоль ограждения, влетел в нижнюю танцевальную залу, взмыл по позолоченной лестнице и промчался мимо двух стюардов в первый класс. Они его было перехватили, но он увернулся. К еде, которую мы тайком притащили ему с ужина, распихав по карманам брюк, он и не притронулся. Возможно, теперь он искал, чем утолить голод.

Поймать его никому не удавалось. Пассажиры видели лишь смазанный промельк. А песика люди, похоже, не интересовали. Пышно одетые дамы склонялись, сюсюкая тонкими голосами, а он пронесся, даже не приостановившись, в эбеновую пещеру библиотеки, а после исчез. Кто знает, что ему понадобилось? Или что он ощущал сквозь, несомненно, бешеный стук своего сердечка? Он был просто изголодавшимся — или насмерть перепуганным — зверьком в замкнутом пространстве судна, где коридоры превращались в тупики, уводя его все дальше от солнечного света. И вот песик протрусил по отделанному деревянными панелями, устланному коврами коридору и юркнул, воспользовавшись тем, что кто-то как раз выходил с тяжелым подносом, в приоткрытую дверь апартаментов люкс. Запрыгнул на просторную кровать, где недвижно лежал сэр Гектор де Сильва, и перегрыз ему горло.



Всю ночь «Оронсей» плыл по смирным водам Красного моря. На рассвете мы миновали малые острова неподалеку от Джизана — вдали смутно вырисовывался город-оазис Абха, солнечный отблеск выдал стекляшку, затаившуюся в белой стене. А потом город растворился в сиянии и исчез из виду.

Именно в этот час, незадолго до рассвета, по судну разлетелась весть о смерти сэра Гектора — за вестью поползли передаваемые шепотом слухи, что похоронят его прямо в море. Потом, впрочем, оказалось, что провести церемонию в береговых водах невозможно, придется телу потерпеть, пока мы выйдем на просторы Средиземного моря. Затем всплыли куда более ошеломительные подробности — как именно умер миллионер, а за ними история, которую мы уже слышали от знахаря, о буддистском проклятии. Рамадин рассудил, что погубили сэра Гектора не мы, а судьба — это она привела собаку на борт. Кстати, больше песика никто никогда не видел, и мы пришли к заключению, что протащили под полой призрака.

– Привет, – девчушка прижалась к женщине.

– Привет, солнышко, как спалось? – Алена быстро потрепала ее по волосам и вернулась к глажке. – Ты знаешь, где и что в этом доме – позавтракай сама, ладно? А то у меня тут завал, сегодня Мишка придет Тимоху забирать на выходные – надо все подготовить. Тем более что тебе пора включаться в хозяйство, да же?

– Ну, я как бы и не против, – Катюшка включила чайник и заглянула в холодильник. – А что тут можно съесть?

– В смысле – можно? – удивилась Алена, – там полный холодильник всякой всячины. Что просится в рот, то и ешь. У нас как-то не принято продукты по выдаче потреблять.

– Да я знаю, просто так спросила, – масло, колбаса и сыр переселились на стол, готовые к нарезке на бутерброды. – Просто у нас Андрей в последнее время ввел правило спрашивать, можно чего-то взять или нет. Конфеты, например, в их с мамой комнате всегда лежали, хочешь попить чаю – спроси, парочку выделит. А у тебя просто в шкафу лежат.

– Фигня какая-то! – Алена пожала плечами. – Я конфеты прячу только в новогодних подарках, чтоб раньше времени не слупили, а так – чего прятать-то? Я сама сладкоежка, люблю полакомиться, так и что теперь – втихушку от детей жрать конфеты под одеялом, ночью, в темноте и тишине? Да ну, бред.

– Тебе бред, а у нас нормальное состояние. С утра поднимаемся – в огород. Прополка там, или поливка, или еще чего. Мама в стайку – корову подоить, курей покормить, навоз убрать, а он с мамой своей телевизор смотрит. Еще и орет: в моем доме, мол, три с половиной бабы и вечный бардак, никогда покоя нет и порядка. Такие вот пироги, – Катя широко открыла рот и откусила кусок толстенного самодельного бутерброда.

– В «его» доме? – Алена даже гладить перестала от возмущения, но тему развивать не стала – не с ребенком же такие вопросы обсуждать. Надо же! Хозяин положения! Всем известно, чей это дом! Марина все свои деньги в него вложила, до последней копейки, а он явился в эту семью с голыми яйцами, зато «хозяин», мать его! Утюг сердито зашипел паром, идеально отглаженная маечка легла в стопку. Следующая заняла ее место. – Ладно, кушай давай, да часика через два до школы прогуляемся. Мишка Тимоху заберет, а мы с тобой разнарядимся все из себя, Саныча оденем и пойдем. С директором надо побеседовать – тебя ж определять нужно.

– А ты мне укладку феном сделаешь? – завертелась на месте Катюшка.

– А вы, барышня, не слишком ли рано волосы портить намереваетесь? – парировала Алена.

