Фернан курил сигарету у окна столовой, смотрел вниз, наблюдая за лихорадочной деятельностью соседей, и обдумывал проблему отъезда.

Три недели назад он побывал на странной мессе в соборе Парижской Богоматери, после чего стал размышлять об этом всерьез.

Его подразделение Национальной гвардии – мобильную бригаду – послали обеспечивать порядок на паперти. Казалось, молчаливая толпа, занявшая все пространство от собора до мостов через Сену, ждет Мессию. Вместе него появился капитульный викарий Парижа в золотом облачении, митре и с посохом в руке, чтобы встретить председателя Совета министров господина Рейно, послов, членов правительства и господина премьер-министра Эдуара Даладье. Фернан изумился, увидев, что ответственные политики – радикалы, социалисты, масоны – составили одну делегацию и явились просить о помощи Бога, в которого не верили. Самым тревожным оказалось присутствие значительного числа военных в парадной форме. Сливки Генштаба, маршал Петен, генерал Кастельно[56], генерал Гуро[57] и иже с ними. Фернан спросил себя: «Им что, больше делать нечего, кроме как молиться, когда проклятые боши прут вперед по нашей территории?»

Установленные на паперти громкоговорители ожили, поникшие люди услышали звуки гимна «Приди, Дух животворящий», монсеньор Боссар прочел «Приди к нам на помощь, святой Михаил, победитель диавола…», и, наконец, возвысил свой голос каноник Бро, архиепископ: «Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь». Фернан понял: если правительство и военные дошли до такой крайности, значит они больше не понимают, какому святому доверить судьбу Франции.

Месса все длилась и длилась, а Фернан думал о том, сколько километров за это время преодолели танки Гудериана[58].

Колокольный звон плыл над толпой, священство и члены правительства медленным шагом покидали собор, и все поняли: Господа назначили начальником Генштаба.

Фернан прикинул, как скоро весь этот… бомонд сбежит из столицы. Слухи множились, один неприятней другого. Половина бригады испарилась, даже высокие чины, и заявленных причин никто не проверял.

Вернувшись домой, Фернан принял решение отправить из столицы Алису, несмотря на состояние ее здоровья. Она, схватив его за руку, сказала хрипловатым, берущим за сердце голосом: «Одна я не поеду, дорогой!» У нее сразу приключился приступ тахикардии. Фернан понимал это, но в такие моменты впадал в отчаяние из-за полного бессилия. Он положил ладонь на сердце Алисы и в который уже раз ужаснулся.

– Только не без тебя… – повторила она.

Ее голос дрожал.

– Ладно, – уступил Фернан. – Ладно, только не волнуйся…

Теперь он упрекал себя за малодушие. Нужно было настоять, ведь в последнее время состояние Алисы ухудшилось. Приступы случались все чаще, были острее, врачи говорили, что необходимо больше отдыхать.

Ладно, раз она не хочет ехать одна, значит он должен поступить правильно, сесть в поезд и уехать в Вильнёв-сюр-Луар, где живет его сестра-бакалейщица? Она недавно написала: «Погости у нас хоть недолго, война обойдется без тебя. Или ты считаешь себя незаменимым?»

Он, конечно, не был незаменимым, но враг подступал все ближе, и Фернан чувствовал, что его долг – быть в Париже и защищать город.

Он двадцать два года в жандармерии и не станет улепетывать, как заяц, прятаться у старшей сестры. Фернан дал себе срок до 10 июня, своего дня рождения. Глупость, конечно, несусветная, почему ему кажется, что сбежать в сорок три года менее позорно, чем в любом другом возрасте? Абсурдное время…

Что заставило его изменить мнение? Мусорный грузовик.

Не привычный, проезжающий по улице в пять утра и на ходу выставляющий на тротуар оцинкованные баки, а тот, что 5 июня в восемь часов въехал во двор мусоросжигательного завода в Исси-ле-Мулино. Фернан получил приказ возглавить свой взвод и отправиться туда для наблюдения и охраны. Охраны чего? В том-то и дело! Никто раньше не посылал жандармские подразделения встречать грузовик с мусором.

Обычно визиты на этот современный завод носили скорее протокольный характер: депутат в ходе предвыборной кампании мог приехать, чтобы пожать руки «честным труженикам», сенатор посещал «свой» завод, как филиал властного органа, но Фернан изумился, увидев на предприятии четырех инспекторов, «застегнутых на все пуговицы», смотрящих на окружающих недоверчивым взглядом.

Кто прислал этих людей? Они не сочли нужным представиться, хотя были поражены размерами гигантского «судна» с четырьмя печами и эскалаторами, издающими жуткий грохот, этакого лубочного линкора из мостиков и металлических трапов.

