– Я же сказала, что да. Прохладно станет не сразу, но это лучше, чем в коридоре.

– Тогда почему ты не заметил, что я не единственный, кто следовал за тобой?

Первое, что бросилось мне в глаза, – дальняя комната с татами.

* * *

– Что, в этом доме остались квартиры с татами?

Черт бы тебя побрал, Нэш! «Спайдер» выехал на шоссе, и Грэйсон бросил взгляд в зеркало заднего вида – другая машина сделала то же самое. Автомобиль был черный, неброский. Водитель знал, как держаться в стороне. Но теперь, когда Нэш предупредил его, Грэйсон заметил, что он старается отставать на две машины.

– Похоже, только эта. Раньше было больше.

Когда Грэйсон увеличил скорость, преследователь тоже ускорился, но все равно отставал – на две машины.

– В смысле, до офисов?

Грэйсон перескочил вправо сразу через три полосы, и к тому времени, когда машина снова оказалась третьей после него, Грэйсон уже вывел «феррари» на обочину, впереди показалась заправочная станция. Грэйсон пытался убедить себя, что это всего лишь стратегия – столкнуться лицом к лицу со своим преследователем и выяснить, кто он, но в глубине души понимал, что просто напрашивается на драку – драку, которой он не добился от Нэша, драку, которую он почти затеял с парнем, осмелившимся указывать Саванне «быть милой».

– Именно. Переделали, вместо татами полы настелили и сдают.

Черная машина проехала мимо. Грэйсон успел сфотографировать номер как раз перед тем, как она свернула направо. Вскоре на заправку въехал Нэш, но Грэйсон решил не отвлекаться на подкрепление, о котором не просил и которого не хотел. Он ждал, когда вернется черный автомобиль.

– А я думал, половину пространства занимает кровать.

Три минуты спустя он действительно показался на шоссе и свернул на обочину недалеко от «феррари». Нэш вышел из своей машины. Грэйсон заметил это, но проигнорировал его.

Я попытался заглянуть в комнату, но тут Кей сказала:

«У меня все под контролем, – сказал он брату. – Мне не нужна твоя помощь».

– А вот здесь очень тесная столовая. – И развела руки, как бы обнимая пространство.

Дверца черной машины со стороны водителя открылась. Из нее вышла одинокая фигура, окутанная тенью. «Противник всего один, – подумал Грэйсон, – это хорошо». Ему нравилось устранять угрозы.

– Так чисто!

Его преследователь – а теперь уже жертва – медленно и бесшумно вышел из тени на свет. Грэйсон окинул его оценивающим взглядом: примерно шесть футов и два дюйма ростом, высокий и худощавый, с темно-русыми волосами, косая длинная челка полностью закрывала один глаз, в поношенной серой футболке, под которой перекатывались рельефные мышцы, и по тому, как двигался его противник, Грэйсон понял, что он вооружен.

– Кто ты такой? – спросил Грэйсон.

На полу из коричневой плитки стоял белый декоративный столик. На двух белых стульях лежали круглые подушки цвета индиго. В интерьер они как-то не вписывались.

На мгновение повисла полная тишина.

– Ячменного чаю? Сюда? Или в комнату?

– Неважно, кто я такой. Гораздо важнее, на кого я работаю.

– Можно и в комнату.

«Молодой. Совершенно бесстрашный. И скорее всего, очень быстрый». Таково было первое впечатление Грэйсона.

– Пожалуйста.

– Это Троубридж? – спросил Грэйсон, глядя в лицо противнику, в его темные, как ночь, глаза под густыми дугами бровей, одну из которых пересекал маленький белый шрам.

В японской комнате стояли весьма недорогие по виду гардероб и комод белого цвета, низкий японский столик – предмет народного искусства. Я представлял ее комнату глазами пожилого человека, но эта, местами по-детски беспорядочная – право, она еще ребенок – обстановка, наоборот, как-то меня тронула.

– Нет, не Троубридж! – Парень медленно обошел Грэйсона.

Однако возможно, такая оценка скоропалительна. Когда денег не очень много, трудно просто так избавиться от купленных в двадцать лет вещей. А приспособить их ко вкусам человека, разменявшего четвертый десяток, невозможно. Да, ребенком ее уже не назовешь.

«Молодой. Совершенно бесстрашный. Наверняка очень быстрый, а еще опасный и безжалостный», – добавил про себя Грэйсон.