– Да ладно, один-то раз можно. Ты мне вот делала летом, чтобы прямо «пёрьями» было, мне понравилось.

– Ладно, – рассмеялась Алена, – будут тебе твои «пёрья». Платье приготовь, какое хочешь надеть, я отутюжу, да обувь глянь, чтобы не грязная была. Пусть все видят, что ты у нас самая…

– …красивая, умная, добрая и любимая! – радостно подхватила Катя. – А когда ты мне рамочку купишь для маминой фотографии? – неожиданно тихо спросила она.

– Сегодня же и купим. Переделаем все важные дела и купим самую красивую рамочку, какую ты выберешь.

– Спасибо, – Катюшка молча допила чай, помыла за собой посуду и пошла копаться в своих вещах, выискивая платье покрасивее. – Погладь мне вот это, – симпатичный синий сарафан и белая шелковая блузка с рукавом-«фонариком» легли на стол. – Не знаю, когда мама мне его купила, я его еще не видела и ни разу не надевала. В шкафу нашла, когда сумку собирала. Наверно, мне подарок. Последний… – она залилась слезами. Алена растерялась, не зная, что делать. Притихшие малыши во все глаза смотрели на плачущую девчонку.

Алена рывком обняла девочку:

– Все будет хорошо, дорогая моя, вот увидишь, все будет у нас хорошо. Конечно, я никогда не смогу заменить тебе ее, но я буду очень стараться, чтобы стать тебе родной. Я очень люблю тебя и никому и никогда не дам в обиду. Ты моя девочка, родная, дорогая, мое солнышко, – она гладила темные волосы, а слезы невольно лились из глаз и капали на руки, мочили Катюшке волосы, солили губы. Сердце разрывалось от жалости и боли за эту маленькую, открытую и любящую девчонку.

– Все, прекращаем реветь, – приказала женщина больше себе, чем девочке. – Мы с тобой сильные, смелые и отчаянные. Мы преодолеем все. Главное, что мы вместе.

– Хорошо, что есть ты и папа. Я бы не смогла в детском доме, – слез уже не было, но настроение у Кати еще не поправилось. – Бабушка мне говорила, что теперь у папы новая семья, твои и ваши с ним дети, что ему просто не до нас. Я не верила ей, а Ирка… Она почему-то верила. Наверное, все взрослые чувствуют по-другому, они где-то на своей волне. Не знаю, как будем мы теперь жить…

– И я не знаю, Катюша, но надеюсь, что все будет хорошо. Главное ведь стремиться к этому, правда? – девочка закивала головой.

– Я все время думаю – какое отвратительное слово «мачеха», сколько в нем злобы! Я не хочу, чтобы ты была мне мачехой, я всегда считала тебя второй мамой.

– Я знаю, Катюша.

– Я хочу, чтобы ты усыновила меня. Или как правильно сказать? Я ж не сыном буду, а дочкой. Думаю, мама не будет против.

– Она всегда хотела тебе только добра.

– Так ты согласишься стать мне мамой?

– Да. А ты согласишься стать мне дочкой?

– Я давно согласилась, – они снова обнялись, но на этот раз уже обошлось без слез. От девчонки пахло шампунем и свежесъеденной колбасой, а еще от нее исходила теплая волна любви и нежности, которая проникала в самое сердце и уютно устраивалась там на ПМЖ.

Как и планировалось, через два часа они пошли в школу. Школа в пригородном поселке Междугорска, Затомском, небольшая – девятилетка. Впрочем, здесь Катя ничего не теряла: в Шубаново в этом году тоже выпускали последних одиннадцатиклассников, а после этого планировалось школу сделать основной, девятилетней. Шли Терехины не торопясь, подстраиваясь под Шурика-младшего, который останавливался перед каждым цветком, провожал взглядом и возгласами всех встречных собак и реагировал на каждый проезжающий автомобиль. Сегодня Катерине предстояло собеседование в кабинете директора, а уже с понедельника, с начала новой рабочей недели, планировалось, что она пойдет в школу. Катя почти до шести лет жила в Затомском, знала многих ребят, с кем-то из них ходила в детский сад, с кем-то жила рядом, да и после переезда в Шубаново, навещая Терехиных, она часто бегала на улице с местными ребятишками, так что вливание в новый коллектив должно было пройти безболезненно.

В кабинете директора их уже ждали. Сначала для беседы вызвали Катю. Отсутствовала она недолго и вышла довольная и раскрасневшаяся. Настала очередь Алены Терехиной.

– Вы с Сашей тихонько посидите здесь, а я переговорю с директором, покажу твои бумаги и все. Только без шума, ладно? Присмотри тут за мелким, – Катюша с серьезным видом кивнула головой.

