Личности, не являющиеся людьми, заливались тоненьким бешеным лаем, словно собак им рвало.
Чужаки!
Собаки делали то, что веками делали для людей. Лаяли на чужих. На врагов.
«Всем оставаться на местах», – донесся искаженный микрофоном голос.
Я вынула и отдала Белле пустую флешку. Пальцы с зелеными ногтями цапнули ее.
– Где гарантии, что нет копии? – прошипела Белла.
– Никаких, – сказала я.
– Это мерзко!
– Мерзко, – согласилась я на бегу.
Вылетели в коридор. Белла спотыкалась и валилась, хватаясь за стены.
– Здесь есть запасной выход! – крикнула она.
– Да снимите свои копыта!
Она запрыгала на одной ноге, сбивая туфли.
– Туда!
Я рванула в другую сторону.
– Запасной вон там! – И Белла, забыв обо мне, босиком помчалась в нужную сторону.
Что глупо. Потому что, если это полицейская облава, то она организована по всем правилам, с учетом плана здания и засадой на всех выходах, включая запасной. А это, конечно, была облава. Лай полицейского микрофона ни с чем не спутаешь.
Думаю, там Беллу и приняли в объятия закона. Пусть разбираются. Главное, есть за что. За нарушение инфекционной безопасности.
А я оказалась в служебной части кафе. Не в сиреневой, а в серо-бело-хромированной. На этой кухне готовили еду животным. Отлично. Я быстро нашла служебный туалет. Пора избавиться от телефона, бросить его в унитаз. Отключение не поможет – все равно отследят. Перед тем как навсегда расстаться с телефоном, взглянула на экран. Увидела так и не открытый файл. От Лены. А, черт. Это важно? Повинуясь какому-то тупому чувству, кликнула, открыла.
Снаружи лаяли собаки, раздавались крики, топот. А я привалилась к раковине и смотрела видео на экране. Я узнала эту квартиру…
Томми стоял спиной – камера наблюдения располагалась сзади. Да, это его чуть сутулые плечи, черные кудри, тонкое изящество силуэта. Прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки стояла Туяра и смотрела на Томми горящими глазами. Прямая, как струна. Я легко прочла то, что читалось в этих темных глазах. Звук я не включила, все было понятно без звука. Туяра стянула через голову худи вместе с майкой. Томми дернул головой. Туяра что-то сказала, лицо светилось одержимым упорством. Сейчас она была очень похожа на Айну, только куда красивее. Темные соски смотрели прямо на Томми. Распустила волосы, тряхнула ими. Стала похожа на какую-то языческую богиню. Взялась за молнию джинсов, потянула ее вниз…
Меня затошнило. Я успела наклониться над унитазом, желудок скрутило, но блевать было нечем – я со вчерашнего вечера ничего не ела. Во рту стоял вкус желчи.
Набрала номер Томми, он подошел, тут же закричал:
– Ада, это ты? Где ты?
– Чтоб ты сдох! – а по краю сознания прошло воспоминание: того же самого желала ему и Туяра – на том листке, найденном мною в школе. Теперь мы с ней были едины в своих желаниях…
– Ада, что ты несешь! Что случилось? Ты можешь объяснить нормально?
– Ты все врал! Сукин ты сын! Ты ее трахал! Подростка! Свою сводную сестру! Я видела, видела!.. А мать свою ты тоже трахал? Кого еще?
На том конце провода повисло молчание. Я взглянула на экран. Туяра все еще медленно раздевалась перед Томми. Мне уже не хотелось, чтобы он умер. Мне хотелось умереть самой.
– Я тебя ненавижу. Ненавижу, – прошипела я. – Я сдам тебя полиции, я им все расскажу. Ты покойник.
– Ада! Ада! Подожди, послушай меня! – крикнул Томми в трубку, но я со всей силы ударила телефон об раковину, бросила его в унитазную дыру и нажала на слив.
Рокот унитаза смешался с приближающимся шумом из-за двери. Я старалась не паниковать. Встала ногами на сиденье. Запор окна был заварен. Выбила стекло локтем. Высадила острые осколки (в глазах потемнело, когда я перевалилась через раму) и упала боком на асфальт среди мусорных баков непривычных цветов: красный для органики, а зеленый для стекла. Два других были как везде: синий для бумаги, черный для металла. Окрестные здания показывали мне свои задние стены.