Затем я обратил внимание на две знакомые репродукции на стене.

Парень внезапно остановился, сверкнув глазами.

– Это из-за них я не хотела тебя впускать, – поймав мой взгляд, сразу сказала Кей. Она готовила на кухне ячменный чай, и мне показалось, что она слегка стесняется. Но не более того.

– Попробуй угадать.

Обе картины – японская живопись.

Грэйсон обнажил зубы в предостерегающей улыбке.

– Мне нравится японский стиль. Импрессионисты, там, американцы, всякие… а это мне нравится больше всего.

– Я не гадаю.

Власть и контроль. Все всегда зависит только от них – у кого они есть, у кого их нет, кто первый их потеряет.

– Маэда Сэйсон?[24]

– Она не шутила, – ответил его противник, и его слова прорезали ночной воздух, словно мясницкий нож, – когда говорила, что ты с гонором.

– Как узнал?

Грэйсон шагнул вперед.

– По печати.

– Она?

– И что – так сразу и понятно?

Парень улыбнулся и еще раз обошел его.

– Я работаю на Иви.

– Я видел эту картину раньше.

Девять лет и три месяца назад

– Оригинал намного крупнее, – улыбнулась Кей, насколько можно раскинув руки.

Там был изображен лежащий в каменном гробу древний воин. При этом картина ничуть не мрачная: внутренние стенки гроба выкрашены яркой киноварью, на воине красивая форма. Шедевр, да и только.

Джеймсон стоял у домика на дереве и смотрел вверх. Бросив хмурый взгляд на гипс на своей руке, он двинулся к ближайшей лестнице.

– А это кто?

– Выбираешь легкий путь наверх?

– Тоже Сэйсон.

Это были не Ксандер и не Грэйсон, с которыми он должен был здесь встретиться. Старик! Джеймсон боролся с желанием повернуть голову в сторону деда и поэтому пристально смотрел на лестницу.

– А что там такое?

– Это благоразумно, – сказал Джеймсон. Звук шагов предупредил его о приближении деда.

– Как раз мой стыд.

– А ты такой? – едко спросил Старик. – Благоразумный?

Вокруг лежащей нагишом девушки столпились и смотрят на нее в упор мужчины в одежде эпохи Эдо.[25] При этом меж их спин видны лишь ее груди.

Джеймсон сглотнул. Этого разговора он успешно избегал последние несколько дней. Подняв голову, он поискал взглядом братьев.

Кей подошла с двумя чашками ячменного чая на подносе и встала рядом со мной.

– Ты не ожидал увидеть меня здесь. – Тобиас Хоторн не был высоким мужчиной, и в десять лет Джеймсон уже доставал ему до подбородка. Но все равно казалось, что Старик возвышается над ним. – Боюсь, твои братья заняты другими делами.

– Как ты думаешь, что это такое?

Воцарилась тишина, а затем Джеймсон услышал предательский звук скрипки вдалеке. Ветер разносил мелодию.

– Люди сложили руки для молитвы.

– Красиво, правда? – сказал Старик. – Но так и должно быть. Грош цена идеальному исполнению без мастерства.

– Нет. Вскрытие.

– Вот оно что… А в руках у них, выходит, скальпели.

По тону его голоса Джеймсон понял, что эти же слова дед сказал и Грэйсону, прежде чем отослать его. «Он хотел, чтобы я остался один».

– Мне она нравится, но от чужих можно всякого наслушаться.

Джеймсон сердито посмотрел на гипс на своей руке, затем вызывающе поднял глаза – и подбородок.

Действительно, композиция: нагая женщина, окруженная мужчинами, – в какой-то мере выдает сексуальные фантазии Кей. Хотя они не идут ни в какое сравнение с циничными мыслями мужчин, это правда. Похоже, тут есть какая-то связь: на картине только женская грудь и видна, Кей же свою упрямо скрывает. Но пошлости нет никакой. Одним словом – красивая картина, композиция напряженная. В ней чувствуется контроль. Пожалуй, можно поискать какой-то смысл в том, что на обеих картинах красиво изображаются трупы, но я не увлекаюсь психологией.

Поставив перед собой чашку, я уселся на летние подушки с узором синих цветов и почувствовал, как мужчина средних лет ворвался в одинокую жизнь молодой женщины.