– Здравствуйте, – Терехина вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

– Что ж, здравствуйте, Алена Анатольевна, мы с вами люди не чужие – Денис ваш долгое время устраивал нам встречи, – засмеялся директор школы, крепкий пожилой мужчина, бывший физрук. Алена кивнула: Денис у нее в свое время был парень хулиганистый, частенько «косячил», и мама в школе была частым гостем. Но как только парень пристрастился к военно-спортивному лагерю «Дружинник», в котором он отдыхал каждое лето, да еще по несколько сезонов подряд, претензии к нему отпали: учиться стал серьезно, увлекся спортом, хамить перестал – в общем, совсем другой человек.

– По телефону мы с вами уже, в принципе, все обсудили, но я хотел, так скажем, тет-а-тет с вами еще побеседовать. Все же работа нам с вами предстоит совместная и нелегкая: девочку надо поднимать, создавать ей условия, лечить ее душу. Со своей стороны, мы сделаем все от нас зависящее – сегодня я собираю педсовет по вашему вопросу. Личное дело я посмотрел, все хорошо, все в порядке. Девочку мы берем, это без вопросов. Вам же я хочу сказать следующее. Ношу вы берете на себя очень тяжелую, ответственность на вас лежит неимоверная и нелегко вам будет, дорогая моя, это даже не обсуждается. В общем, если проблемы какие, трудности – милости просим. У нас хороший психолог, кружки дополнительного образования – все вам в поддержку. Приходите, обращайтесь, не стесняйтесь. Вопросы ко мне есть у вас?

– Нет, вопросов пока нет, спасибо, – Алена встала. – Я пойду, меня дети ждут. А за помощь и поддержку отдельная благодарность. Я все понимаю и осознаю, но не могу поступить иначе.

Домой они шли уже при полном душевном подъеме. Катя хвасталась:

– Владимир Петрович такой классный дядька! Он сказал, что просмотрел мое личное дело, почитал характеристики, и ему я очень понравилась, потому что хорошо учусь и ответственная. А таких, говорит, сейчас очень немного, и для любой школы честь, чтобы в ней учились такие дети, как я! Вот!

– Зайка, да мы в тебе никогда и не сомневались, – улыбалась Алена, – я тебе всегда говорила, что ты у нас самая…

– …красивая, умная, добрая и любимая, – смеясь, закончила Катя.

За обедом почти все задавались одним вопросом: как собака попала на борт? И где она теперь? Мисс Ласкети полагала, что капитану не поздоровится. Его могут привлечь к суду за пренебрежение должностными обязанностями. Потом к нашему столу подошла Эмили и решительно осведомилась, не мы ли притащили эту собаку, и мы дружно попытались изобразить на лицах неподдельный ужас, отчего она расхохоталась. Единственным, кого ничьи мнения не интересовали, был мистер Мазаппа — он сидел, погрузившись в суп из бычьих хвостов. Его музыкальные пальцы в кои-то веки лежали на скатерти неподвижно. Он вдруг сделался одиноким и замкнутым, и я весь обед, пока вокруг судачили о сэре Гекторе, смотрел только на него. Я заметил, что мисс Ласкети тоже не сводит с него глаз, опустив голову, загородившись завесой ресниц. Она было даже накрыла рукой его неподвижные пальцы, но он отстранился. Нет, тесные пределы Красного моря не лучшим образом действовали на обитателей «кошкиного стола». Похоже, после свободы диких океанских просторов, которые только что остались позади, здесь нам не хватало места. А еще оказалось, что Смерть все же существует — или по крайней мере существует Судьба в некоем непростом выражении. Похоже, наши авантюры оставались позади, словно дверь захлопнулась.

Глава шестнадцатая. Шубаново и Междугорск, не очень давно

— Ты и есть игрушка, мой мальчик! — воскликнула фрау Молль и прижала его голову к своей роскошной груди за черной решеткой кружев.

Людмила все же зарегистрировала официально отношения с Валерием, постепенно деревня поутихла со своими выводами. Бабы пусть не позабыли эту историю, но все же стали ее обсуждать гораздо реже. Время наступало тяжелое – страна на глазах разваливалась и погружалась в хаос новых перемен, во главу угла ставились люди в красных пиджаках и пудовых золотых цепях; простые же быстро нищали, и поэтому интимной жизнью соседей уже никто не интересовался – каждый старался выжить и заботился только о себе да о хлебе насущном.

Проснувшись на следующее утро, я не почувствовал обычного желания увидеть друзей. Рамадин постучал условным стуком, но я не откликнулся. Неспешно оделся, один вышел на палубу. Свет над пустыней был виден уже не первый час, и около половины девятого мы миновали Джидду. На другом борту толпились пассажиры, пытавшиеся хоть глазком разглядеть в бинокль Нил, протекавший довольно далеко от берега. На палубе были одни взрослые, незнакомые, и я почувствовал себя неприкаянно. Поднатужился, вспомнил номер каюты Эмили, которая любила поспать подольше, и отправился к ней.

— О, черт! — воскликнул он. — Будьте добры оставить меня в покое!