Один из чиновников вносил в список фамилию каждого рабочего, после чего тот расписывался в журнале. «Приказ правительства!» – бросил инспектор, ослабив узел галстука, что почему-то придало вес его словам. Возражать никто не посмел.

Фернан расставил своих людей у дверей, эскалаторов и печей, после чего открылись стальные ворота и грузовик въехал внутрь. Рабочим приказали разгрузить машину и сжечь содержимое.

Бумагу. Формуляры, заполненные блокноты, расписки, квитанции, декларации, платежные ведомости, извещения, сертификаты и дубликаты документов. Гору старой документации. Почему понадобилось уничтожить все это так срочно, никто не знал, но атмосфера наэлектризовалась до такой степени, как будто от успеха «операции» зависела карьера всех инспекторов.

Мусорщики все утро возили по пандусам ручные тележки, жалобно скрипевшие под весом мешков, проштемпелеванных Банком Франции. Каждый весил как могильная плита.

Ответственные за операцию с блокнотами и хронометрами измеряли, контролировали, записывали, комментировали, глядя, как надрываются рабочие. За это чиновников и ненавидят… Никто не понимал, как сжечь макулатуру, которой хватит на всю оставшуюся жизнь, поэтому указания поступали противоречивые и делались все более раздраженным тоном.

Фернан стоял на посту у ленты конвейера, подвозящей мешки к печам. Он кивнул одному из рабочих, коротконогому пузатому крепышу лет сорока, который всю первую половину дня открывал мешки, выбрасывал содержимое на наклонный спуск и все еще не выглядел уставшим.

Мешки выгрузили из кузова и пересчитали, номера сверяли на каждой остановке, на финише сделали это еще раз, по описи. В середине дня чиновники собрались обсудить, сколько понадобится людей и что необходимо поменять в организации работы, после чего покинули завод, ни с кем не попрощавшись.

Дома Фернан принял окончательное решение: Алиса уедет из столицы как можно скорее. Но одна, его посылают в Исси-ле-Мулино.

– Зачем? Что там за работа?

– Обычная, дорогая, самая обычная работа…

Слова мужа прозвучали так веско, как если бы он говорил о долге с большой буквы, но Алиса все равно не понимала, почему в это смутное время Фернан не может и долг выполнить, и ее сопроводить!

– Мы надолго расстаемся?

Он не знал. День-два, может, и больше, сейчас трудно сказать. Алиса решила не настаивать.

Фернан отправился к соседу.

В начале недели мсье Кьеффер говорил, что собирается в Невер, к кузену, и проедет через Вильнёв-сюр-Луар. Сейчас он стоял на площадке, у дверей квартиры, и складывал вещи в коробку. Фернан изложил свою просьбу, и Кьеффер полез за сигаретами, давая понять, что ему нужно подумать. Он достал коричневую пачку «Житан», молча закурил, но не сказал ни слова, и Фернан решил нажать:

– Вас только двое, вы и жена, место в машине наверняка останется, не правда ли?

Мсье Кьеффер был инспектором почтового ведомства, гордился занимаемым положением и имел подержанный «Пежо-402». Машина и правда была достаточно просторная – сидящий сзади мог вытянуть ноги, как в вагоне-ресторане, так что Фернан попал в точку.

– Может, и останется, но не так чтобы много, сами понимаете. Нужно ведь и вещи пристроить…

Это больше напоминало условное «да», чем категорическое «нет».

Мсье Кьеффер долго думал об Алисе: говорят, здоровье у нее ни к черту, зато грудь и задница отличные.

– Еду́ в дорогу и бензин я, само собой, обеспечу, скажите, что еще нужно…

Фернан произнес эту фразу скорее неуверенно, памятуя об их непростых отношениях: Кьеффер считал, что его жизнь удалась, и смотрел на соседа чуть свысока, не понимая, как мог простак отхватить такую аппетитную женушку. Просьба Фернана выглядела соблазнительно: провести два дня в дороге с пышечкой Алисой, да еще и деньги на бензин получить, поди плохо!

– Понимаете, в чем дело… – начал он, – это такая ответственность…

– Предлагаю четыреста франков, – перебил его Фернан и сразу понял, что придется дать больше.

Кьеффер покачал головой, достал сигарету, закурил, держа паузу.

– Не знаю, не знаю, – наконец протянул он задумчиво, – дорожные расходы трудно рассчитать заранее, мало ли что может случиться…

– Ладно, пусть будет шестьсот! – Фернан решился: он отдаст все, что у него есть, лишь бы отправить жену в Вильнёв.

– Согласен, в конце концов, мы соседи и должны помогать друг другу! Стартуем завтра, ближе к полудню, договорились?

Они скрепили уговор рукопожатием, но в глаза друг другу не посмотрели, у каждого были на то свои причины.

