– Можно послушать, вот первый тэйк.
Андрюша вбросил фэйдер, и большая аппаратная наполнилась звуком.
Послушать не в наушниках, а на контрольных колонках \"Ямаха\" выбрались из студии и девчонки-сессионистки.
Мэлс слушал бесстрастно.
Компоузер Слива слегка морщился от ненужных на его взгляд музыкальных акцентов и кривил своё смешное усатое лицо.
Андрюша убрал фэйдер.
– Ну как? – спросил он, поглядев по очереди на Мэлса и Сливу.
– Мне не очень, – с сомнением сказал Слива. – Лулушка хрипит, а надо бы чистенький детский голосок.
– Про яд? – усмехнулся Андрюша.
– Надо какого-то реального яду в рефрене подлить, – нарушил молчание Мэлс, – надо усилить…
И продюсер вдруг обернулся к Вале Макрушкиной:
– Иди-ка ты, девочка, в студию, спой нам с этого места: \"Мой яд, яд моей любви, он втекает в тебя\". Слова запомнила?
В глубине Валиного тельца, там, где у хороших девочек обитает душа, все перевернулось.
– Я? Я спеть? – переспросила она.
– Давай-давай, иди в студию, надевай уши и становись к микрофону. И как фонограмму услышишь, следи за моим пальцем, – сказал Андрюша.
Сама не своя Валя вошла в студию.
Тяжелая толстенная дверь с резиновыми уплотнителями по периметру тихо затворилась за новородившейся певицей.
Валя надела наушники.
Встала перед микрофоном, перед которым до нее стояла такая опытная Лулу.
В огромное окно, которое изнутри оказалось слегка тонированным, Валя видела пульт и трех мужчин – ее теперешних хозяев. Мэлса, Сливу и Андрюшу.
– Сейчас первый раз прогоним. Ты пропой, как получится, и ничего не бойся, – сказал Андрюша в свой микрофон.
Он приподнял пальчик, чтобы Валя вся обратилась во внимание, вбросил фэйдер, и Валя-Капелька услыхала в наушниках чистую-чистую и очень громкую музыку только что сделанной записи с Лулу и девочками из подпевки.
Андрюша снова приподнял пальчик и, кивнув Вале, вбросил еще один фэйдер.
Над головою Вали тут же загорелось красное табло \"микрофон включен\".
– Яд, мой яд, яд, мой яд… – пели девушки в наушниках.
И тут оба, и Слива и Андрюша, махнули Вале из-за тонированного окна.
Валя зажмурила глаза, прижала ладошками наушники и запела:
– Мой яд, мой яд, мой яд, в тебя его впускаю я сквозь жало…
Как закончилась музыка, как погасло красное табло, Валя даже и не помнила.
Ее била дрожь, одновременно было и зябко, и жарко.
Мэлс со Сливой переглядывались и что-то живо обсуждали.
Из-за тонированного толстого стекла Валя не слышала ни слова, но ей было жутко интересно.
Как?
Как она спела?
Она вытягивала шею и вглядывалась в лица своих хозяев.
– Сейчас я пущу минусовку, и в рефрене ты опять спой. Но попробуй как будто шепотом, с придыханием, как будто ты колдунья и заколдовываешь, как будто заклинание говоришь, поняла? – по громкой связи в свой микрофон скомандовал Андрюша.
Снова загорелось табло, и в наушниках заиграла музыка.
– Мой яд, мой яд, за каплей каплю пускаю я в тебя мою любовь… – то ли от страха, то ли от страсти зажмурив глаза, пела Валя.
– Ну, неплохо, – пожав плечами, подытожил Мэлс.
– Отлично! – воскликнул Андрюша. – Уж я-то сделаю конфетку, мама родная потом не узнает!
– Ничего-ничего для первого раза, – согласился Слива.
В тот самый день Валя окончательно стала Каплей.
Каплей яда.
А через три дня, когда Андрюша Новожилов окончательно свел все дорожки в один звуковой файл, сделав для радио готовую бомбу, Мэлс повез Валю-Каплю на студию записывать видео-клип.
Отдельно надо сказать про отношения Вали-Капли с Лулу.
По идее, обе девочки должны были составлять единое целое в группе \"Carton Babies\"…
Но Валя изначально ревновала Лулу к Мэлсу.
И Лулу отвечала новоявленной выскочке тем же.
***
Перед тем, как начался чёс по клубам, Люла – именно так прозвала Валя свою напарницу по группе и соперницу – разбила Вале нос. А Валя подбила Люле глаз и раскровянила губу.
Разодрались в гримерке.