Лешка вернулся из армии и вместе с матерью перебрался в ближайшую к Шубаново деревню – Чусовитово, там жила его бабушка, ей требовались помощь и уход. С Мариной они так и не увиделись. Писать она ему перестала уже через год. Лешка сначала расстраивался, переживал, а потом все как-то само собой улеглось. В деревне он узнал, что Марина ни разу за это время не появилась у матери, хотя писала и звонила регулярно. О личной ее жизни никто ничего не знал, а у родственников он спрашивать не стал – не любил он навязываться людям.

Милее всего Эмили была мне наедине. В такие минуты я всегда чувствовал, что чему-то учусь. Мне пришлось постучать дважды, прежде чем она подошла к двери, завернувшись в халатик. Было уже почти девять, я давным-давно встал, она же едва проснулась.

— Милая Ирена, не серди своего гостя, — сказал Молль, — сейчас мы с ним пройдем ко мне в кабинет, и там я ему все объясню. Ты забываешь, что ему эта ситуация представляется несколько необычной. Потом я снова пришлю его к тебе. Доброй ночи. — Адвокат пожал руку жене.

Она вскочила на свою низкую кровать и сказала, печально и одиноко стоя среди подушек:

— А, Майкл.

Марина тем временем окончила училище. Училась она превосходно, преподаватели были ею очень довольны, а уж какой она была общественницей! Даже жалели иногда окружающие, что упразднили комсомол – Марина могла бы запросто стать комсомольским лидером и сделать неплохую карьеру на этом поприще. Весь досуг и порядок в общежитии и самом училище держался только на ней. Но Марина молодец, смекнула сразу – главное, народ правильно организовать, тогда не надо будет самой скакать с тряпкой наперевес или вооружившись шваброй. За все время учебы она ни разу не дежурила – находились добровольные помощники, которые с удовольствием делали за нее нелюбимую работу.

— Доброй ночи, Молль, спи спокойно. Только не заговори его до смерти. Мне он еще нужен.

— Можно?

Она скучала по своим друзьям и по Лешке тоже, но до сих пор не простила мать и не собиралась возвращаться в деревню. Лешку она выкорчевывала из своего сердца с болью и кровью. Она понимала, что для того будущего, которое она наметила себе, он не предназначен.

— Да, да, — отвечал Молль и увел гостя за собою. В кабинете они уселись. Адвокат закурил сигару, зябко поежился и, прикрыв колени верблюжьим одеялом, полистал в какой-то папке.

— Входи.

Защитилась девушка «на ура». Преподаватели были единодушны в своих оценках, но, увы, ничем не могли помочь ей в плане работы. Еще несколько лет назад такого специалиста у них оторвали бы с руками, но теперь… «Красный» диплом, о котором она так мечтала, приятно грел сердце, но не наполнял карман. Встал вопрос о трудоустройстве. Детям, выросшим в Советском Союзе, не нужно было греть мозг с поиском работы. Государство постоянно нуждалось в рабочей силе и молодых специалистах. Новая же страна еле дышала. Закрывались предприятия, все распродавалось, «прихватизировалось», ломалось и вывозилось. Новые власти с гиканьем бросились набивать свои карманы, обрекая миллионы людей на нищету. Марина понимала, что устроиться по специальности ей уже не удастся. Ну кому в такой обстановке захочется шить себе новое платье или костюм? Все, эта работа у нее теперь будет вспомогательной – может быть, получится брать заказы на дом или организовать курсы кройки и шитья. Кемерово – город большой, но места себе она там не нашла. Трудно выживать одной. В самый непростой период на помощь пришла старшая сестра, Елена.

— Меня это, правда, нимало не касается, — начал Фабиан, — но то, что вы позволяете вашей жене, переходит все границы. И часто она вас подымает с постели для оценки любовников?

Она подалась назад и скользнула под одеяло, одновременно сбросив халатик, — все это будто одним движением.

– Мариш, приезжай к нам. Междугорск, конечно, не курорт, но с работой придумаем что-нибудь. Серега в ГАИ работает, фуры долбят – только шуба заворачивается, с продуктами нет никаких проблем. Поможешь мне с Сашкой сидеть – он у нас шустрый, почти три года уже. Не гордись там, приезжай, – сестра звонила два раза в неделю, каждый раз зазывая Марину к себе. Наталья молодец, не растерялась: как только она окончила техникум, поехала на побывку домой, в Шубаново, а там в этот момент в сберкассе место кассира освободилось. Наташка быстренько подала документы и уже вовсю работала. Да и личная жизнь у нее на месте не застоялась: стал за ней ухаживать местный паренек – Юрка Чибис, неприметный, ничего особенного, но рукастый и хозяйственный. Наташка, хоть и бестолковая, а смекнула, что такой шанс ей может больше не выпасть – из деревни народ толпами бежит, а в городе ухватиться не за что – и благосклонно приняла Юркины ухаживания. Глядишь, и свадьба не за горами. А она, Марина, все одна, как проклятая какая. Почему-то не складывались у нее с парнями отношения.

— А мы еще в Красном море.