Я перекатилась, вскочила. Побежала прочь, держась за бок, мимо мусорных баков и глухих слепых стен. А казалось, что бегу на месте.
Томми все-таки сломал иголку с моей смертью на острие.
Домой я ковыляла пешком. Не было телефона, чтобы взять велосипед или сесть на трамвай. Плечо и колено саднило от ушибов. И нога болела ужасно – подвернула, что ли, когда прыгала? Прохожие провожали меня сочувствующими взглядами, оборачивались. Каждая вторая останавливалась: «У вас все в порядке?», «Вам помочь?», «Вас подвезти?», «„Скорую“ не надо вызвать?», «Позвонить в полицию?». Черт, это все оттого, что я хромаю, надо постараться идти ровно, несмотря на боль. И свернуть вон в тот боковой переулок, там поменьше людей, а значит, поменьше сочувственно-любопытных взглядов. До чего ж больно ступать на левую ногу! Томми вот тоже хромает – и тоже оттого, что выпал из окна… Томми! Ненавижу, ненавижу его! Хотела бы я взглянуть в его лицо, когда Туяра стянула с себя все и уставила на него торчащие соски. Наверняка пожирал ее похотливым взглядом. Чтоб он сдох!
Я даже не очень понимала, куда плетусь и зачем. Можно было сразу упасть в объятия полицейских, сдаться, все им рассказать. И про календарь, и про то, что Томми – сын Греты, и про совращение несовершеннолетней ученицы. И пусть его упекут навсегда в изолятор. Пусть применят к нему финальную чистку. С особой жестокостью. Она в его случае будет абсолютно оправданной. Так ему и надо.
Томми заслужил самое страшное наказание, а вот Ника – нет. И ее мальчик – нет.
Боже мой, ради кого я чуть себя не угробила! А ведь Нике и ее ребенку я нужна по-настоящему.
Мне надо вернуться к ним, вернуться домой, успокоить и поддержать Нику. Ради этого я продолжаю идти, несмотря ни на что, превозмогая боль, головокружение, тошноту.
Я наконец доковыляла до дома.
И увидела полосатую черно-желтую полицейскую ленту поперек двери.
Сама дверь была приоткрыта.
Мне показалось, я в один миг покрылась инеем. Меня начала бить дрожь.
Воровато глянула по сторонам: вдруг меня кто-нибудь видит. Будем надеяться, что нет. Поднырнула под полицейскую ленту.
Мне было страшно от того, что я могла найти внутри. Но все же я была уверена, что должна это узнать, увидеть сама.
Ввалилась в квартиру, озираясь по сторонам. Вещи не перевернуты. Нигде не видно следов порошка для снятия отпечатков пальцев. Так, уже неплохо. В пустой тишине мне стало так жутко, что я позвала:
– Ника!
Ответа, конечно же, не было. Прошла в кухню. Никого. Порядок. Ни следов крови, ни следов борьбы, ни стикеров, которыми полиция отмечает найденные улики.
– Ника?
Двинулась в спальню. Шторы опущены. Руки и ноги едва белеют в темноте.
– Ника!
Ника в каком-то незнакомом мне элегантном костюме с юбкой до колена сидела в кресле. Откуда у нее такой костюм? Явно дорогого кроя. У Ники на такой денег нет… Может, Вера подарила?
– Господи… Ника… Все в порядке? Прости, я не могла позвонить, потому что…
Я включила свет, и слова застряли у меня в горле. Это была не Ника. В кресле, одетый в женскую серую двойку, расположился Томми.
– Ада, – заговорил Томми, вставая.
– Не подходи ко мне! – взвизгнула я. – Не подходи. Я сейчас позвоню в полицию. Ненавижу тебя.
– Что ты… что с тобой? – Он все-таки подошел и крепко схватил меня за плечи.
Я попыталась вырваться, но силы меня оставили. Стояла и смотрела на него с ненавистью, но чувствовала, что ненависть понемногу испаряется. Пришло облегчение – он здесь, рядом со мной. Он пришел ко мне. И сейчас все объяснит. Тут до меня дошло. Он рисковал жизнью, чтобы сюда прийти.