Фернан сообщил Алисе, что обо всем условился с Кьеффером, она никак не отреагировала. Когда они встречались на лестнице, этот сосед всегда смотрел на нее похотливым взглядом и – вроде бы случайно – терся об нее, уступая дорогу, но Алиса раз и навсегда решила не реагировать. Никаких нервов не хватит, если возмущаться всякий раз в ответ на приставания. Ее Фернан очень вспыльчив; если узнает, может «наказать» мужика, и выйдет неприятность, а она и сама способна дать отпор, если понадобится.

Фернан достал карту Франции, и они проследили маршрут до Вильнёв-сюр-Луар: даже сейчас дорога займет не больше двух дней. Ни один из них не заговорил о состоянии здоровья Алисы, но оба подумали: «Целых два дня!»

– Почему ты не едешь со мной?

Алиса никогда не сдавалась…

Фернан знал, что принял верное решение, но правды сказать не мог. Что подумает о нем жена, если он сейчас заговорит о Персии и «Сказках тысячи и одной ночи»? Скажет: «Какой же ты у меня смешной!» А между тем…

Они женаты почти двадцать лет, и Алиса с самого начала была такой хрупкой, что о детях они даже не помышляли, да она их и не хотела, дом вела кое-как и почти все время проводила за чтением романов. Мечтала Алиса не о тихой семейной жизни, а о путешествиях.

Египет, Нил – вот куда она хотела бы поехать.

А еще в Персию. Да, сейчас эту страну следует называть Ираном, но действие сказок из «Книги тысячи и одной ночи» происходит в Персии. Жена всегда казалась Фернану восточной принцессой, он веселился, слушая ее рассказы об оттоманках, мебели, инкрустированной золотом и слоновой костью, коврах, пьянящих ароматах, ваннах, наполненных молоком ослицы, но его смех был деланым. Жалованье Фернана позволяло им отдыхать только в Вильнёв-сюр-Луар, Алиса уверяла, что ее это вполне устраивает, и наверняка не кривила душой, но для него персидское путешествие стало навязчивой идеей. Фернан чувствовал себя виноватым и чудовищно бессильным перед лицом болезни жены и несправедливостей жизни.

На следующий день он усадил Алису на заднее сиденье машины Кьеффера, между чемоданом и коробкой, поцеловал ее и пообещал-утешил:

– Завтра к вечеру вы будете в Вильнёве, дорогая, и ты как следует отдохнешь.

Она улыбнулась в ответ, сжала его руку, а он едва не плача глядел на ее бледное лицо и обещал приехать очень скоро, мы увидимся у Франсины… Но Кьеффер уже повернул ключ в зажигании, мотор заурчал, прозвучали последние напутствия, доверяю ее вам, дружище, будьте осторожны… Сосед улыбнулся, машина тронулась с места, Фернан помахал ей вслед, Алиса в ответ подняла руку.

Люблю тебя. – И я тебя.

Фернан вернулся в квартиру, обуреваемый тревогой, вдруг ужасно уставший, терзаясь вопросами и угрызениями совести. Правильно ли он поступил? Все выглядит так, как будто он бросил Алису на произвол судьбы. Может, следовало принять другое решение? Собственный дом, всегда такой уютный в присутствии жены, выглядел неживым. Так бывает в театре, где сняли с репертуара старую пьесу и готовятся к смене декораций.

Назавтра в пять утра он наблюдал в окно, как уезжают другие соседи.

На парижское небо готовилось выплыть солнце, казалось, что улица стала шире, освободившись ночью от транспорта.

Он встряхнулся, надел форму, вышел на задний двор, взял джутовые мешки из-под картошки и сел на велосипед.

Теперь его спасение зависело от мусорщика.

25

Военная тюрьма Шерш-Миди была чем-то средним между каторгой и казармой: камеры с облупившимися, покрытыми плесенью стенами, тесные дворы, скудная, отвратительная на вид и на вкус еда, суровые, на грани жестокости, охранники, железная дисциплина и заорганизованность. Подобное тяжело вынести и в нормальное время, а в нынешнем нормального не было ничего. Каждый новый день оказывался тяжелее предыдущего, поражение, разгром были неизбежны, и надзиратели, считавшие заключенных виноватыми во всех бедах, вымещали на них тоску, страх и злость.

В Шерш-Миди сидело много политзаключенных и уклонистов. Первых «набирали» в основном среди коммунистов и анархистов, были здесь и саботажники, так называемые шпионы и предполагаемые предатели. Среди уклонистов встречались дезертиры, бунтари и те, кто отказывался от военной службы по религиозно-этическим соображениям. Дополняли контингент военные, совершившие уголовные преступления, грабители, воры и убийцы. Рауль несколько раз ненадолго попадал в тюрьму и потому приспособился легче Габриэля, но условия в Шерш-Миди были гораздо хуже стандартных, он ночи напролет ворочался на соломенном тюфяке, которым побрезговал бы и цирковой медведь.