— Очень часто, сударь. Поначалу я добивался гарантированного права на освидетельствование. После первого года нашего брака мы составили контракт, параграф четвертый коего гласит: «Одна из договаривающихся сторон, фрау Ирена Молль, обязуется любого человека, с коим она намерена вступить в интимные отношения, прежде всего представить своему супругу, доктору Феликсу Моллю. Если последний возражает против данной кандидатуры, фрау Ирена Молль должна немедленно отказаться от своих намерений. Любое нарушение сего параграфа влечет за собою сокращение месячного содержания наполовину». Контракт весьма примечательный. Может быть, Зачитать вам in extenso[1] — Молль вынул из кармана ключ от письменного стола.

— Знаю.

— Не беспокойтесь, — остановил его фабиан. — мне только хотелось бы узнать, как вам вообще пришло в голову составить подобный контракт.

Лешку она вспоминала с теплом, даже скучала иногда, но любви больше к нему не испытывала: детство закончилось, а вместе с ним и детская любовь. Надо взрослеть. Становиться на ноги, да и замуж выходить, в конце концов. Да, Лена права – надо перебираться в Междугорск. Какой-никакой, а все же город. Жить в деревне она больше не хотела – эти гектары огорода, которые нужно перелопатить, а потом еще полоть, поливать, убирать – для нее были настоящей каторгой. А корова? Сенокос – это ж рабский труд, неграм на плантациях такое доставалось. Да и это еще не все. Корову подои, навоз убери… Нет, даже думать об этом не хотелось. Решено. Она переезжает к сестре.

— Прошли Джидду. Я видел.

— Моей. жене снились дурные сны.

Лена и Сергей встретили Марину благожелательно. Квартирка у них была маленькая, но все же двухкомнатная. Правда, удобства тоже были относительные – отопление есть, а вода и туалет на улице. Полублагоустроенная. Слово-то какое. Но молодые жили дружно, особых трудностей не испытывали и старались не думать о плохом. Лена вышла на работу – работала она осмотрщиком вагонов в локомотивном депо, работу свою любила, хоть и ругала иногда от души. Сергей дежурил сутки через трое, и пост у него был поистине «хлебный» – на самом въезде в город. Зарплата, паек да «калым» – дай Бог каждому. Марину решили временно пристроить нянечкой в детский сад. При таком раскладе можно было сынишке место в группе выбить, и получалось, что все были при деле. Марина не сопротивлялась. Для нее сейчас самым главным было закрепиться в городе, любой ценой.

— Раз уж пришел, сваришь мне кофе?

— Что?

Работа у нянечки не из легких: утром детей встреть наравне с воспитателем, потом влажная уборка в группе, пока ребята на зарядке, потом принеси завтрак, накорми, перемой посуду, дальше у детей занятия, а ты будь любезна, подготовь все к обеду. Обед? Посуда. Дневной сон? Кровати разбери, потом собери. Прогулка? Помоги одеться, помоги раздеться. Ужин? Посуда. Детей разобрали? Перемой полы в группе, шкафчики вычисти, приготовь все к новому дню. В общем, свалилась на нее именно та работа, которую она с детства терпеть не могла и при каждом удобном случае отлынивала или просто сбегала.

— Сигарету не хочешь?

— Ей снились сны. черт знает что за сны. мне было совершенно очевидно, что чем дольше мы состоим в браке, тем больше возрастают ее сексуальные потребности, отсюда и сны, о содержании которых вы, к счастью, даже представления не имеете. я устранился, и она навела в свою спальню китайцев, боксеров и танцовщиц. что мне оставалось? вот мы и заключили договор.

Уставала она жутко: мало того, что физически очень тяжело, так еще этот вечный детский шум и гам. К вечеру голова раскалывалась. В идеале, полагалось на группу два воспитателя и две нянечки, и работа посменно: одни с семи утра до часу дня, другие – с часу дня до семи вечера. Но в нянечки шибко никто не рвался, и Марина работала одна, а если еще выпадало на субботу быть в дежурной смене, то времени на отдых совсем не оставалось. А ведь и сестре надо по дому помочь: воды принесла, постирала – столько же вынеси. Ладно, если выходные совпали, тогда она самозабвенно дрыхла до обеда, а позже могла сбегать в кино или в кафешку.

— Пока нет.

Напряженная работа и отсутствие средств на красивую одежду и косметику делали свое дело – Марина редко выбиралась из дома и ни с кем не встречалась. Молодые люди переключились со скромных симпатичных девушек на западные эталоны – длинные ноги, большая грудь, минимум ума и рабочий рот. С грудью и ногами (хоть и кривоватыми) у Марины было все в порядке, но вот тупостью она не отличалась и продавать себя извращенными способами за поход в дорогой ресторан тоже не собиралась, хотя многие ее знакомые и подружки такими вещами не брезговали. Быть проституткой стало даже модно. Многие из девушек, занимавшиеся торговлей «натурой», не стеснялись своего занятия и даже кичились дорогими шмотками и знакомствами с «крутыми» мальчиками. Кое-кто даже умудрился выйти за таких замуж. Марина завидовала достатку и положению таких женщин, но для себя она решила твердо: никогда она не продаст себя мужчине за деньги. Главное для нее – любовь. Если она встретит парня, которого искренне полюбит, к которому привяжется, то для него не будет более верной и постоянной жены, чем она. Пусть он будет зарабатывать гроши, но главное, чтобы они любили друг друга.