– Я упал.

Еще в комнате стояла мини-стереосистема.

Иногда лучше сразу перейти к делу и не тянуть резину.

– А что, из музыки у тебя – только нагаута?[26] – неуклюже пошутил я.

– Пуччини.

– Ты упал. – Как получалось, что слова Тобиаса Хоторна могли звучать так безразлично и при этом ранить так глубоко? – Скажи мне, Джеймсон, о чем ты подумал, когда твой мотоцикл полетел в одну сторону, а ты в другую?

– Кто?

Это произошло во время соревнования, третьего в этом году. Первые два он выиграл.

– У него одна моя любимая вещь.

– Ни о чем, – проговорил Джеймсон куда-то в землю.

– Это что, выходит – опера?

Хоторнам не положено проигрывать.

– «Любимый отец».

– В этом-то и проблема, – низким бархатным голосом сказал Тобиас Хоторн.

– Не слышал.

Джеймсон поднял на него глаза, не дожидаясь приказа. Иначе будет только хуже.

– Послушай.

– В жизни бывают такие моменты, – продолжал его дед-миллиардер, – когда мы получаем возможность взглянуть на себя со стороны. Посмотреть на мир по-новому. Увидеть то, чего не замечают другие.

Кей встала. На комоде – коробка с аккуратно расставленными компакт-дисками. Штук тридцать.

Ударение, которое он сделал на последней фразе, заставило Джеймсона втянуть в себя воздух.

– Опера «Джанни Скикки». Хотя сама опера меня не интересует. Только эта песня: «Любимый отец, купи мне кольцо. Но если нашей любви сбыться не суждено, я брошусь в реку Арно».

– Я ничего не видел, когда падал.

– Флоренция?

– Угадал.

– Ты просто не смотрел. – Старик сделал паузу, а потом легонько постучал по гипсу Джеймсона. – Скажи мне, твоя рука болит?

Зазвучала ария. Красивая музыка.

– Да.

Но когда на две картины с мертвецами наложилась еще и ария, даже я, при всей своей нелюбви к психоанализу, почувствовал: со смертью у нас явный перебор. Такой крен для мужчины средних лет, вроде меня, – род саморазрушения. Как она говорила? «Любимый отец»?

– Ведь так и должно быть?

Кей подалась ко мне.

Вопрос застал Джеймсона врасплох, но он постарался не показать виду.

Наши губы слились, и мы повалились на татами, забыв об арии.

– Наверное.

Катастрофа случилась в ту же ночь.

– В нашей семье не гадают, – в голосе Старика не слышалось суровости, но он произнес эти слова так уверенно, словно они такие же неоспоримые, как восход и закат солнца. – Ты уже достаточно взрослый, Джеймсон, и я буду честен с тобой. В тебе я вижу очень многое от себя.

Джеймсон такого совершенно не ожидал и поэтому со всем вниманием приготовился слушать деда.

– Но ты должен знать об одной своей… слабости. – Теперь, когда Тобиасу Хоторну удалось вызвать интерес Джеймсона, он не собирался упускать момент. – По сравнению с братьями ты обладаешь совершенно заурядными умственными способностями.

Заурядными! Джеймсону показалось, что Старик засунул руку ему в грудь и вырвал сердце. Пальцы на его здоровой руке сжались в кулак.

Глава 15

– Ты хочешь сказать, что я не такой умный, как они? – зло выкрикнул он, хотя в глубине души знал, что это правда. – Как Грэйсон. Ксандр. – Он проглотил ком в горле. – Нэш?

Пора было приниматься за вторую часть сценария. Первая вышла так хорошо, что начинать вторую было несложно.

С последним было не очень понятно.

Однако поужинав у Кей – поскольку мы оба приятно утомились, то просто разогрели в микроволновке пиццу, сделали салат и разбавили суп из концентрата, – мы расстались. В начале восьмого я сел за работу, но не мог написать ни строчки. Незаметно пролетел час.

– Почему ты спрашиваешь про Нэша? – отрывисто спросил Старик. – По правде говоря, Джеймсон, ты действительно очень умный.

Кей как могла отвлекла меня, но почти все мои мысли до сих пор были устремлены к родителям. И все, что я задумывал для сценария, разом поблекло. После таких переживаний я не мог писать драму об отношениях мужчины и женщины, гоняющих шары и мячи.