Дни в заключении тянулись долго, пульс войны был слышен в коридорах, тюрьме «отливались» все тяготы отступления. Армия терпела поражение в Седане или враг занимал Кале – на спины арестантов сыпались удары, но вот в Дюнкерке французы прикрыли отход союзников – и расписание прогулок вернулось к почти нормальному режиму.

Рауля и Габриэля дважды разводили по разным камерам. Дважды воссоединяли, и Габриэль каждый раз требовал, чтобы товарищ засвидетельствовал его невиновность.

– Да уймись ты, зануда! – увещевал его Рауль. – Через месяц будем на свободе.

Габриэль понимал, что это пустые слова. Французская армия не колеблясь посылала солдат на убой, но ей была нестерпима мысль, что один из них может оказаться преступником. Армия чувствовала себя оскорбленной, запачканной. Оптимизм Рауля основывался на его всегдашнем везении. Бывали случаи, когда свобода требовала жертв, но у него было такое тяжелое детство, что он свято верил: «Многие погибнут, но только не я!»

Уже через несколько дней Ландрад начал отовариваться в тюремной лавке. В бонто играют повсюду – азарт правит чувствами людей и на воле, и в заточении. Габриэль не мог не восхищаться изворотливостью и смекалкой старшего капрала. Оказавшись в Шерш-Миди, тот сразу договорился с одним из охранников, что тот будет сам отправлять его письма и они не попадут к цензору. «Сестра очень по мне скучает…» – объяснил Рауль, и проигравшийся бедняга честно исполнил обещание.

Капрал не оставлял надежды урезонить Габриэля.

– Я хочу видеть адвоката! – заявил тот дежурному офицеру.

– Вы хотите…

– Да, я хочу заявить…

Больше он ничего не успел добавить – удар прикладом в живот лишил его дара речи.

– Уймись, старина! – советовал Ландрад.

– Плохо твое дело, – сказал солдат, ударивший товарища ножом в пьяной драке. – Они ненавидят мародерство. Не знаю почему, может, считают, что это… не по-военному…

Габриэль перепугался и снова пристал к Раулю, требуя «сказать правду». Тот забавлялся, дразнил его.

– Какую правду? Я не могу сказать, что тебя со мной не было, нас взяли с поличным.

– С поличным?! – возмущался Габриэль. – С каким еще поличным?

Рауль ухмылялся, хлопал его по плечу, успокаивал:

– Да шучу я, шучу!

Он полюбил Габриэля за отвагу, проявленную на мосту через Трегьер. Холерический темперамент капрала подразумевал способность к подобным поступкам, он все детство противостоял чужой жестокости и был бойцом по натуре, но Габриэль его удивил. Ландраду нравились отчаянные.



По традиции тюрьма Шерш-Миди была одним из самых осведомленных сообществ Парижа. Ничего удивительного – посетители из разных социальных слоев приносят свою информацию, данные пересекаются, совпадают или расходятся, и в сухом остатке выясняется истинное положение дел.

События в Дюнкерке поколебали самые стойкие убеждения. Страшный период, когда французская армия вместе с союзниками героически противостояла немецкому вторжению, имел тяжелые последствия для заключенных. Французские власти (читай – правительство) задумались о судьбе военных тюрем, в том числе Шерш-Миди.

Местные администрации получили четкий приказ: в случае серьезного осложнения ситуации перевезти ценности в надежное место. В ящики, картонные коробки и мешки укладывалось все, что нельзя было оставить захватчикам. Появилась масса анекдотов о службах, которые сожгли огромный массив документов, а остальные отправили ночью в неизвестном направлении. Правительство всерьез обсуждало вопрос об отъезде из Парижа, чтобы не попасть ненароком в плен, усугубив тем самым чувство национального унижения.

На повестку дня встал вопрос о тюрьме Шерш-Миди, где содержались террористы – по большей части коммунисты и приспешники нацистов (так считали некоммунисты). Требовалось решить, как с ними поступить, если дела пойдут плохо, что, собственно, уже имело место. В высших сферах господствовало мнение, что заключенных, в основном членов пятой колонны, освободят их однопартийцы, оставшиеся на свободе, и они станут служить захватчикам после оккупации столицы.

Мысль об этом не давала покоя и надзирателям, и сидельцам. Чем ближе подходили боши, тем злее становились первые и беспокойнее вторые, «сторожа» не желали числиться «врагами Республики» только потому, что им пришлось охранять «всякую сволочь».

7 июня «Ле Пти Журналь» опубликовал передовицу, лейтмотивом которой стала фраза: «Наши войска храбро и умело противостоят немецкому вторжению…» Официальное коммюнике Генерального штаба гласило: «Моральный дух наших войск силен как никогда!» На следующий день пресса вынуждена была признать, что нацистская авиация «имеет десятикратный перевес над французской». 9 июня граждане прочли, что «между Омалем и Нуайоном немцы значительно усилили натиск на наши позиции».