Сперва, в лимузине, который для имиджевых понтов на время раскрутки нового хита Мэлс нанял для своих \"картонок\", Люла стала задираться.
Задираться стала, потому что у нее началась ломка. А в новой спасительной порции кокаина Мэлс Люляшке отказал.
– Не наработала сегодня еще, – бросил он ей сердито.
За что сердился босс, Люла поняла по-своему, чисто по-бабски.
Она посчитала, что во всем виновата ее новая соперница – Валя Макрушкина.
Ведь до появления Вали, когда Лулу пела одна в сольном проекте, Мэлс был всегда ею доволен.
– Ты, сучка! Не лезь к микрофону, ты поняла? – шмыгая сопливым носом и вытирая гигиенической салфеткой слезящиеся от гриппа глаза, прошипела Лулу. – Поделили поляну поровну: ты на сцене своими ядовитыми сиськами трясешь, а я пою. Ясно тебе? И не лезь к микрофону!
– А это не я придумала, что я петь буду, – начала оправдываться Валя. – Я не виновата, что ты хрипишь, а Мэлсу и Новожилову в клипе понадобился чистый голос…
– Ты блядь, ты ничего не понимаешь, – громко сморкаясь в салфетку, сказала Лулу.
– Сама ты блядь! Ты и Новожилову давала, и Сливе, и всем, я что, не знаю? – хмыкнула Валя.
Лулу вдруг швырнула сопливую салфетку в лицо Вале и, сощурив презрительно глаза, крикнула:
– Попробуй только мне дорогу перейти! Тебя, суку, убьют и в бетон закатают, поняла?!
Валя сперва ничего не ответила. Но все же не удержалась, и сказала с каким-то внутренним достоинством:
– Я Мэлсу скажу, что ты мне угрожала. Он наш босс, пусть он и решает, кто будет петь, а кто не будет.
И тут Лулушку как прорвало!
Судорожно сжатым кулачком, наотмашь с размаху, она влепила Вале прямо в нос.
Ручьем хлынула кровь.
На дорогие новые джинсы, на дорогую майку от Кардена…
– Ах ты дрянь! – воскликнула Валя.
Ей было даже не носа своего жалко, а джинсов из бутика на Арбате, за которые ассистент Мэлса Коля Сигал заплатил аж восемнадцать тысяч рублей…
– Ты мне джинсы испортила, сука!!! – крикнула Валя и вцепилась Лулушке в волосы.
Коля Сигал, ехавший в лимузине спереди, рядом с шофером, вовремя приказал остановиться и, ворвавшись в салон, разнял дерущихся \"картонок\", покуда девчонки еще не нанесли друг дружке непоправимых для шоу-бизнеса ущербов.
А ущерб все-таки был.
И Мэлс был страшен, когда проводил разбор полетов.
Страшен, но справедлив.
– С тебя, Коля, штраф три тонны евриков, – сказал Мэлс, – за потерю товарного вида моей солистки. Куда она теперь с таким распухшим носом? А у нас только сегодня выступление в трех клубах – в \"Короне\", в \"Метле\" и в \"Эль Гаучо\"…
Коля привез доктора, тот поколдовал с носом Вали и с губой Лулу и привел девчонок в более-менее товарный вид.
Остальное доделали визажистки и дорогая косметика.
Но жопы девочкам надрали.
Для профилактики.
Мэлс велел девчонок заголить снизу до пояса, потом Коля Сигал и шофер Берды Бердыев по очереди положили девок на диван, и Мэлс самолично всыпал каждой из них по жопе. Сыромятным ремешком. С оттягом. Со свистом.
По пятнадцать ударов каждой.
– Рубцы же останутся!!! – кричала Лулу.
– А ничего, не будешь жопу со сцены показывать, – приговаривал Мэлс, прмериваясь к очередному удару. – А пойдешь жаловаться, кто тебе поверит?! Я скажу, что ты к садомазохисту в бордель бегаешь, и мне поверят. Ты же известная на Москве шлюха и наркоманка!
– Зверь… – прошипела Лулу, натягивая на иссеченный зад белые стринги.
Валя же не сказала ни слова, покорно приняв наказание.
***
Разговор с Бальзамовым случился у Мэлса в бордовом бункере в саду Эрмитаж.
Первые три дня чёса \"Carton Babies\" по ночным клубам столицы Мэлс предпочел контролировать сам, не доверяя это дело помощнику Коле Сигалёву. Слишком уж большие деньги были вложены в проект, чтобы рисковать ими, положившись на русский \"авось\". Именно в первую неделю раскрутки, когда песня новой группы была проплачена и запущена на ведущих FM-радиостанциях в жесткую ротацию, то есть каждый час в утреннем эфире и каждый час в вечернем, причем оупнером – первой песней сразу после новостей и рекламы, а клип \"Картонок\", тоже за большие взятки, был включен во все топ-двадцатки, именно в эту первую неделю за взлетом новой группы был нужен глаз да глаз!