– Как? Как ты добрался сюда без защитного костюма? Ты что, шел по улице – прямо вот так? Это же опасно, ты ведь… ты ведь заразишься… ты ведь можешь умереть…
Томми притянул меня к себе, крепко обнял.
– Теперь ты мне веришь, Ада? – спросил он. – Если ты меня не любишь и мне не веришь, зачем мне жить?
– Но эта пленка… С вашей домашней камеры наблюдения. Я видела, Томми… я видела эту пленку… Ты и Туяра…
– Между нами ничего не было. Она хотела, да. В последнее время была этим просто одержима. Вообразила, что любит меня и что я должен быть у нее первым. Даже камеры ее не останавливали. Устраивала маме дикие сцены, ревновала ее ко мне. Но я к Туяре пальцем не притронулся. Пытался ее образумить. То, что ты видела… Разве ты не слышала, что я ей сказал?
Я помотала головой. Звук я не включала. Мне и без звука все было ясно.
– «Прекрати, остановись, оденься». Туяра специально делала это перед камерой, хотела спровоцировать скандал. Чтобы меня перевели в другую семью или жестоко наказали. В тот день я рассказал обо всем маме, она с Туярой пыталась объясниться, кончилось скандалом. Мама обещала найти решение, поговорить с Айной. А наутро мама была мертва.
– Айна… – отстранилась я. – Везде Айна.
– Айна – друг.
– Айна?
– Ты мне веришь, Ада?
У меня потекли слезы. Господи, какое это счастье – снова его видеть, знать, что он – мой, что я опять все напридумывала, вообразила бог знает что… Как я могла в нем сомневаться?
– Это важно: скажи, ты мне веришь?
Я молчала, но мои губы приблизились к его лицу, беззвучно шепнули «да». Томми жадно ответил на поцелуй. Как можно не верить этим губам? Они не могут врать. Я обняла его, дрожащими пальцами погладила женский твидовый облегающий пиджак, надетый прямо на голое тело.
– Мальчик… Мой мальчик.
Мне показалось или он на секунду замер? И на лице отразилось нечто непонятное, похожее на легкую брезгливость?
– Что-то не так?
Он посмотрел мне в глаза:
– Моя девочка.
Он ведь не смеется надо мной? Почему я не умею читать его глаза? Смотрю в них и ничего не понимаю, просто тону. И тут он проговорил чуть слышно:
– Я люблю тебя, Ада.
Мне кажется, я никогда в жизни не была счастливей.
13.55
Я очнулась у Томми на плече. Он не спал, глядел в потолок, о чем-то размышлял. Сколько я спала? Пять минут? Десять? Я любовалась профилем Томми, смотрела, как дрожат длинные ресницы. Зачем мужчине – да еще и учителю – такие красивые ресницы? Ладно бы конкубину. Вот бы существовал мир, где я каждый день просыпаюсь в объятиях Томми. Пусть это будет нелепый бабушкин мир, но в нем мы будем вместе.
Мне вспомнился кадетский корпус, уроки по истории правоохранительных органов – эту пару всегда ставили утренней, понимая, что народ еще дремлет: предмет-то, что и говорить, не больно важный. В бабушкины времена полиции была свойственна географическая неравномерность квалификации. Например, в Нью-Йорке или Лондоне полиция была на вершине списка, а внизу болталась Исландия. Потому что там почти никогда никто никого не убивал. Полиция Исландии поднаторела в основном в том, чтобы переводить через дорогу уток с утятами. Случись большое серьезное преступление, полиция Исландии просто не справлялась, приходилось выписывать следователей из Дании. Я лежала рядом с Томми и печально думала, что я сейчас – та самая Исландия. Я стояла в этой всей истории, как в болоте по пояс, суетилась, тыкалась и ничегошеньки не могла толком ни понять, ни сделать. Вот только некого было просить о помощи.
Я погладила его узкие колени под юбкой. Томми прижался ко мне всем телом.
– Откуда у тебя этот костюм?
– Айна выбрала. Она помогла мне сбежать.
Я отстранилась:
– Сбежать?
– Айна лучше, чем ты думаешь. – Томми нахмурился: – Понять бы еще, почему полиция забрала Айну и Туяру!
Я резко села в постели:
– Их забрала полиция? Из-за Греты?!
– Айна сказала, она ни при чем. И я ей верю.