10 июня, вскоре после одиннадцати утра, в Шерш-Миди вдруг установилась странная тишина. Никто не понимал, что происходит. Пошли слухи. «Боши скоро будут в Париже!» – говорили одни. «Правительство сбежало…» – уверяли другие. Заключенные приставали с расспросами к тюремщикам, те хранили неприступное молчание. Это плохо пахло…

Два часа спустя стало очевидно: что-то готовится.

В камере кто-то первым произнес вслух то, о чем думали все:

– Они нас расстреляют.

Габриэлю стало плохо, он начал задыхаться.

– Нет, нет, нет, приятель, ты не можешь пойти на расстрел, не прокашлявшись, нужно сохранять достоинство! – сказал Рауль. Он лежал на убогом «ложе» и крутил в руке игральные кости, которые выменял у другого заключенного. Они служили капралу четками и помогали скрывать чувства от окружающих.

Слухи никто не пресекал, и они просачивались из камеры в камеру, краски сгущались, атмосфера становилась все тяжелее. Один заключенный задавался вопросом: «Они не могут расстрелять во дворе сотни арестантов, куда тут девать трупы?» Другой отвечал: «Значит, посадят нас в грузовики и отвезут куда-нибудь подальше!»

Внезапно прозвучала команда:

– С вещами на выход!

Поднялся дикий шум, охранники колотили дубинками по решеткам, открывали двери камер, выталкивали людей в коридор.

– Раз велят взять вещи, значит переводят, – сделал вывод Габриэль, решив, что казнь временно откладывается.

– Или не хотят оставлять никаких следов нашего и своего присутствия, – окоротил его Рауль, кидавший в мешок расческу, мыло, зубную щетку, галеты и белье.

Охранник гнал их из камеры, подталкивая прикладом в спину.

За несколько минут все оказались во дворе. Звучали вопросы без ответов.

На улице, вокруг военных грузовиков, стояли десятки марокканских стрелков и жандармов с оружием наперевес.

Офицер крикнул:

– Любая попытка побега карается смертью! Мы стреляем без промаха!

Арестантов пинками загнали в грузовики, и Рауль оказался рядом с Габриэлем, белым как полотно, жалко улыбающимся.

– Думаю, на сей раз это конец, мой старший сержант.

26

Для середины дня народу в метро было немного. Половина парижан покинула родной город. Фернан устроился на откидном деревянном сиденье и пристроил вещмешок между коленями.

«Наверное, я странно выгляжу, – думал он. – Жандарм в форме, отправляющийся в дорогу…» Никто не удивлялся… Фернан понятия не имел, зачем его откомандировали в Шерш-Миди, но тревожился по большому счету только о мешке и слегка этого стыдился.

Алиса уехала четыре дня назад, и за это время случилось так много всего, что Фернан и думать забыл о приподнятом состоянии духа и надежде на лучшее, заставившей его доверить жену болвану Кьефферу. Наутро он готов был локти кусать от досады. Все пошло не так, его со взводом отправили на Аустерлицкий вокзал, где тысячи отъезжающих оспаривали места в нескольких поездах, которые, впрочем, могли никуда и не отправиться. Один вагон, битком набитый пассажирами, остался у платформы, другой – у противоположного перрона – неожиданно тронулся, но никто не знал куда. «В Дижон!» – говорил один. «Вовсе нет, в Ренн!» – утверждал другой. Фернан построил свою команду, послал человека на разведку к вокзальному начальству, тот никого не нашел и вернулся ни с чем, едва отыскав своих: их перебросили в другой конец, где случилась потасовка между бельгийскими беженцами и парижанами, жаждавшими уехать в Орлеан.

Фернан пытался оценить размер катастрофы. Тысячи людей пересказывали услышанные по радио новости: «Мсье Дюпон сказал, что боши пообещали отрезать правую руку всем детям, которые попадутся им по пути в Париж». Новость тут же дополнилась невероятными деталями: «Не ладони ребятишкам, а головы их матерям!»

«Дерьмовое время наступило…» – с горькой тоской думал Фернан.

Весь план покоился на одной-единственной надежде, но судьба повернулась к нему спиной: его собственный отъезд не отложили, он стал жертвой миража и чувствовал себя ослепшим шпионом и круглым дураком.

В пятницу удалось дозвониться в Вильнёв-сюр-Луар. В бакалее его сестры был установлен единственный на весь квартал телефон, но работал он плохо – хуже дела обстояли разве что на железной дороге.

Новости оказались непонятными и потому тревожными. Алиса пробыла в дороге сутки, благополучно добралась, но… сразу же снова уехала.

– Уехала… Куда?