– Свой глазок-смотрок, – любил повторять Мэлс, оскаливая дорогие жемчужные зубы.
– А не присмотришь, эти проститутки что-нибудь такое отчебучат – все деньги прахом пойдут, а мне они не так легко, как вам нефтяникам достаются.
Про нефть это Мэлс своему новому знакомому из Сибири говорил. Этого сибиряка-тюменца привез с собой в клуб Бальзамов.
Нефтяник не производил впечатления типичного сибирского увальня, какими обычно представляют себе хозяев тюменских богатств наши останкинские мастера стереотипов – продюсеры дешевых сериалов про богачей.
Сибиряк был невысок и худощав. И к тому же носил очки. Говорил он без провинциального акцента-говорка, да и фамилия на подаренной Мэлсу визитке была вполне московская – Вайнштейн Юрий Иосифович, вице-президент открытого акционерного общества \"Тюмень Нефтехим\".
– У вас какое-то неверное представление о том, как в Сибири делается бизнес, – с недоумевающим сожалением сказал Вайнштейн. – Вы тут на Москве все думаете, что в Сибири воткни лом в мерзлую землю – и из дырки сразу доллары пачками вылезать станут.
– Ну, что-то вроде этого мы и думаем, – улыбнулся Бальзамов, по-приятельски обнимая Вайнштейна за плечи.
Опытный психолог Мэлс сразу сообразил, что Бальзамов неспроста возле нефтяника отирается и таскает его с собой по ночной Москве.
\"Тут речь идет о крупном куше, тут сотнями тысяч, а то и миллионами попахивает\", – думал про себя Мэлс, наблюдая, как Бальзамов с какой-то даже немужской нежностью заботится о комфорте своего гостя. Усаживает на самое удобное местечко, с которого и сцену с шестом видать, и в спину не дует. Прикрикивает на замешкавшуюся официантку, чтобы скорее несла напитки: виски – сибиряку и текилу – Бальзамову.
– А эти две \"картоночки\", что про яд поют, они и правда тебе принадлежат? – почти сразу перейдя на ты, спросил захмелевший Вайнштейн.
– Ему, ему, – пьяно кивал Бальзамов. – Его, так сказать, абсолютные ядо-сексуальные рабыни.
Мэлс улыбался своей хитрой восточной улыбкой и ждал, какое последует предложение.
И оно последовало.
– А пригласи их к нам за столик, если ты такой рабовладелец от вашего шоу-бизнеса, – сказал Вайнштейн. – Мне вон та, светленькая, очень даже понравилась.
– Я не поощряю контактов моих артисток с посетителями в клубах, – сказал Мэлс, сохраняя улыбку. – Им контрактом запрещено садиться за столики и знакомиться с посетителями.
– Ну Мэлс, не будь свиньей, – протянул Бальзамов. – Ты же видишь, человек издалека в Москву приехал, человек по цивилизованной жизни стосковался. А ты как-то не по-московски, негостеприимно к нему!
– Нельзя, у нас строгие правила, – все так же улыбаясь, ответил Мэлс. – В клубе артистки должны появляться только на сцене, это часть имиджа. Вы же мне не станете наливать полунефть-полубензин из вашей трубы, нарушая все технологии возгонки-перегонки, правда ведь? – тут Мэлс подмигнул нефтянику. – И что про мою артистку будут думать, если в первые же три дня раскрутки она пойдет по рукам?
– Так она у тебя целка, что ли? – хмыкнул Вайнштейн.
– А может, и целка, – склонив голову набок, ответил Мэлс.
– А то ты и не проверял? – с недоверием глядя на продюсера, спросил сибиряк.
– А у меня принцип, я со своими артистками не сплю, – с абсолютно серьезным видом солгал Мэлс.
– Ну, так если она еще по рукам не затасканная, так ей тем более высокая цена, – подначивая своего приятеля, толкнул Вайнштейна Бальзамов. – Вложись в девочку, что тебе стоит!
– Так значит, здесь в клубе знакомиться с мужчинами ей контрактом запрещено? – переспросил тюменский нефтяник. – А если мы все с девчонками сейчас на мою дачу переедем, тогда можно?
У нефтяника на Капельку, на Валю Макрушкину явно глаз замаслился.
Вот ведь чудо какое!