– А я – нет. – Я соскользнула с кровати.
– Зато Айна верила тебе.
Я хмыкнула:
– Точно. Настолько, что из-за нее меня выкинули со службы.
– И оберег не помог, – грустно заметил Томми. – Бедная Айна. Такая сильная – и такая наивная.
– Какой оберег?
– Ты что, его до сих пор не нашла?
Я силилась понять, но мне это не удавалось.
– Ее старинный шаманский амулет. Заячья лапа.
– Томми, так лапу мне подложила Айна?!
Томми вздрогнул от неожиданности, посмотрел удивленно:
– Ну да. На удачу.
Как же все запуталось! Я почувствовала себя страшно усталой. И мой телефон геройски погиб… Я встала, подошла к столу, подняла крышку лэптопа – странно, что его не забрали. Ввела Никин пароль. На экране открыто приложение Vogue – любимый журнал Ники, на который она много лет подписана – и на бумажную ежегодную версию, и на кастомизированную, цифровую. Открытое приложение демонстрирует одежду для беременных, героиня каждой съемки – сама Ника, подписчицы получают версию, где они сами и выступают в роли супермоделей. Надо же, как быстро среагировали – Нике только в среду сделали подсадку, а они уже ловко примерили беременность на Никину жизнь. Вот Ника на пробежке – животик, наверное, месяцев на пять. Красивый серый спортивный костюм, свободный, ничего нигде не сдавливающий. Вот синее нарядное платье, расширенное в талии. А вот мы с ней вместе – держимся за руки, идем по нашей улице, Ника одета в яркий комбинезон, похожий на тот, в котором я ее впервые увидела. Наши с Никой цифровые аватары выглядят очень счастливыми, улыбаются. Жизнь, которой уже никогда не будет.
Я вошла в фейслук – Ники там не было уже примерно восемь часов. Я ощутила тревогу. Никины друзья обычно знают о ней все: что она съела, что увидела. И вдруг – ничего…
Я обернулась к Томми:
– Томми… сколько ты меня здесь ждал?
– Всего минут десять. Дверь была не заперта, в доме никого не было.
– И ленты не испугался? – Что-то в его рассказе показалось мне странным.
– Наоборот. Я подумал, что буду тут в безопасности. Раз полиция уже натянула ленту. Кто сюда войдет?
– А если бы я не пришла?
Я огляделась вокруг. На журнальном столике – недопитая чашка с цикорием. Никина любимая, желтая, с фиолетовым ободком, она сама ее сделала. При виде этой чашки меня охватил холод. Ника не оставила бы ее на столе. Если бы ушла из дома сама.
И все свербело: а ведь Томми так и не ответил. Что он собирался делать, если бы я не пришла?
Страх за Нику гнал меня вперед.
– Томми, дашь мне свой телефон?
Он встал, послушно одернул на себе твидовую юбку. Проверил карманы, протянул телефон.
– Но если вставишь симку, нас засекут.
– Томми, быстро одевайся.
Он засуетился:
– Ты думаешь, Нику забрали?
– Думаю, да. Как Айну. Как Туяру.
– Почему? Они ведь даже не знакомы.
– Они знакомы с нами. Нам надо быстро отсюда уходить, пока не пришли и за нами.
– Куда же теперь нам идти?
– Сейчас соображу, подожди.
– Похоже, некуда. – Томми смотрел на свои колени, обтянутые подолом.
И я тоже смотрела. Есть в мужчине, одетом в юбку, что-то воинственное и уязвимое одновременно. Наверно, поэтому платье в мужском гардеробе так и не прижилось – мужчины не любят выглядеть уязвимыми. А жаль, это ведь так красиво.
В кармане у меня завибрировал телефон. Я вздрогнула, как будто по ноге пробежало насекомое.
Телефон Паука, конечно же. Он дрожал в моей руке, точно ему передалась трясучка звонившего. Ого, восемь новых сообщений, мимоходом отметила я. Какая страсть.
– Возможно, выход есть, – сказала я Томми.
– Какой? – Он поднял удивленное лицо.
Я перевела на экране стрелку и сказала Пауку:
– Если хочешь получить обратно свой телефон, спрячь нас.
Глава шестая: Суббота
09.00
– Тужься, тужься! – кричали женщины в белых халатах. – Дыши, дыши!