– Я должна прервать разговор, – сообщила телефонистка.

– …уехала. Ну не то чтобы уехала, она в…

Связь оборвалась на полуслове. Его сестра не успела договорить фразу – с ней и в обычное время это часто случалось.

Наконец он получил служебное предписание отправиться в Исси-ле-Мулино. Бог все-таки есть! Фернан так радовался, что готов был сплясать.

В восемь утра Фернан застал в Исси чиновников, но в меньшем количестве, чем в первый раз. Скорее всего, сверхштатные служащие, вызванные, чтобы контролировать операцию, сочли более срочной задачей проверить погоду близ Орлеана. Говорят, берега Луары прелестны в июне… Те, кто не заразился туристической лихорадкой, стояли с бледными лицами, переглядывались и с нервической поспешностью распределяли между собой роли. Рабочие (их называли мусорщиками) выстроились перед бригадиром и спокойно ждали указаний. Никто не понимал, зачем всех вызвали в воскресенье.

Рабочих снова заставили расписываться в журнале, у жандармов проверили документы. Все шло хорошо до приезда грузовика, правда, настроение было так себе – работа предстояла тяжелая… У всех входов и выходов поставили по охраннику, несколько контролеров следили за разгрузкой транспорта и загрузкой содержимого мешков в пасть конических бункеров.

Это стало гвоздем программы: сжигали не старые формуляры и ведомости, а деньги, самые что ни на есть настоящие, современные купюры по пятьдесят, сто, двести, пятьсот и тысяче франков! У всех закружилась голова…

Фернан обменялся коротким рукопожатием с рабочим, который два дня назад перекидал на ленту транспортера тонны бумажного хлама. Он тоже выглядел ошеломленным. Его ежемесячная зарплата составляла тысячу франков, один мешок весил порядка сорока килограммов, и даже самый посредственный математик легко подсчитал бы, что за день будет сожжено три или четыре миллиарда франков. Правительство решило отреагировать на приближение немецкой армии весьма патетичным образом – сжечь казну.

Через каждые десять метров стояли контролеры, пересчитывавшие мешки.

Люди, в обычной жизни сортировавшие консервные банки, велосипедные насосы и ящики с апельсинами, с вожделением посматривали на деньги, за которые можно было купить весь завод и платить зарплату еще пяти поколениям тружеников. Хорошо, что человек быстро ко всему привыкает. Сначала у мусорщиков перехватывало дыхание, а к середине дня они не моргнув глазом поднимали на лопаты охапки купюр: в конце концов, этот капитал никогда им не принадлежал…

Только Фернан чувствовал удовлетворение: интуиция его не обманула – первая загрузка была «пробой пера».

Наконец все было кончено.

И контролер-учетчик закричал:

– Цифры не сходятся! Не хватает одного мешка!

На всех лицах отобразилась одна и та же мысль: «Подумаешь, большое дело – один мешок из двухсот!» – но у чиновников был явно другой подход, для них мешок был не мешок, а символ, и он исчез, то есть был… украден. Слово прозвучало.

Два инспектора, Фернан и два жандарма обыскали завод в поисках треклятого мешка, они считали, пересчитывали и наконец отыскали его. Мешок упал с мостика, ведущего к печи. Пустой мешок в таком месте означал, что содержимое сожгли. В конце дня все устали, внимание рассеялось, кто-то уронил джутовую тряпку и не заметил. Измотанные рабочие наконец готовились уйти, и вдруг всех созвали в одно место: эй, вы, там, сюда, раздевайтесь догола… Фернан выстроил своих людей, и действо началось.

Кто-то заворчал, к нему присоединились другие: мы не станем раздеваться, мы рабочие, а не какие-нибудь… Фернану приказали вызвать подкрепление, и люди поняли: все очень серьезно.

Фернан нахмурился, ему не нравилось, как обернулось дело, и он спокойным, увещевающим тоном посоветовал одному из парней подчиниться и снять куртку. Тот молча взглянул на него круглыми, как у цапли, глазами. Расстегнул ремень. Ширинку. Другие последовали его примеру. Все – кроме высоченного придурка. Тот заблажил, стал кричать: «Ни за что, мне за это не платят!» – а когда выплеснул негодование, остался единственным не голым.

Когда другим позволили одеться, парень все еще переминался с ноги на ногу и больше не вопил, потом решился, начал медленно расстегивать пуговицы под внимательными взглядами жандармов и чиновников. Он сильно потел и тяжело дышал, а когда спустил брюки, из трусов вывалилась толстая пачка пятидесятифранковых купюр.

– Арестуйте его! – рявкнул руководитель операции.

Никто не запротестовал. Приказ уподобился камню, брошенному в толпу.