Еще позавчера, когда она была простой придорожной шлюшкой из города Маршанска, цена которой ну пятьсот рублей за час, да и то – от силы… Разве обратил бы на нее внимание этот богатый человек, один костюм на котором стоил, как квартира в Маршанске, где осталась больная мать Вали Макрушкиной…
А вот теперь – ее вожделеют.
Да еще как вожделеют!
Хотят к себе за стол пригласить, шампанским угостить…
Вот она волшебная сила искусства, та самая, про которую Райкин еще говорил.
И про которую не один, а целых тысяча фильмов – как из простушки-провинциалки можно в один миг сделать соблазнительную невесту, но только если приложить к ней волшебную палочку вкладываемых в ее карьеру денег.
Мэлс размышлял недолго.
Секунды две.
Он отозвал Бальзамова в мужскую комнату, где среди белого великолепия роскошных писсуаров спросил:
– Тебе этот нефтяной еврей для твоих дел нужен?
– Нужен, – тряся гениталиями и застегивая ширинку дорогих джинсов от Кардена, ответил Бальзамов.
– Тогда так договоримся, – сказал Мэлс. – Я ему даю обеих моих \"картонок\" до самого утра, пусть делает с ними все, что хочет. И ты можешь своему сибиряку сказать, что это твой ему подарок. Но за это ты возьмешь Вальку, которая светленькая, к себе на свое новое шоу… Договорились?
Так Валя Макрушина оказалась в реалити-шоу у Бальзамова.
2. Донжуанский список Бальзамова
Бальзамов открыл в компьютере потайной файл со своим донжуанским списком.
Надо было внести туда парочку дополнений, пока не забыл.
Сейчас список заканчивался позицией номер двести четырнадцать.
Последней в длинном перечне побед Дмитрия Бальзамова до сегодняшнего дня числилась Надя из Подольска. Она была обозначена здесь как \"Надя с длинными ногами в черных колготках и в коричневой мини-юбке\".
С самого начала, еще в девяносто третьем году, как только в кабинет ему поставили первый персональный компьютер и когда он только начал создавать и восстанавливать по памяти этот список, Бальзамов принялся обозначать свои победы не паспортными Ф. И. О., а яркими характерными зацепками, вызывавшими в памяти мгновенные ассоциации. Ему было легче вспомнить некую \"Таню с красной сумочкой\", нежели Татьяну Вадимовну Алексееву, запиши Бальзамов свою сорок шестую победу не по запавшему в память аксессуару, а по ее анкетным данным. Эту красную сумочку Дмитрий на всю жизнь запомнил, когда Танечка свои трусики и колготки тогда в машине аккуратно в этот свой ридикюль положила, не потеряв и грамма рассудка в самый-самый страстный момент их короткого знакомства.
Итак…
Надя была двести четырнадцатая, теперь предстояло впечатать еще двоих. Иринку – переводчицу с четвертого этажа и Иринку – помощницу Вадика Несвата.
Бальзамов давно заметил, что в амурных делах девушки шли как бы косяками. То Ольги, то Маринок сразу пять подряд, теперь Ирина с четвертого этажа, с которой переспал в прошлый понедельник, и Ирина из офиса Несвата, которую возил на дачу после банкета.
Первую Ирочку, обозначенную номером двести пятнадцать, записал: \"Ира в черном кружевном лифчике с бруликом\". Записал, подумал минуту, и добавил: \"Четвертый размер\".
Иру из офиса Несвата записал очень коротко. \"Ира – сигары\".
Теперь на всю оставшуюся жизнь эта двадцатилетняя референтка из офиса его друга запомнится ему только тем, что курила сигару. И еще проделывала в постели с этой сигарой некие эротические манипуляции.
Ира-сигара.
Теперь он ее никогда не забудет. Не то, что позицию номер тридцать шесть.
Эту тридцать шестую Дмитрий тщетно пытался вытащить из недр памяти уже второй год, и все никак. Пыжился, тужился – но не вспомнить.
Тоже, угораздило его записать: \"Наташа с задницей\"… Ну и что? Как теперь припомнить, что за Наташа, и что за задница такая выдающаяся?
Вот урод, вот недоумок! Тоже мне примету записал!
И что же это за Наташа такая была?!
Что за год-то был?
Вот Верку – тридцать пятую позицию – помнил. \"Верка в спортивном костюме – польский Адидас\"… Тогда, в девяносто восьмом, многие девчонки и на дискотеки, и даже в рестораны в спортивном ходили. Мода такая была. А все равно вот запомнил эту крашеную блондинку… Под костюмчиком спортивным она вся такая мягонькая, вся такая гладенькая была.