Тужься, дыши! Им хорошо говорить. Меня как будто танк переезжает – нет сил ни тужиться, ни дышать. Ничего нет, кроме невыносимой боли, кинжалом разрезающей тело.
– Папаша, что стоишь, как пень! Держи ее за руку, говори с ней!
Папаша? Чей папаша? Мама меня зачала, как и все современные женщины, в пробирке. Я никогда не видела своего отца. Даже не думала о нем. Так это же Томми, мой Томми. С лицом белее своего медицинского халата. С волосами, собранными в смешной хвостик. Как ему идет такая прическа… Я хочу спросить, почему медсестры называют его папашей, но не могу, только хватаю ртом воздух, как рыба. Впиваюсь Томми в руку так сильно, что его лицо искажает гримаса боли. Но мне-то больнее, мне можно… Я опускаю глаза вниз и вижу огромный живот, накрытый белый простыней. Делаю последнее усилие, чувствую пустоту и облегчение. А потом раздается крик, младенческий крик.
– Мальчик, – говорит одна из медсестер.
Томми кладет ребенка мне на грудь. Ника стоит в углу, плачет и улыбается. Держит за руку мальчика лет трех. Это же наш с ней мальчик! А вот – Лео и Руди. И Вера с Машей тоже здесь – с огромным букетом цветов.
Томми склоняется к подушке, целует меня в губы, и чувство счастья сменяется таким же острым чувством тревоги. Я – в другом мире. Джинсы у меня спущены до колен, свитер задран до шеи, зубы стучат от холода.
– Ада, ты в порядке? Ты что, уснула? Прямо во время?… Мне остановиться?
– Прости, прости, я просто очень устала. Не знаю, что со мной. Я здесь, с тобой, – забормотала я, прижимая Томми к себе. – Не останавливайся.
Томми закрыл глаза. Он двигался молча, лицо его было непроницаемо. Мы с ним занимались любовью на грязном матрасе в подвале бывшего дома Московского купеческого общества на Солянке, и я чувствовала, что сама наша любовь делается какой-то жалкой. Не то что грязной, нет, как может быть грязной – любовь? Но какой-то…
– Перестань, – попросила я. – Прости. – Уперла руки ему в грудь.
Он тут же отпрянул:
– Что-то не так? Я что-то сделал не так?
Я покачала головой. Села, ощутив, как голая задница касается замызганной ткани. Меня передернуло от омерзения. Я быстро встала, натянула джинсы в один прием с трусами. И отошла в сторону.
– Тебе не противно? – спросила с брезгливостью.
Томми так и лежал на этом паршивом матрасе, подперев голову рукой. Выглядел органично, будто фавн на траве. Он, конечно, расслышал раздражение в моем голосе. Но не ответил. Молча встал, подошел.
– Какое отвратительное место! – бросила я.
Мне казалось, что все, к чему я здесь прикасаюсь, оставляет на пальцах липкий след. Жирный, пыльный.
– Нам же тут не жить, – возразил Томми.
Вот именно. Вот что пробирало меня до костей ужасом омерзения: неужели теперь моя жизнь – все вот это? Эти облупленные сыроватые стены без окон… Не дизайнерски облупленные, как в модном баре «Гоп-стоп», стилизованном под времена Гражданской войны начала XX века. А реально старые. Этот потолок в желтой коросте. Этот облезлый пол. Покосившиеся ящики-шкафы на стенах, стул-инвалид. И запах: запах подвала, старого дерева, старой штукатурки. И этот матрас. Я старалась не глядеть в сторону матраса, точно он был чудовищем, которое сожрало мою жизнь и вот-вот сожрет меня саму. Если только я не успею смыться.
– Я хочу есть, – сказала я, чтобы не наговорить Томми чего-нибудь, о чем потом пожалею.
– Сейчас посмотрим. – Он принялся раскрывать дверцы кривых рассохшихся подвесных шкафов. Вероятно, тоже для того, чтобы отвлечься и не сказать или не сделать того, о чем потом пожалеет. – Вдруг тут есть что-то съедобное?
При мысли, что здесь найдется «съедобное» и это «съедобное» придется сунуть в рот, к горлу подкатил комок тошноты.
– Ничего, – сказала я. – Забудь. Я просто попью воды.