— А вам не кажется, что более действенным и менее безвкусным было бы другое? — нетерпеливо спросил фабиан.

— Захочешь — я тебе зажгу, ладно?

— Что, например? — адвокат выпрямился.

Я провел у нее все утро. Не знаю, что меня так смущало. Мне было одиннадцать лет. В этом возрасте знаешь мало. Я рассказал про песика — как мы протащили его на борт. Я лежал с ней рядом в постели, держал незажженную сигарету, делал вид, что курю, и вот она потянулась ко мне и развернула к себе лицом.

«Смотрю, слушаю, наблюдаю за тем, что творится вокруг, и не могу понять – мир сошел с ума? Девчонки на работе только и говорят о том, с кем выгоднее встречаться, как можно провести время с крутыми мальчиками. И им совершенно все равно, что эти самые мальчики не видят в них женщин, свою вторую половинку! Им важно, как от этих парней пахнет дорогим парфюмом, какие у них шикарные машины, а что в голове у такого типа ветер и анаша витают – по фигу! Как так можно жить? Дорогой дневник, только ты можешь понять меня и поддержать в трудную минуту. Как знать, может быть, я просто строю из себя моралистку из-за полного отсутствия у самой отношений? Мне так хочется любви! Так хочется ласки и внимания! Да просто тупо переспать с мужиком мне хочется, я уже забыла, как это делается! Сколько можно ждать этих самых чувств? Жизнь проходит…»

— Например, человек двадцать пять за вечер.

— Не вздумай, — сказала она. — В смысле, не вздумай никому про это рассказывать — про то, что рассказал мне.

Перемены произошли в ее жизни резко и неожиданно, как это, в основном, и происходит – осталось лишь принять их.

— Мы и так пробовали. но мне это было слишком больно.

— Мы думаем, это был призрак, — добавил я. — Призрак из заклятия.

Это было не платье, это была греза: переливчатая ткань, цвета первой травы, струящаяся вокруг лодыжек юбка, подчеркивающий тонкую талию пояс и игриво открытые плечи. Нянечка из средней группы, Олеська, была сегодня просто великолепна. Правда, цвет ей не очень шел – все же для блондинок такой оттенок не годится, но других изъянов никто не заметил. Марина тоже подошла, чтобы повосхищаться подругой и позавидовать ей.

— Вполне вас понимаю.

— Наплевать. Отныне об этом ни слова. Обещаешь?

– Мариш. Примерь, мне кажется, ты в ем будешь просто конфетка! – предложила вдруг Олеся.

— Нет, — воскликнул адвокат, — вы не можете меня понять, ирена очень сильная женщина.

Я сказал, что буду молчать.

– Ой, спасибо, конечно, но, наверное, не стоит, – скорее для вида промямлила Марина. На самом деле ей очень хотелось его примерить!

Так между нами родилась эта традиция. В определенные моменты жизни я рассказывал Эмили то, что не рассказывал больше никому. А позднее, много позднее, она стала рассказывать мне, часто повергая меня в изумление, о том, что происходит с нею. Всю мою жизнь Эмили оставалась особенной, не такой, как все.

– Не выдумывай, надевай и покажись нам! – настаивала подруга.

Она коснулась моей макушки — жест этот значил примерно следующее: «Да ладно, забудем. Не переживай». Я же не отвернулся и продолжал на нее смотреть.

Молль понурил голову. фабиан вытащил из вазы на письменном столе белую гвоздику, вдел ее в петлицу, встал, прошелся по комнате и поправил две-три покосившиеся картины на стенах. не исключено, что этому типу доставляло удовольствие даже сносить побои от жены.

– Откуда у тебя эта красота? – спросила еще одна девочка, очкастая толстушка Мила. Ее сапоги, которые получили название «межсезонные», носились круглый год – за исключением лета, когда она надевала перештопанные тряпочные тапки, – периодически сдавались в срочный ремонт и умоляли о выбросе на помойку, где мечтали закончить свои мучения, но увы, ничего другого няня-уборщица, проживающая со старенькой бабушкой и получающая копеечную зарплату раз в три месяца, позволить себе не могла.

— Что? — Она подняла бровь.

— Я хочу уйти, — сказал фабиан. — дайте мне ключ!

– Пашка мой подарил – классное, правда? – сияла глазами счастливица. – Мы завтра собираемся на ночную дискотеку, я обновку надену. К нему еще туфли есть, сумочка и набор косметики! – девчонки вздыхали и многие из них сразу же решили (про себя, конечно), что Олеська, которой было далеко до модели, не заслуживает быть подружкой «бычка» Пашки, промышлявшего рэкетом и перекупкой соляры у водил на угольных разрезах. Каждая втайне мечтала оказаться на месте подруги.