Да, ну и дела…

– Но они умнее. – Джеймсон не собирался плакать. Он не станет плакать. Он не плакал, когда с громким хрустом сломалась его рука, не будет и сейчас.

Стоит лишь постараться, и все получится. Но не сейчас. Стремительно развивавшийся сюжет перестал интересовать меня, персонажи опостылели.

– Грэйсон обладает рациональным мышлением и меньше всех вас склонен делать ошибки. – Старик говорил это будничным тоном, не сделав ничего, чтобы подсластить пилюлю. – А Ксандр… Что ж, он самый умный из вас и, безусловно, лучше остальных способен мыслить нестандартно.

Если дальше дело пойдет так же, сериалу крышка. Я – не настолько востребованный сценарист. Для моего уровня этот сценарий – вопрос жизни и смерти.

Грэйсон был безупречным. Ксандр – единственным в своем роде. А Джеймсон просто… был.

Что делать? Если просить помощи, то лучше сразу. Как я объясню причину?

– Да, ты не обладаешь их талантами. – Старик взял Джеймсона за подбородок, не давая ему отвести взгляд. – Но, Джеймсон Винчестер Хоторн, человек может натренировать свой разум, чтобы видеть мир, по-настоящему видеть его. – Тобиас Хоторн окинул внука проницательным взглядом. – Однако мне было бы интересно узнать, когда перед тобой размотается запутанный клубок возможностей и ты не будешь бояться ни боли, ни неудач, ни мыслей о том, что можешь или не можешь, что должен, а что нет… – говорил Старик с нарастающим пылом, – что ты будешь делать с тем, что увидишь?

Рассказу о родителях никто не поверит. Притвориться больным? Но мне нужны деньги. Я уже пообещал Кей купить новую машину. Раздался звонок. Куда там машина, куда новая квартира… Не смогу работать – даже в привычном укладе жизни появятся прорехи. Опять звонок. Может, продюсер? Он мне еще не звонил насчет первой части. Хотя, может, и звонил, но меня не было дома. Я все время забывал включать автоответчик.

«Я не обязан быть заурядным. Я не буду таким. Я не такой», – вот что понял Джеймсон из речи деда.

Я подошел к домофону. Там был Мамия.

– Все, что необходимо.

– Открой, пожалуйста.

Таков был его ответ – единственно возможный.

Выслушивать о том, как у Мамии все происходит с моей бывшей женой, не хотелось. Но откажись я, и это станет еще одним поводом к беспокойству.

Тобиас Хоторн удостоил его кивком и едва заметно улыбнулся.

– Заходи, – сказал я и нажал на кнопку замка. Просить помощи у Мамии я не мог – он работал на другом канале. Однако кто как не он знает молодых и талантливых сценаристов, способных меня подменить. По крайней мере, поспрашивает.

– Обладая определенными слабостями, – мягко сказал он, стукнув по гипсу Джеймсона, – ты должен хотеть больше.

Опять раздался звонок – теперь уже в мою дверь. Я открыл. Мамия серьезно смотрел на меня.

Джеймсон не поморщился.

– С тобой все в порядке?

– Чего хотеть больше?

– А, вот ты о чем… – улыбнулся я. – Никак пришел меня проведать? Если да, то все уже кончено. Как видишь, я совершенно здоров.

– Всего. – Не сказав больше ни слова, Старик принялся карабкаться по лестнице. Преодолев три ступеньки, он оглянулся. – Увидимся наверху.

Мамия молча зашел внутрь и запер за собою дверь.

Джеймсон не стал подниматься по лестнице – ни по обычной, ни по веревочной. Или по горке. Он не выберет легкий путь. Забудь о своей руке. Не обращай внимания на боль. Джеймсон перестал слушать идеальную и прекрасную мелодию Грэйсона.

– Да, тогда причина была. Вот я и казался истощенным. Теперь с этим покончено. Я здоров. До недавнего времени я то худел, то полнел. История почти невероятная, но сейчас можно не беспокоиться.

Если он собирался стать лучшим, он должен был этого захотеть.

– Как жутко ты похудел… – Мамия стоял не в силах отвести от меня взгляд.

Джеймсон полез наверх.

– Да, тогда…

– Сейчас – еще сильнее.

Глава 32

Меня моментально прошиб холодный пот, но я нашел в себе силы усмехнуться:

Джеймсон

– В смысле – еще сильнее?