Раковина здесь тоже была. В углу комнаты. Вся в черной парше отколовшейся эмали. И грязноватый кран. Я повернула. Потекла рыжая вода.
Я заплакала.
– Ада. Ада, – обнял меня Томми сзади. – Это же не навсегда!
Я не понимала, что сильнее выбивало меня из колеи. Страх, что эта грязь и мерзость – навсегда. Или страх, что все это – не навсегда. И Томми тоже – не навсегда.
– Это просто нора. – Томми положил подбородок мне на плечо. Протянул руку, выкрутил кран. – Пусть прольется, потом пойдет чистая.
Я кивнула. Хотя едва ли верила во что-то чистое…
Сюда нас вчера отправил Паук. Сначала мы решили, что он посылает нас в ловушку: здесь располагался хорошо известный научно-исследовательский институт по искусственной репродукции. В народе этот старинный дом называли «искусственной маткой». Но Паук объяснил, что в доме есть двухсотлетние двухуровневые подвалы. Ими давно никто не пользуется, кроме Паука и ему подобных. Подвалы замуровали, но в них можно попасть через канализацию, нужно только знать, в какой люк спускаться и в какой выемке под люком спрятаны ключи. Никому не приходит в голову искать кого-нибудь в этих подвалах, под самым носом у лояльного государственного учреждения. А меж тем никакие сигналы сюда не проходят, построено на славу. Вчера я была настолько измучена, что без слов доверилась Томми, которого почему-то совсем не удивила безумная идея спрятаться в искусственной матке, пробравшись через канализационный люк. Моей энергии хватило лишь на то, чтобы переодеть Томми в голубое Никино платье – Гретин костюм слишком бросался в глаза своим элегантным кроем, да и бегать в узкой юбке неудобно. Платье ему очень шло, куда больше, чем Нике. Я почувствовала слабый укол совести: это лучшее Никино платье, а Томми уже надорвал его в плечах, и мы его явно испортим окончательно. Последний раз я видела Нику в этом платье в понедельник, когда Гастро-Марк, еще живехонький, готовил соевые гребешки и торт. Вечность назад. Платье не доходило Томми даже до колен: он был выше Ники. На нем оно превратилось в игривое мини.
– Наверное, надо ноги побрить или колготки надеть? – неуверенно спросил он, разглядывая свои икры, покрытые черными волосками.
– Плюнь, – ответила я. – Тебя примут за правую радикалку. Обычным женщинам давно нет дела до волос на теле.
– Ну, просто это некрасиво, – пожал плечами Томми.
У меня опять больно кольнуло сердце: некрасиво? Значит, мои ноги кажутся ему некрасивыми? Мне что, теперь за бритвой срочно бежать?
Усилием воли я выкинула эти глупые мысли из головы. Поверх платья надела на Томми Никину синюю куртку, повязала шарф, нахлобучила на его кудри маленькую шапочку: в этих подвалах, наверное, холодно, и непонятно, сколько мы будем их искать. Может быть, придется брести по колено в ледяной воде, кто знает? Не простудился бы…
Все оказалось куда проще, чем я думала. И люк нашли без труда, и воды там не было – обычный туннель, вполне даже сухой. И ключ оказался в третьей выемке, как нам и обещали. Вместо ключа я положила в дупло телефон Паука, следуя инструкциям. Честный обмен. Так мы с Томми опять оказались без связи с миром.
09.45
– Сядь, – кивнула я Томми.
Он сел напротив.
– Слушай и проверяй меня.
На лице его мелькнуло недоумение.
– У нас отсюда только два выхода. В полицию – в качестве обвиняемых… – начала я.
– Обвиняемых – в чем? – Томми оскорбленно сдвинул брови. – Я не виноват в смерти матери. Я не сделал ничего…
Я пожала плечами:
– Начнем с нарушения закона инфекционной безопасности.
Томми не выразил желания продолжать. Я смотрела в его зеленые глаза, но ничего не могла прочесть. Глаза точно затворились, скрывая то, что Томми не хотел мне показывать.
– А второй выход?
– Тоже в полицию.
– В полицию!..
– Да. В качестве обвинителей. Но сначала мы сами должны понять, что произошло.
Глаза Томми распахнулись, и все же ощущение, будто он решил что-то скрыть от всех – в том числе и от меня, – не исчезло.