И тридцать седьмую – Милу из Всеволожска – тоже запомнил…
А вот между ними – эту Наташку с задницей злополучную – ну просто напрочь позабыл.
Бальзамов достал из кармана коробку с французскими монпансье, положил парочку кисленьких бон-бонов себе в рот, откинулся в кресле, покачался в нем, прикрыв глаза.
Девяносто восьмой год.
Как же! Помнит он и этот праздник во Всеволожске, и эту Милу – юную художественную руководительницу Молодежного культурного центра, что на Котовом поле.
Его тогда послали сюжет снять для вечерних новостей.
Вообще, Бальзамов часто вспоминал это Котово поле – район маленького городка в тридцати километрах от Петербурга, вспомнил, когда сообщили, что во Всеволожске построен автозавод, где теперь собирают автомобили \"форд\". И всякий раз, как он видел на дороге эти аккуратные \"фокус-покусы\", Дмитрий припоминал и красавицу Милу. Какая она тоже была миленькая и аккуратненькая.
\"А ей бы пошло ездить на \"хэчбэке\", – думал Бальзамов, провожая взглядом очередной всеволожский \"фордик\". – Где она теперь? Сколько лет прошло!\" Сюжет, который его послали снимать, был актуально-политическим.
Горбачев, перестройка, гласность, новое мышление…
Сколько всякой разной накипи и дряни скрывалось за этими лозунгами?
– Понимаешь, Димыч, комсомолу разрешили заниматься коммерцией, – напутствуя в командировку своего журналиста, говорила Мама-Люба. – Самой партии не с руки деньги зарабатывать, так она комсомол на рынок торговать послала.
Мама-Люба была очень умна. И как это случается с одинокими стареющими умными женщинами, особенно в их творческой телевизионной среде, была порою несносной злючкой, готовой употребить всю свою власть, чтобы стереть врага в порошок.
Особенно мужчину или удачно вышедшую замуж женщину. А власть у Мамы-Любы имелась.
Главный редактор общественно-политических программ – это не хухры-мухры!
Внешне, для чужих глаз, Мама -Люба относилась к Бальзамову как мать.
Покровительственно, словно по-тренерски, когда опытный мастер, выискав в толпе талант, опекает и готовит его к рекордам. Но в глубине дущи Бальзамов всегда чувствовал, что эта стареющая одинокая баба просто влюблена в него и протежирует ему, питая туманную надежду, что между ними что-то может произойти. А что могло произойти между двадцативосьмилетним кудрявым красавчиком – выпускником факультета журналистики и сорокалетней женщиной, которая хною закрашивала седину?
Приличия и сдержанность не позволяли ей прямо сказать, мол, Димыч, давай напьемся и проведем вместе ночь! Нет, Мама-Люба возилась с ним, посылала его на самые интересные сюжеты, чаще других давала ему эфир… И ни словом, ни намеком…
– Надо не просто снять сюжет, как во Всеволожске комсомольский центр открывают, – говорила умная Мама-Люба. – Эти чинуши из райкома умеют пыль в глаза пустить, они мастера потемкинские деревни строить. Тебе надо нарыть там правду-матку, на чем деньги делаются, куда эти деньги расходуются, понимаешь?
Мама-Люба знала про жизнь более чем достаточно, чтобы быть циничной. Она была замужем за генералом из военной разведки. Он погиб в Афгане в восемьдесят втором году. Поговаривали, что сослуживцы мужа и помогли Маме-Любе сделать карьеру на телевидении. Так или иначе, но Мама-Люба была такой умной, что зрила в корень любой проблемы, как умеют глядеть далеко не все умные мужики.
– Там тебе будут показывать парадный вход, – говорила Мама-Люба Бальзамову, – а ты постарайся заглянуть с заднего, с черного хода, откуда помои выносят.
Наверняка в этом молодежном центре понаоткрывали видеосалонов, где крутят ночами эротику и сшибают деньги с молодежи, а в отчетах и реляциях поют аллилуйю перестройке, мол в культурном центре пальмой расцветают творчество и науки.