Я поднял правую руку и безучастно взглянул на ладонь. Перевернул ее. Нормальная рука, совершенно не иссохшая, даже вены не выпирают.

Вторая ночь в «Милости дьявола» пока что проходила почти так же, как и первая: Эйвери проигрывала в покер наверху, а Джеймсон выигрывал внизу – не слишком много и никогда подолгу не задерживаясь за одним столом. Ведь их цель не победа – необходимо прощупать почву. Увидеть то, что хотят скрыть.

– Что, так сильно? – сказал я, присаживаясь на стул.

– Ты в зеркало вообще не смотришься?

И вот что увидел Джеймсон в подземном дворце игорного дома: зеркала, которые были не просто зеркалами, лепнину, которой маскировались смотровые глазки, треугольные ожерелья с драгоценными камнями на шеях крупье, в которых, как он подозревал, спрятаны подслушивающие устройства или камеры, или и то и другое сразу. Джеймсон вспомнил, как звучал голос Рохана в атриуме – «стены создают такой эффект» – и как ответила Зелла, когда он спросил ее про проприетара: «Он везде».

– Когда вернулся, еще не смотрел. Хотя нет – бросил взгляд, когда ходил в туалет.

Джеймсону нужно произвести на него впечатление – или хотя бы заинтриговать.

– Посмотри еще раз. Удивительно, что ты так спокоен.

Хоторны умели выжидать благоприятный момент, поэтому Джеймсон продолжал играть то за одним столом, то за другим, отмечая все мелочи, в том числе и тот факт, что сегодня вечером здесь находится как минимум вдвое больше людей, чем накануне.

Мамия сел напротив меня. Говорил он то же, что и Кей. Однако родители уже исчезли. Неужели что-то влияет на меня до сих пор?

По клубу ползли слухи о чрезмерной самоуверенности наследницы Хоторнов за покерными столами.

– Одним словом, – сказал я, еще раз взглянув на свою руку – не молодую, конечно, однако нисколько не худую, – какой ты видишь эту руку?

Джеймсон оставался внизу, пока Эйвери разыгрывала комедию в клубных нишах, и играл одну за другой партии в старинные игры. Азар было достаточно легко понять, для этого не требовалось особого мастерства. Пикет был более интересным, он позволял двоим игрокам помериться силами. Очки начислялись в нескольких раундах. Раздача происходила поочередно между двумя игроками, при этом стратегическое преимущество было у несдающего. А вот система подсчета очков оказалась сложной.

– Какой? – замялся Мамия.

Джеймсону нравилось все сложное.

– Что – высохшей и костлявой?

– Четырнадцать.

Мамия кивнул. Выходит, родители по-прежнему дарят мне лжебодрость, а сами тем временем пытаются лишить меня жизненных сил? Нет, это не они. Неужели то, что позволило родителям провести мгновение в этом мире, никогда от меня не отстанет?

Мужчина напротив него нахмурился.

– Принято.

– Была ведь женщина?

На языке игры это означало, что мужчина не смог превзойти комбинацию Джеймсона.

– Женщина?

– Это дает мне тридцать очков, – отметил Джеймсон, откидываясь на спинку стула. Человек напротив него, судя по всему, был влиятельной персоной в финансовом секторе, и он великодушно предупредил Джеймсона, что стал одной из ведущих фигур в «Милости» еще до его рождения.

– Вчера ночью здесь была женщина, верно?

– Тридцать очков только за комбинации, – повторил Джеймсон, а затем избавил беднягу от страданий. – Девяносто.

– Ты что, приходил?

Другими словами: еще шестьдесят бонусных очков – и игра окончена.

Прошлой ночью я просто-напросто свалился без сознания. Но знаю, что рядом со мной была Кей. Если Мамия приходил, открыть ему дверь могла только она, однако Кей ничего мне об этом не сказала.

В его сторону был брошен бархатный мешочек.

– Когда мы виделись в гостинице, ты выглядел слишком исхудалым, вот я и решил по дороге с работы… Но тебя не было дома.

– Весьма признателен.

Правильно, я ездил в Асакуса.

Джеймсон ухмыльнулся, затем оглянулся через плечо на декоративное зеркало, которое стояло довольно далеко от столов, чтобы исключить мошенничество.