– Ты мне не веришь, – огорчилась я.
Томми скорчил гримасу: не говори ерунды. Но энергичных возражений я не дождалась.
– Грета мертва. И это не самоубийство.
– Мы не можем этого утверждать, – отозвался он. – Предварительный диагноз – менингит.
Я собиралась было сказать: заразиться менингитом можно от кролика. А кролик – вот ведь совпадение – исчез одновременно со смертью Греты… Но не сказала. Повторила только:
– Ты мне не веришь.
– Дело не в тебе. Я просто пытаюсь смотреть на голые факты. Анализировать информацию.
Я вздохнула: учитель! Он и здесь им оставался.
– Ладно. Валяй. Давай исходить из фактов…
Мне не давало покоя это новое странное выражение его глаз. Но что мне было делать? Я лгала ему, когда говорила, будто у нас два выхода. Выход у нас был один. И двигаться к нему мне приходилось осторожно. Я все спрашивала Томми: ты мне не веришь? А вопрос надо было ставить по-другому: верю ли ему я? Я этого уже не знала. Что случилось? Может, чувство, которое толкнуло нас навстречу друг другу, так же внезапно дало поворот? Может, любовь вообще – такая?
– Итак… – учительским тоном напомнил Томми. Мне этот тон совсем не нравился. Но я кивнула:
– Итак. В понедельник утром твою мать находят мертвой. А накануне Грете звонит моя коллега Лена и уговаривается о беседе с ней как со свидетельницей по делу о самоубийстве главы «Фармакопеи» Кетеван. Это отражено у Лены в протоколе.
Томми не кивал. Он смотрел перед собой. В никуда. Меня это нервировало.
– Томми?
Взгляд Томми, все такой же отстраненный, медленно переместился на мое лицо.
– Да-да. Говори.
– Ты вообще меня слушаешь?
Теперь Томми взглянул удивленно:
– Я слушаю и думаю. Одновременно… Так, значит, твоя коллега собиралась допрашивать маму по делу о смерти Кетеван?
– По делу о самоубийстве Кетеван. Причина смерти сомнений не вызывает: она спрыгнула с балкона. Твоя мать была последней, кто с ней говорил.
– Твоя коллега Лена считала, что моя мать могла убить Кетеван?
Я уставилась на него:
– Я не это имела в виду… мне даже в голову не пришло…
– А Лене?
– В ее в файлах я никаких намеков на это не нашла.
Мы оба помолчали: Лена могла ведь держать свои подозрения при себе.
– А если она не хотела спешить с выводами, но подозревала маму и дала ей это понять?
Теперь мы оба смотрели в пол.
– Это одна из версий, – заметила я.
Томми кивнул:
– Возможен и другой вариант: самоубийство Кетеван просто совпало с маминым визитом.
– Жирновато для совпадения… Прости. Грета была твоей матерью. Она любила и защищала тебя. Но для других она была очень жестким человеком. Сильным и непримиримым политическим противником.
Он молчал. Заговорил после паузы:
– А что обнаружила твоя коллега? У Кетеван были причины покончить с собой?
– Пойми: Кетеван не выпила таблетки. Не вскрыла вены. Не повесилась. Она спрыгнула с балкона.
– И что?
– Ее поступок был импульсивным. Паническим. Так поступают самоубийцы, принимая решение внезапно. Оборвать все одним ударом. Это побег в смерть.
Томми пошевелил рукой, точно отвел от лица мои слова, как невидимую паутину.
– Да, – глухо сказал он, – мама могла быть жестокой с людьми. Если считала, что они поступают вразрез с ее принципами. Но чтобы довести человека до самоубийства… Она же не монстр.
– Бывают монстры, которые сражаются на стороне справедливости.
– Считаешь, есть разница?
Я не ответила.
– А что известно о Кетеван? – Томми опять перешел на учительский тон.
– Мой телефон плавает в сортире, – попыталась пошутить я. Попытка оказалась, прямо скажем, неудачной. – А то бы я тебе показала ряд клевых картинок. Кетеван спонсировала ультраправую партию.
Томми поморщился.
– Да, – кивнула я. – Тех самых оголтелых дур, которые досаждали твоей матери.
Но он и от этого отмахнулся:
– Откуда у Кетеван на это деньги?