Фернан подошел вплотную к бедолаге, попросил подобрать деньги и одеться. Тот подчинился, отдал ему банкноты, и один из чиновников пересчитал их кончиками пальцев: одиннадцать банковских билетов по пятьдесят франков каждый.

Товарищи смотрели на провинившегося с сочувствием, пока жандармы уводили его из цеха. Зрелище было печальное, каждый понимал, что ничего хорошего ему не светит, ведь беднякам не прощают и тысячной доли того, что позволено богачам.

И тут произошло нечто настолько странное, что все запомнили это надолго. Несколько служащих Банка Франции подошли к стоявшим на мостике рабочим и обменялись рукопожатием с каждым. Посыл был искренним, они поступили так из лучших побуждений, но смахивало на похоронную церемонию. Благодарная нация выражает соболезнования мусорщикам и говорит им «спасибо» от чистого сердца.

Пузатый рабочий дружески махнул Фернану рукой и исчез. Завод опустел, остался только бригадир, чтобы запереть ворота.

Двое жандармов повезли «расхитителя государственной собственности» в комиссариат, Фернан вышел, простился с коллегами, оседлал велосипед, сделал круг, вырулил к воротам и проехал вдоль ограды до технического ангара. Он открыл дверь: внутри стоял маленький прицеп, куда в мгновение ока были вытряхнуты деньги, большая куча стофранковых купюр.

Фернан разложил их по двум мешкам, оставил в углу первый – ночью его заберет тот самый рабочий-крепыш, а второй погрузил на багажник велосипеда и поехал в Париж.

Дома его ждала повестка: «Явиться завтра в 14:00, к зданию тюрьмы Шерш-Миди, при себе иметь вещи, необходимые для краткосрочной командировки…»

Фернан не стал пересчитывать деньги, понимая, что принес домой около миллиона франков. На путешествие в Персию хватит с лихвой.

Вспомнив об Алисе, он совсем размяк и пообещал себе утром обязательно дозвониться в Вильнёв.

Лежавший на столе приказ словно бы укорял его за неподобающие мысли. Как поступить? Наплевать на все и уехать? Может, будет разумней последовать примеру многих и многих, забрать деньги и воссоединиться с женой?

Если бы не проклятая бумажка, Фернан так бы и поступил, но не подчиниться формальному приказу не мог, не такой он был человек.

Фернан принялся набивать мешок банкнотами, закончив, сложил остальное в чемодан, спустился в подвал и спрятал его среди ящиков и коробок.

Теперь он сидел в поезде метро, крепко зажав ногами воистину бесценный мешок, читал текст приказа и пытался сообразить, зачем их посылают в Шерш-Миди.

27

Когда Луиза приехала к зданию тюрьмы, улица была перегорожена барьерами, блокировавшими все подходы. Она подошла к группе взволнованных женщин.

– Я здесь с двенадцати, – говорила одна, – они отменили посещения…

В ее голосе ясно слышался страх.

Время от времени, увидев человека в форме, кто-нибудь выкрикивал вопрос: «Когда начнете пускать?», «Сегодня или завтра?», «Мы приехали из провинции!», «Мы свои права знаем!».

Им ни разу никто не ответил, но маленькая толпа не покидала улицу Шерш-Миди, все хотели быть услышанными. Луиза чувствовала, что жандармов это нервирует, они поглядывали с опаской, понимая, что у женщин может лопнуть терпение и они сметут все заслоны. Что тогда делать? Прикажут разогнать несчастных силой? Негоже бороться со слабым полом руками военных.

Другие жандармы выходили из метро поодиночке и небольшими группами, кто-то нес легкий узелок или… вещмешок, у других в руках не было ничего. Женщины забрасывали каждого вопросами. «Вы знаете, что происходит?», «Почему отменили свидания?» – но те молча проходили мимо. Одни отворачивались, другие смотрели прямо перед собой, демонстрируя железную непреклонность, самые молодые открывали было рот, и «старики» властным жестом призывали их к порядку. Несколько человек остались покурить перед входом в тюрьму, но стояли они спиной к «пикетчицам поневоле», выражая полное к ним безразличие.

– Аджюдан-шеф! – крикнула женщина, разбиравшаяся в воинских званиях. – Хоть вы нас просветите!

Тот, к кому она обратилась, молодой человек с вещмешком за спиной, действительно выглядел осведомленным.

Фернан остановился.

– Вы их увезете? – продолжила та, что его окликнула.

О ком она говорила?

– Мы имеем право знать! – вступила в разговор другая женщина.

Фернан посмотрел в сторону коллег – те с любопытством наблюдали за разворачивающимся действом.

– Сожалею, мне известно не больше, чем вам, – сказал он, и это прозвучало вполне искренно.

– Ну уж если даже они не знают, значит… – произнес чей-то голос за спиной у Луизы.