На всю редакцию была у них тогда всего одна камера \"бетакам\". И ее всегда давали Димычу. Остальные журналисты выезжали на сюжеты со старинной \"пэтээской\", состоявшей из целой колонны автотехники. В первом автобусе – передвижная аппаратная со своим оператором и режиссером, тут же и журналисты, операторы, осветители. Во втором – камеры, софиты, кабеля. А третья машина-монстр вообще была передвижной электростанцией, способной напитать электричеством половину такого городка, как Всеволожск… И потом из такой вот \"пэтээски\" вытаскивали, раскручивали бухты кабелей, которые профи цинично называли \"кишками\", вынимали камеры на штативах, выставляли свет… Бригада в трех машинах со всеми рабочими, осветителями, электриками представляла собой многочисленную трудноуправляемую банду. На одну подготовку съемок до полутора часов уходило. Морока. А с \"бетакамом\" бригада Димыча умещалась в одну редакционную \"Волгу\". Тележурналист Дима Бальзамов, оператор Володя Страхов и шофер Миша Херсонский. Такая, вооруженная наплечным \"бетакамом\" команда могла любую клубничку заснять. И многие коллеги Бальзамова жутко завидовали его возможностям. Вот какой эксклюзив предоставила ему Мама-Люба. А он ее так и не отблагодарил…
***
Во Всеволожске они сперва заявились в горком партии.
Так уж тогда было принято.
В отдел агитации и пропаганды – прямо к третьему секретарю товарищу Хвастову.
Бальзамов с самого ещё журфака усвоил, что их, журналистов, все всегда боялись.
И партейцы особенно. Это знание рано стало его развращать, и ему нравилось быть более уважаемым, чем он того заслуживал по своим летам. Нравилось, когда к нему – вчерашнему студенту – выбегал из-за стола пятидесятилетний хозяин города, на ходу застегивая пиджак и изображая при этом крайнюю степень радушия, будто встретил самого дорогого и близкого друга.
– Хвастов.
– Бальзамов.
Партейцы всегда были мастерами ненатуральных улыбок и лживых рукопожатий.
Но и Бальзамов в этом уже начал тогда преуспевать.
– Очень приятно познакомиться!
– Взаимно!
В кабинете просидели недолго.
Хвастов вызвал своего помощника, которым оказался некто Красовский, человек с одутловатым лицом провинциального холуя, страдающего всем набором банальных людских пороков.
– Товарищ Красовский вам все покажет.
Бальзамов хмыкнул, подумав про себя, что за три рубля этот Красовский и письку свою покажет, не покривится.
Сели в редакционную \"Волгу\", причем на правах местного Ивана Сусанина впереди рядом с шофером уселся одутловатый холуй Красовский.
– Здесь недалеко, городок у нас маленький, пешком за полчаса весь пройти можно.
И правда.
Три минуты истязаний по всеволожским рытвинам, и вот они приехали.
Там он и увидал Милу.
***
Мила была милая.
Она встречала их на крыльце МКЦ…
Какая поэзия, однако, прям-таки Евтушенко!
Бальзамов сразу сердечно настроился к Миле, хотя бы в благодарность за то, что она не стала скрывать красоту своих ножек под дежурными джинсами.
Оператор Володя Страхов был ей тоже благодарен.
Хоть и не сказал об этом, но его крупные планы Милиных ножек выдали потом эту благодарность на монтаже в аппаратной.
Итак, Мила была милая, и она встречала телевизионную бригаду на крыльце своего Молодежного Культурного Центра.
Страхов сразу вскинул на плечо свой \"бетакам\", а Дима Бальзамов, увлеченный стройными формами, еще более подчеркиваемыми липнущим от всеволожского ветерка трепетным шелком, немного замешкался, как бы размышляя, то ли просто пожать протянутую руку, то ли склониться к ней и поцеловать…
Но под тяжелым взглядом одутловатого холуя, Дима вздрогнул и ограничился дежурным рукопожатием.
– Это наша комсомольская богиня, – играя роль представителя реальных хозяев праздника, представил Красовский. – Мила Самарина – художественный руководитель и так сказать, арт-директор нашего молодежного центра.
Мила грациозно повернулась на каблуках и, проскальзывая в стеклянные двери, оглянулась, подарив Бальзамову ласковый, завлекающий взгляд.
Внутри уже гремела настраиваемая дискотека.
С оператором Диме повезло.
Умная Мама-Люба и не стала бы посылать на самые главные сюжеты слабую бригаду, где сам Дима-то еще ничем себя не проявил, кроме разве что красивой кудрявой головы да смазливой мордашки. А оператор Стахов был спецом своего дела. Ему не надо было говорить: \"Володя, сними это, Володя, возьми в кадр это, Володя сделай план, Володя сделай панораму\"…
Володя туго знал свое дело, и Бальзамову оставалось только совать в кадр свою кудрявую головенку и говорить при этом какой-нибудь текст, который всегда заканчивался одними и теми же словами: \"С места событий для вас Дмитрий Бальзамов и Владимир Стахов, Второй телеканал\"…
Покуда Стахов делал свое дело, беря крупным планом всякие модные приметы времени вроде диск-жокеев за пультом да красивых девчонок на стеклянном, подсвечиваемом лампочками полу, Дима хвостиком ходил вслед за Милой, не сводя глаз с ее восхитительной фигуры. Потом в аппаратной Стахов нарежет из снятого видеоряд на пять минут, а сопроводительный текст они сочинят вместе с Димой, и Дима его начитает, кроме двух-трех кадров, где кудрявая голова Бальзамова будет на фоне МКЦ. Это будут первый и последний кадры сюжета, где в первом кудрявая голова скажет вступление: \"Мы приехали в город Всеволожск на открытие Молодежного Культурного Центра на Котовом поле…\", а в последнем закончит: \"С места событий для вас Дмитрий Бальзамов и Владимир Стахов, Второй канал\".