– Высокий пост. Бизнес. Она глава «Фармакопеи». Ну уж красную букву «Ф» на шприцах с вакциной ты, конечно, видел не раз.
Томми уставился на меня:
– Это их вакцина?
– Ну да. Я тоже никогда над этим не задумывалась. Вакцина и вакцина. С детства все привыкли… Эта лахудра Белла уверяла, что Кетеван считала Грету параноидальной истеричкой. Вот что не дает мне покоя.
– Почему?
– Грета? Истеричка? Ты считаешь, ее можно назвать истеричкой?
Он не спешил отвечать.
– Ты ее лучше других знаешь, Томми?
– Моя мать… – словно с трудом вытолкнул слова Томми, – …порой могла показаться одержимой.
– Да. Потому я и считаю, что Кетеван поняла, что приперта к стенке. Без возможности компромисса. Но что Грета ей сказала? Что? И при чем здесь кролик? Кто его унес? Кто взял камеру? Почему? Как ни крути, а все сводится к этим вопросам. Думаю, поэтому меня и выкинули с работы. Когда стали расследовать смерть твоей матери и поняли, что все упирается в пропавшего кролика.
– Возможна и другая версия, – сказал Томми.
– Какая?
– Ничто не связано ни с чем. Цепь совпадений.
Я выдохнула:
– Пу-у-у-уф. Спасибо, облегчил дело.
– Я просто стараюсь смотреть на известные тебе факты под разными углами.
Это «тебе» неприятно резануло мой слух.
– А – тебе? Что известно тебе, Томми?
– Что маму страшно волновал МЕМО. Она ничего не говорила про Кетеван. Если бы ее заботила Кетеван, я бы это знал. Но маму заботил МЕМО.
– Эта выдра Белла из радикальной партии, – размышляла я вслух, – тоже упоминала МЕМО, когда назвала Грету истеричкой. Приводила МЕМО как пример ее паранойи.
– Почему?
– Вот и я спрашиваю: почему? Что параноидального в идее создать цифровой мемориал?
– Но мемориал никак не связан с Кетеван. Или с какими-то другими отдельными людьми. В МЕМО есть что-то еще… Что-то более важное…
Мы смотрели друг другу в глаза.
– Это может быть связано с «Фармакопеей» (опять не понимаю: что такое «это», которое может быть связано с «Фармакопеей»? Смерть Греты? Смерть Кетеван? Пропажа кролика?? Как только речь заходит об усилиях героини мыслить как следователь, текст становится абсолютно невнятным и, соответственно, не поддается редактуре), – уточнила я. – С вакцинацией, например.
И почувствовала, как у меня защекотало под языком. Я сглотнула горечь во рту. Перед глазами роились черные мушки. Кровь прилила к лицу. Тепло, теплее, еще теплее…
– Томми. Нам нужен телефон или компьютер. У меня есть идея. Но ее надо проверить.
– Что? Что тебе пришло в голову?
– Это очень срочно!
– Даже если я включу телефон, здесь он работать не будет. Нам нужно выйти наружу. Но пользоваться телефоном нельзя, нас сразу же засекут. Скажи, что ты придумала?
Я покачала головой, потерла виски, задумалась. Меня тошнило – от голода, от запаха сырости, от сосущей боли в желудке. Мотнув головой, я отбросила все это в сторону. Не до того. Девочки не плачут.
– Давай я схожу и проверю, на месте ли телефон Паука, – предложил Томми. – Если он все еще там, в ячейке, мы сможем войти в сеть через него.
«Если зарядка еще жива», – подумала я, но вслух не сказала, просто кивнула.
Я сидела и смотрела на Томми. На его лицо. На крапинки, темнеющие на радужке глаз.
Какое у него красивое ухо! Прямо произведение искусства, как будто великий скульптор его вырезал. И как изящно и небрежно Томми заправляет за ухо черную прядь. И этот высокий мраморный лоб, и треугольные скулы, и крохотный перламутровый шрам, и зеленый взгляд – такой надменный иногда, что даже страшно. Мне надо запомнить Томми таким, как сейчас, запомнить навсегда. Отчего мне кажется, что я никогда больше не смогу его вот так подробно разглядывать, так им любоваться? Никогда прежде не задумывалась, что любоваться – от слова любить…