— Не знаю, все это очень странно. То, что мы здесь. И что будет потом, в Англии. Ты останешься со мной?

— Вы это серьезно? — испугался молль. — но ведь ирена ждет вас. ради всего святого, останьтесь. она будет вне себя, когда узнает, что вы ушли. решит, что я вас спровадил. останьтесь, прошу вас! она так вам радовалась. доставьте ей это маленькое удовольствие!

– Мариш, ну ты чего там – уснула, что ли? – нетерпеливо шумел младший педперсонал, – вот-вот ребятишек поведут, времени в обрез, а ты там копаешься!

— Сам знаешь, что нет.

Адвокат вскочил и вцепился в пиджак гостя.

Она и в самом деле не торопилась. Уж очень хотелось подольше почувствовать на себе этот наряд, насладиться легкостью изделия и своим внешним видом. Она не видела себя в настенном зеркале целиком, но даже так, по пояс, невероятно нравилась себе. Каштановые волосы прекрасно гармонировали с зеленым цветом ткани, даже в глазах появился какой-то колдовской огонек. Открытые плечи, изящная шея, поворот головы и загадочная улыбка – это не она, это – мечта.

— Но я там никого не знаю.

— Останьтесь! вы не пожалеете! и еще вернетесь сюда! вы будете нашим другом. и я буду знать, что ирена в хороших руках. сделайте это ради меня!

– С ума сойти, Маришка, какая же ты красивая, словно с другой планеты! – восхитились все подружки, включая хозяйку платья. А Марина кружилась и шагала, подражая звездам подиумов, и чувствовала себя великолепно. Когда пришло время возвращать вещь хозяйке и снова надевать свою вельветовую юбку и старенькую трикотажную кофточку, девушка едва не разрыдалась. Она чувствовала себя Золушкой, сидящей в лохмотьях у раздавленной тыквы.

— Как же, а мама?

— Может, вы еще гарантируете мне помесячную оплату?

— Об этом мы поговорим, сударь. я не так уж беден.

Сшить такое платье она и сама могла бы без проблем, но дело в том, что на покупку ткани у нее не было денег – зарплату снова задерживали, опять придется кормиться за счет сестры и зятя. «Живых» денег сейчас практически ни у кого не было, сплошной бартер – люди обменивались друг с другом продуктами и вещами. Конечно, Лена с Серегой жили куда крепче многих, но далеко не богаче, а еще и ей, Марине, помогали.

— Ее я знаю хуже, чем тебя.

— Дайте мне ключ. и незамедлительно! я для такой роли не гожусь!

— Неправда.

Олеська продолжала травить душу – то помаду новую принесет, то духи, а на день рождения такой стол накрыла, что у коллег чуть не случилось массового утопления в слюнях: «Мартини», фрукты, шоколадные конфеты и самые разнообразные нарезки. Подарком от «бычка» стала массивная золотая цепочка, которая запросто могла бы удержать собаку.

Доктор молль вздохнул, пошарил на столе, протянул фабиану связку ключей и сказал:

Я снова опустил голову на подушку и перевел взгляд с нее на потолок:

— Очень, очень жаль, вы с самого начала были мне симпатичны. пусть этот ключ побудет у вас несколько дней. может, вы еще передумаете. во всяком случае, я был бы очень рад видеть вас снова.

– Мариш, давай сходим вечером в гости, – сказала как-то Олеська во время сончаса, – у моей сестры скоро свадьба, решили сделать девичник. Ты нигде не бываешь, хоть развеешься немного.

— Мистер Мазаппа говорит, я не от мира сего.

— Доброй ночи, — пробормотал фабиан. тихонько пройдя через переднюю, он взял свое пальто и шляпу, открыл дверь, потом осторожно прикрыл ее за собой и галопом ринулся вниз по лестнице. на улице он облегченно вздохнул и покачал головой. мимо проходили люди, не догадываясь о том, что творится за стенами этого дома. волшебный дар — видеть сквозь стены и занавешенные окна — сущая ерунда в сравнении со способностью стойко перенести увиденное.

Она засмеялась:

– Я бы с удовольствием, но ведь, кроме тебя, я там никого не знаю – удобно ли? Да и надеть мне нечего, – призналась Марина.

«Я очень любопытен», — говорил он блондинке, а сам сбежал, вместо того чтобы удовлетворить свое любопытство при помощи четы молль. тридцати марок как не бывало. в кармане оставалось всего две. значит, и поужинать не удастся. насвистывая что-то, он отправился бродить по темным незнакомым аллеям и ненароком очутился у станции хеерштрассе. доехал до цоо, спустился в метро, сделал пересадку на виттенбергплатц и на шпихернштрассе снова выбрался из преисподней на свет божий.

— Да вздор это, Майкл. К тому же чего в этом плохого? — Она нагнулась и поцеловала меня. — Давай свари мне кофе. Вот чашка. Воду можешь взять из-под крана.