– Работаю, а самого раздирают сомнения: может, ты не ушел, а лежишь сейчас на кровати… не в силах подняться. Вот я и пришел еще раз в девять. Смотрю, в окне – свет. Позвонил от парадного, а в ответ – тишина. В этот момент, к счастью, кто-то выходил из дома, и я не дал двери закрыться, юркнул внутрь. Поднялся на седьмой, позвонил еще раз. Опять тишина. Я забеспокоился, давай тарабанить в дверь, звать тебя. Вдруг дверь открылась, а твоя женщина и говорит: «Он спит».

«Ты видишь меня? Видишь, что я могу?»

Я действительно спал.

Он встал и направился к другому столу, готовый спустить весь свой выигрыш за одну раздачу, если это привлечет внимание Владельца.

– «Он так осунулся, с ним все в порядке?» – спрашиваю. А она: «Просто немного устал, не беспокойтесь», – и закрыла передо мной дверь.

«Не ставь на кон то, что не можешь позволить себе проиграть», – вспомнилось ему предупреждение Рохана. К счастью, Джеймсон Хоторн был склонен воспринимать предупреждения как вызов. Или как приглашение.

«Моей женщиной» он называл Кей. Настроение испортилось. Мог бы просто сказать – «женщина». Хотя, по сути, что еще можно подумать о человеке, который неприветливо закрывает перед твоим носом дверь.

Одна партия за столом, где играли в вантэ-ан, и он удвоил свой выигрыш.

– Повернулся идти домой, а сам не могу успокоиться – что-то здесь не так. Конечно, в том, что у тебя появилась женщина, ничего удивительного. И все же – какое-то странное впечатление. Спускаюсь в лифте и тут вспоминаю одну деталь: через приоткрытую дверь виднелась комната. Женщины в проеме как будто и не было вовсе. Но она стояла, загораживая собою все пространство, и такого быть просто не могло. Мне показалось, что я видел это все сквозь нее, ну, то есть, сквозь ее тело. Понимаешь?

«Ты заметишь, если я начну подсчитывать карты?» При наличии нескольких колод в игре было важно не столько запомнить каждую карту, сколько присвоить простые значения рангам карт и вести текущий подсчет этих значений пропорционально количеству оставшихся колод.

Однако я почти не изменился в лице. Я только разозлился. Причем не на Мамию, не на Кей – на то, что заставило поблекнуть и затем исчезнуть моих родителей. И теперь что мне с Кей прикажете делать?

«Что ты будешь делать с тем, что увидишь?» – Джеймсон словно слышал голос Старика.

– Однако, – продолжал Мамия, – быть такого не может. Ясное дело – мираж. Но я понял одно – женщине доверять нельзя. Твое истощение – неспроста. Разве можно верить женщине, которая при этом говорит: «Не беспокойтесь»? Так вот, я пришел еще раз сегодня после обеда.

Рохан скользнул на место дилера. Джеймсон и глазом не моргнул, но остальные мужчины за столом явно отреагировали на присутствие фактотума. Перед ними сейчас стоял обаятельный Рохан, красивый и порочный, в его позе не было ни малейшей угрозы, но другие игроки излучали плохо скрываемое беспокойство.

Можно, конечно, считать, что Мамия мне чем-то обязан. Хотя нет, если бы… Просто я не предполагал, что он обо мне так заботится.

– Четвертое декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого. – Рохан лукаво улыбнулся и принялся умело раздавать карты. – Понедельник. Второй день Рождества в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году – тоже понедельник. – Положив по одной открытой карте перед каждым игроком, Рохан сдал карту себе рубашкой вверх. – Я легко запоминаю даты.

– Собираюсь выходить из такси, а по улице ты идешь. Женщина с тобой. Я даже растерялся, позвать тебя или нет. Причем дело-то вовсе не в женщине. Ты выглядел совсем иным человеком – эдакий здоровяк, даже полнее обычного. Конечно, можно предположить, все потому, что ты выспался. Но с другой стороны, разве может вконец исхудавший человек за один день так восстановиться? Не представляешь, как я удивился… Смотрю, чуть поодаль какой-то человек с ножницами в руках кусты у входа подстригает. Я у него без раздумий спрашиваю: «Это был господин Харада?» Наверное, потому, что он не похож на садовника и тоже тебя рассматривал. «Да», – отвечает он. Оказалось – консьерж. Он говорит, я аж обомлел. Я ему: «Что случилось?» – И смотрю прямо в лицо. А он: «Женщина – вылитая та, что жила в триста пятой квартире».