Так что, покуда Дима клеил Милу, работал один Володя Стахов.
Вот он заинтересовался плакатами на стене.
Выстроенные вроде раскадровки некоего комикса, эти плакаты как бы освещали некий моральный кодекс посетителя МКЦ…
Главным персонажем этого комикса, его Суперменом, его Бэтмэном и Человеком-Пауком в одном флаконе был некий человек с серьезным лицом, какие бывают на назидательных политических плакатах, где рабочий говорит \"Нет!\" израильской и американской военщине. Человек был одет в черный строгий костюм, в каких обычно кладут в гроб, но с большим значком на груди, на котором отчетливо просматривались буквы аббревиатуры МКЦ… На первом плакате этот черный человек с лицом, ассоциирующимся с банальной истиной \"не хватайся за оголенный провод\", решительным жестом преграждал дорогу модно разодетой группе молодых людей в колоритных шмотках вроде байкерских курток с цепями и с крашеными оранжевым ирокезами на бритых головах. Супермен в немом жесте как бы говорил: \"Таким как вы, нет места в нашем МКЦ!\" На другом плакате ровно таким же жестом, Супермэн преграждал дорогу группе людей с бутылками в руках. В бутылках была нарисована какая-то зеленоватая жидкость и для верности написано – \"водка\"…
– Гляди, на Красовского похож, – Стахов шепнул в ухо Бальзамову и подмигнул.
Дима поглядел на плакаты и подумал, что Супермен от МКЦ и правда напоминает инструктора из отдела агитации и пропаганды.
\"Ладно, пусть снимает. Вернемся на Чапыгина – вырежем, если что\", – подумал Дима.
А покуда его интересовала только Милочка.
Вообще, клеить девчонок, пользуясь своим статусом тележурналиста, было не спортивно.
Слишком легко и просто. Как если бы чемпион по боксу Тайсон пришел к пивному ларьку и принялся бить еле держащихся на ногах похмельных алкашей. Нетрудные это победы.
А оттого и ценность таких побед была нулевая.
Сегодня одна девчонка, завтра вторая, послезавтра третья…
Но всякий раз, когда Бальзамов пускался во все тяжкие обольстительства, ему искренне казалось, что уж эта наконец станет той самой, единственной…
– А откуда здесь у вас помои выносят, – памятуя наказ Мамы Любы, спросил Бальзамов.
– Не поняла? – встрепенулась милая Мила.
Иногда Бальзамова охватывало беспокойство.
В свои двадцать восемь он не был дураком и прекрасно понимал, что на телевидение его взяли только за красивую мордашку. Как старые жирные коты-кинорежиссеры берут на роль длинноногих волооких провинциалок, чтобы помять-потискать их потом в своих лапах… С девчонками все было до обыденного понятно и просто. И все на телестудии давно смирились с тем явлением, что стареющие коты, пользуясь положением, потрафляют своим низменным инстинктам. Господи, да это сплошь и рядом! Девяносто процентов дикторш и актрис по молодости прошли через режиссерские лапы. А иначе разве пробьешься? Если только ты не дочка министра или иной большой шишки… Так что, к девицам-красавицам, чья профессиональная карьера на телевидении начиналась нежной дружбой с кем-нибудь из больших теле-боссов, относились более чем терпимо. А вот к мальчикам, которых брали на работу стареющие дамы, отношение было презрительное.
Бальзамов был не дурак, и понимал, что взяла его сюда Мама-Люба не за его телевизионные таланты – откуда бы им взяться у едва вылупившегося из стен журфака желторотого малыша? А взяла по какой-то своей минутной слабости.
Понравился он ей – сорокалетней, теряющей остатки привлекательности бабе, которую по утрам уже охватывает страх, когда она подходит к зеркалу нечесаная и не умытая…
Но Мама-Люба была женщиной интеллигентной. Она не могла так вот прямо сказать: \"Я тебя беру в престижную редакцию и выпускаю тебя в эфир, а ты… А ты за это спи со мной…\" Не могла так сказать Мама-Люба. Но она могла порою с такою тоскою посмотреть на Бальзамова, что по его спине не то что мурашки, а тигры с когтями пробегали.