– Ну, тряпки – это же пустяки, – вполне серьезно ответила подруга, – заскочим ко мне, пошарим в шкафу и подберем что-нибудь подходящее, не волнуйся. Надолго мы не задержимся, чтобы тебя дома не потеряли, у сеструхиного жениха машина – довезет. Согласна?

Я встал и осмотрелся:

Он зашел в свое излюбленное кафе. доктора лабуде там уже не было. тот, как ему передали, прождал его до одиннадцати. фабиан сел, заказал кофе и закурил.

— Нет здесь кофе.

Хозяин, некий господин ковальский, поинтересовался, как его драгоценное здоровье.

Марина слишком давно нигде не бывала и поэтому с радостью согласилась.

— Тогда закажи.

Кстати, сегодня вечером произошел один забавный случай. первым обратил на это внимание кельнер нитенфюр. — ковальский засмеялся, блеснули его искусственные зубы. — вон там, за круглым столиком, сидела молодая пара. они оживленно беседовали. женщина все гладила руку мужчины, смеялась, прикурила ему сигарету, вообще была сама любезность, что не так уж часто встречается.

Я нажал кнопку внутренней связи и в ожидании стал рассматривать фотографию английской королевы, наблюдавшей за нами со стены.

Олеся не обманула: в ее шкафу нашлись наряды, в которых Марина выглядела очень презентабельно и даже аппетитно: кожаная мини-юбка, словно вторая кожа, облегала стройные бедра, шелковая блузка цвета шампанского призывно натягивалась на груди, стоило лишь сделать глубокий вдох, а черные колготки делали ее ноги вполне аккуратными и скрывали небольшую кривизну.

— Не вижу тут ничего смешного.

— Да, — сказал я. — Кофе, пожалуйста, в триста шестидесятую каюту. Для мисс Эмили де Сарам.

Машина такси привезла девушек на спортбазу за городом. Марина сначала удивилась, что девичник решили провести в таком необычном месте, но когда услышала задорный женский смех, расслабилась и успокоилась.

— Погодите, дорогой господин фабиан. погодите немножко! женщина — а она была очень красивая, надо отдать ей должное, — одновременно флиртовала с господином, сидевшим за соседним столиком. да еще как! вот это-то и дал мне незаметно понять нитенфюр. зрелище — сногсшибательное! наконец этот тип передал ей записку. она прочитала, кивнула, тоже что-то нацарапала на ней и перебросила на соседний столик. и все это ни на минуту не переставая болтать со своим дружком, к вящему его удовольствию. много я видал предприимчивых дамочек, но эта мастерица одновременной игры всех за пояс заткнула.

Явился стюард, я встретил его у двери и принес Эмили поднос. Она приподнялась на подушке, потом вспомнила про халатик, потянулась к нему. То, что я увидел, поразило меня в самое сердце. Внутри пробежала дрожь — потом-то такое стало привычным, тогда же показалось смесью восторга и головокружения. Внезапно между моим существованием и существованием Эмили возник широкий провал, и преодолеть его мне уже не удалось никогда.

Они вошли в зал, где сидело десятка два полуобнаженных девиц с мокрыми волосами, их тела прятались в белоснежных простынях. Тут же находились бритоголовые парни, в принадлежности которых к определенным кругам не было сомнения.

— Но почему он это терпел?

– Всем привет! – Олеська старалась перекричать музыку.

Если это было некой тенью желания, откуда оно взялось? Может, оно принадлежало другому? Или все же было частью меня? Будто бы незримая рука протянулась из окружавшей нас пустыни и прикоснулась ко мне. Такое будет повторяться всю мою жизнь, но тогда, в каюте у Эмили, я впервые столкнулся с длительной его разновидностью. Только откуда это взялось? И чем она была, эта жизнь внутри меня, упоением или грустью? Пока это длилось, мне как будто не хватало чего-то насущного, например воды. Я поставил поднос и на четвереньках, по — собачьи, вскарабкался обратно на высокую постель. В тот момент я почувствовал, что многие годы был одинок. Был слишком оглядчив с близкими, будто вокруг нас рассыпали битое стекло.

— Минуточку, дорогой господин фабиан. в этом вся соль! мы, конечно, тоже удивлялись, почему он ей это позволяет. но он, довольный, сидел с ней рядышком, простодушно улыбался, а в момент, когда она кивнула господину за соседним столиком, даже положил руку ей на плечо. тот тоже ей кивнул, сделал какой-то знак, мы только рты раскрыли. потом они подозвали нитенфюра, чтобы расплатиться. — господин ковальский расхохотался, запрокинув свою громадную голову.

– О-о-о! Какие люди! Оливия собственной персоной! – заржал один их присутствующих и, подойдя к девушкам на нетвердых ногах, крепко облапал обеих. – Проходите, девчули, располагайтесь, выпейте с нами на этом празднике жизни и давайте будем знакомы. Я – Кекс, по ксиве – Константин, что в переводе с греческого означает «постоянный», а как зовут прекрасную амазонку?