Он сдал еще пять открытых карт – по одной каждому из игроков, включая себя.

Так оно и есть. Кей живет в триста пятой.

– В смысле – жила? Уже съехала? – спросил я.

– И цифры. – Рохан посмотрел на мужчину слева от Джеймсона и приподнял бровь. – Одиннадцатое января, шестое марта, первое июня этого года. Мне перечислить дни недели?

Какая разница, что рядом с тобой шагает женщина, которая здесь больше не живет? Да только по его словам…

Мамия, выдержав паузу, вздохнул:

Мужчина ничего не сказал, и Рохан посмотрел мимо Джеймсона на другого мужчину.

– … В середине июля она покончила с собой.

– А ты хочешь их услышать, Эйнзли?

Не-ет, консьерж что-то путает. Что за вздор он несет? Последние несколько лет в этой комнате живет Кей. Что ж, выходит, она – самоубийца?

– Я предпочел бы сыграть! – рявкнул мужчина.

Мамия пытливо посмотрел на меня, но я постарался сохранить хладнокровие. Причем прятался я даже не столько от Мамии, сколько от самого себя. Уж очень не хотелось придавать значение этой дурацкой истории.

– Сыграть? – Рохан слегка наклонился к нему. – Так ты называешь то, чем занимался в последнее время?

– Я не стал вдаваться в подробности, – продолжал Мамия. – Мало ли похожих женщин? Я просто хотел повидаться с тобой. Понимал, что волноваться, наверное, не из-за чего, только покоя не давало мне одно: как ты всего за один день превратился из осунувшегося заморыша в здорового крепыша? Тут явно что-то не так – какая-то бесовщина. Решил дождаться тебя в фойе. В руках у тебя ничего не было, когда ты выходил, значит, ушел недалеко. Но кто знает, когда ты вернешься? Временами казалось, что беспокоюсь я из-за чепухи. Тут консьерж пригласил меня в свою каморку, где попрохладнее… И рассказал мне о самоубийце. По слухам, она била себя ножом в грудь. Скончалась на месте. Полиция насчитала семь ран. Вызвали родственников, втайне от всех похоронили… И эта женщина так сильно похожа на нее, что консьерж не выдержал и все рассказал мне, сам того не желая. Обычно он о ней даже не заикался. Квартиру сразу отремонтировали, сейчас сдают под офис токийскому отделению компании, торгующей полезными пищевыми продуктами.

Его вопрос, казалось, высосал из комнаты весь кислород.

Только какое это имеет отношение к Кей? – про себя добивался я ответа у Мамии.

– Вы знаете правила. – Рохан непринужденно улыбался, в уголках его глаз собрались морщинки. – Все здесь знают правила. Вы оба замешаны, а значит, поступим так. Мы сыграем картами, которые я раздал, – ты, ты и я. Если выиграю я… – Улыбка Рохана исчезла, как песок, сдутый ветром. – Что ж, вы знаете, что будет, если выиграю я. – Рохан кивнул на карты мужчин. – Если выиграет один из вас, я позволю вам драться на ринге.

– Тем временем консьерж подал мне знак. Смотрю через окошечко его каморки, а там – вы с женщиной как раз садитесь в лифт. Я выскочил, успел заметить, на какой вы поехали этаж. Лифт остановился на третьем. Я буквально взлетел по лестнице и осторожно заглянул в коридор. Женщина открыла дверь, и ты как раз в этот момент заходил в ее квартиру. У меня за спиной консьерж прошептал: «Триста пятая. – И сразу же: – Так похожа на покойницу, аж жуть». Представляешь – такой бред, да еще средь бела дня… Но я же не мог оставить тебя одного в таком месте. Живо подскочил к двери и позвонил, затем постучал. Консьерж от меня не отставал. Дверь сразу же открылась. На пороге стоял молодой человек. Мы говорим: мол, хотим увидеть только что зашедших сюда людей, а он: «Сюда никто не заходил». «Что за вздор, – говорит привратник, – я сам видел, как заходили». «Можете сами посмотреть», – и молодой человек отошел в сторону. Внутри был офис. Квартирка тесная – мы сразу убедились, что там никого нет, но на всякий случай заглянули в ванную и туалет тоже. Разумеется, ни тебя, ни женщины там не оказалось.