И поэтому порою его охватывало беспокойство.
Беспокойство, что рано или поздно Мама-Люба разочаруется в нем, устав ждать, когда же он, неблагодарный свин-поросенок, догадается отблагодарить свою маму?
Нет, не догадался за полтора года совместной работы. Так отчего не прогнать его от себя? Не прогнать его со студии? Вон сколько желающих на его место! Очередь от улицы Чапыгина по вдоль всего Каменноостровского до самой Невы выстроилась.
Тем более что подруги Мамы-Любы – и Ирочка большая, и Ирочка маленькая – дуэтом напевали ей в уши, что неблагодарный Бальзамчик налево и направо крутит романы со всеми смазливыми девицами, попадающимися в объектив его \"бетакама\".
– Выгонит она меня, – думал порою Бальзамов.
Особенно эти мысли мучили его, когда с сильного похмелья плелся он пешком от метро Петроградская, опаздывая на летучку…
И приходил он на совещание с получасовым опозданием.
А мама-Люба только вздыхала, окинув своего любимчика печальным взглядом.
***
– Так откуда у вас здесь помои выносят? – еще раз переспросил Бальзамов.
– Что, какие помои? – переспросила милая Мила.
– Да был такой анекдот про нас, про нашу работу, – улыбнулся Дима, и в улыбке его доминировало снисходительное высокомерие.
Был такой анекдот.
В маленьком городке, вроде вашего, вызывает первый секретарь горкома председателя исполкома: \"Давай, срочно засыпай лужу на площади перед памятником Ленину. К нам иностранные корреспонденты из BBC едут, а у нас на главной площади лужа размером с футбольное поле, и в ней трактор по самую трубу завяз… Давай, засыпай срочно. На весь мир нас эти BBC ославят\". А предисполкома спокойно машет рукой и отвечает: \"А нехай клевещут!\" Милая Мила вежливо улыбнулась.
– Так что, мне вам нашу лужу показать? – спросила она, исподлобья поглядев на Бальзамова.
– Ага, ту самую лужу и тот задний выход, откуда вы помои выносите.
– Это вы со всеми такие нахальные? – спросила Милая Мила и недовольно тряхнула своей восхитительной головкой.
Его роман с милой Милой и сломал то неустойчивое равновесие их отношений с мамой-Любой, которое Бальзамов порою ошибочно воспринимал как стабильное.
Маленькая Ирочка в буфете шепнула ему – Бальзамов, тебя уволят.
Он сперва не поверил…
Но на очередной летучке, из тех, которые проводились в редакции каждый вторник, Мама-Люба вдруг обрушилась на последние работы бригады Бальзамова с такой злобной критикой, какую не позволяла себе даже в отношении самых заклятых своих творческих и идейных врагов.
– Дмитрий Олегович, я начинаю подозревать вас в профессиональной беспомощности и непригодности, – в полной тишине зала подытожила Мама-Люба.
Это было очень плохо.
Обычно Мама-Люба обращалась ко всем коллегам по имени. Ира, Ирочка, Дима, Димочка… Когда была недовольна, переходила на фамилии. Иванова, ты опять опоздала, Бальзамов, ты опять запорол материал на монтаже…
Но когда Мама-Люба обращалась к коллеге на вы и при этом по имени-отчеству, сие предвещало конец отношений…
– Дмитрий Олегович, я хочу, чтобы мы с вами завтра зашли к главному редактору, вы и я. Будьте на рабочем месте завтра с десяти до одиннадцати, прошу вас… – В ее голосе было столько яда, столько горькой иронии… – - Я понимаю вашу творческую занятость, у вас столько поклонниц ваших непревзойденных талантов самца, что там очередь с утра выстраивается, но вы напрягитесь, постарайтесь завтра не опоздать…
Это был конец.
И это понимал не только он, но и все коллеги, собравшиеся на редакционную летучку.
На него уже смотрели, как на мертвеца. Как на тело, выставленное в красном кумаче публично раскрытого гроба для прощания с товарищами по партии…
– Покуда ты с девками несерьезно путался, она тебе все прощала, – шепнул ему Стахов, когда они вышли в буфет махнуть по полташечке того загадочного напитка, который буфетчица Ася упорно выдавала за коньяк. – А вот как у тебя серьезно с этой Милкой закрутилось, тут наша Мама-Люба на тебя и наехала.