Наблюдая за миром, Джеймсон рано усвоил одну вещь: нужно обращать внимание на пустоты – на паузы в предложениях, на слова, которые не были сказаны, на места, где должны были собираться толпы, но не собирались, с непроницаемым лицом ловить свой шанс.

Мамия, выложив всю эту историю на едином дыхании, посмотрел на меня.

Никто в этом тайном подземном логове роскоши и ставок сейчас не смотрел на стол для игры в вантэ-ан.

– Ну? И где же вы были?

– Что, если мы оба выиграем? – спросил мужчина слева. Джеймсон был совершенно уверен, что этот парень – политик и что он сильно вспотел.

– То же предложение. – Рохан снова непринужденно улыбнулся, но что-то в этой улыбе вызывало тревогу. Этим вечером на фактотуме был другой красный костюм с черной рубашкой – весьма подходящий для данного клуба ансамбль. – Туда, куда ангелы боятся ступить, добро пожаловать покутить, – прошелестел он, сверкнув глазами. – Но помните…

– Почему умерла та женщина? – спросил я, пропустив вопрос Мамии мимо ушей.

Клуб всегда выигрывает.

– У нее на груди был очень сильный ожог. Она перенесла несколько пластических операций, но все было тщетно. Почти ни с кем не общалась. Страдала от одиночества.

Рохан посмотрел на мужчину справа и подождал. Мужчина взял еще одну карту. Его друг нет.

Я закрыл глаза.

Рохан сдал себе карту и перевернул ее рубашкой вверх.

– Выиграл дилер.

– Имя – Фудзино Кацура. Но в контракте на квартиру везде значилось «Кей». Я взял у консьержа ключ от той квартиры. Давай сходим и посмотрим, там ли ты был тогда.

Мужчины побледнели, но ничего не сказали. Рохан отступил от стола, и его место заняла девушка-крупье. Ожерелье на ее шее напомнило Джеймсону, что за ним наблюдают.

За всеми ими.

– Думаю, не стоит.

Девушка собрала карты со стола и кивнула Джеймсону.

– А я считаю, мы должны. Тогда хоть как-то сможешь этому противостоять.

– Играете?

Противостоять чему? Кей?

Краем глаза Джеймсон заметил мужчину с густыми рыжими волосами и лицом, словно высеченным из камня. Заметил он и то, как расступались перед ним люди.

– Не знаю, пригодится или нет… – С этими словами Мамия вынул из кармана пиджака две нитки припасенных четок. – Держи одни.

Джеймсон проследил за его передвижением, потом повернулся к крупье в старинном бальном платье.

– Я сыграл бы в вист.

– Хорошо.

– Вам нужен партнер.

– Ничего хорошего. Вставай.

Джеймсон развернулся к Зелле, стоявшей у него за спиной.

– Стыдно быть облапошенным. Хочешь удовлетворение получить?

– Составите компанию? – спросил он у нее.

– Неужели ты думаешь, что все так примитивно? На тебя не похоже. Почему ты не говоришь, что вся эта история – откровенная чушь? Разве не так?

– Все зависит от того, – ответила герцогиня, – как часто вы проигрываете, Джеймсон Хоторн.

Мамия историю о родителях не знает. Немудрено, что он опешил, увидев, как я воспринял историю о привидениях. Но мне уже было все равно. Еще недавно я строил с Кей планы на будущее, а теперь расписывался в собственной беспомощности.

Джеймсон привык оценивать других, наперед рассчитывая правильный ход. Ему было интересно наблюдать, как эта женщина делает то же самое. «Как часто я проигрываю?»

– Хорошо, – сказал Мамия. – Уйдем отсюда. Как можно скорее. Хочешь, ночуй пока у меня. Не хочешь – снимем номер в гостинице.

– Столько, сколько потребуется, – сказал он ей, – чтобы выигрывать в более значимых играх.

Я посмотрел на свои руки.

Джеймсон чувствовал, что герцогиня видит его насквозь, как он видит насквозь других.

Но реальности, похоже, не видел по-прежнему: не кожи да кости – привычная глазу рука. Я по-прежнему во власти Кей. Интересно, а она-то знает, что произошло?

– Вы уже выбрали, – заметила она, – против кого будете играть в вист.