Никто не успел ответить: к тюрьме подъехала автобусная колонна, мостовая вибрировала под колесами. Женщинам почудилось, что дома по обеим сторонам узкой улицы отодвинулись назад, и они отшатнулись, пропуская транспорт с эмблемой Управления транспорта Парижского региона. Окна, замалеванные темно-синей краской, придавали машинам призрачный и одновременно угрожающий вид. Десять автобусов встали буфер к буферу в ожидании пассажиров, и все офицеры, остававшиеся на улице, поспешили войти внутрь.

Женщины молча смотрели им в спины.

28

Ожидание убивало всех. Тех, кто боялся, и тех, кто пугал. Около трехсот заключенных стояли во дворе и тряслись от страха. Вокруг них, по периметру, расхаживали жандармы – человек шестьдесят с ружьями на плече – и два взвода марокканских стрелков, они тоже нервничали из-за отсутствия точных инструкций.

Капитан Хауслер – высокий, худой, похожий на «странствующего рыцаря», но без его наивности, с раз и навсегда застывшим лицом (он считал такое выражение неотъемлемой частью облика доблестного служаки), отказывался отвечать даже на вопросы подчиненных.

Фернан собрал свое отделение. Их было не шестеро, а пятеро, Дюрозье накануне предупредил, что сваливает, его жена на восьмом месяце, и он должен отвезти ее в безопасное место. Лучше бы отсутствовал законченный придурок старший капрал Борнье. Некоторые алкоголики толстеют из-за своего пагубного пристрастия, другие пьяницы становятся иссохшими, как мумии. Борнье был из числа последних, этакий скелет, заряженный бешеной, невесть откуда бравшейся энергией и оттого никогда не выглядевший пьяным. Борнье все время перемещался, на одном месте не сидел, вот и сжигал калории. Он был из тех алкашей, которые на балу танцуют без партнерши, но с кружкой пива в руке, кривляясь перед оркестром. У него был острый нос, тупая башка и неуемный нрав. Сейчас он выглядел возбужденным сверх меры.

Капитан Хауслер провел перекличку после чего приказал отвести подальше в сторону шестерых разновозрастных арестантов и назначил двойной караул.

– Приговоренные к смерти… – шепнул Рауль на ухо Габриэлю.

Фернану и его людям досталось человек пятьдесят уголовников. Старший капрал Борнье нервно расхаживал перед заключенными, построенными в колонну по три человека в каждом ряду, нервно дергал за ремень ружья, подозрительно озирался и заражал своим психозом арестантов.

– Молчать! – то и дело выкрикивал он, хотя никто не поручал ему наводить порядок подобным образом.

Люди обменивались информацией, задавали друг другу вопросы. «Говорят, Даладье хочет эвакуировать военные тюрьмы. Как думаете, что это значит?» – «Значит, нас переведут…» Слово «перевод» хоть как-то успокаивало, ведь альтернативой ему был «расстрел». Никто не верил, но все нервничали… «Почему солдаты на взводе? Из-за того, что до сих пор нет приказа? Или они не хотят стрелять в нас?» Кто-то вспомнил ров вокруг Венсенского замка[59]. Габриэлю стало совсем плохо. Он уже десять раз заявлял о своей невиновности, но в Шерш-Миди все так поступают, получается, что тут, кроме коммунистов, виноватых нет, ни одного.

В них-то, в коммунистах, и заключалась главная проблема, как объяснил капитан Хауслер собравшимся около него подчиненным:

– Нам доподлинно известно, что они собираются напасть на арсеналы и похитить оружие, чтобы совершить несколько терактов, приказ от главарей они получили вчера и уже начали действовать. Сидящие в Шерш-Миди готовы взбунтоваться и увлечь за собой анархистов и саботажников… Здесь собраны только враги Франции.

Фернан посмотрел на тех, кого согнали во двор. «Враги» стояли, ссутулившись, руки у них дрожали, все как один со страхом и тревогой наблюдали за жандармами и стрелками. Это не сулило ничего хорошего.

– А с ними что будем делать? – спросил он.

Хауслер напрягся.

– В свое время вам сообщат, – отрезал он и потребовал провести еще одну перекличку.

Фернан поставил мешок у стены, чтобы он оставался в поле его зрения, и начал называть фамилии и имена: «Альбер Жерар, Одюген Марк…» Каждый выкрикивал: «Здесь!» – и ему указывали место, куда он должен был отправиться. Фернан ставил крестик в соответствующей клеточке.

Габриэль с мертвенно-серым лицом стоял в двух рядах позади Рауля Ландрада, тоже выглядевшего не лучшим образом.

Все насторожились, услышав за оградой шум моторов. Конец догадкам и предположениям! Разговоры смолкли, кто-то обмочился и упал на колени, марокканцы поволокли его к группе приговоренных к смерти, не донесли, бросили на землю, и он остался лежать, жалобно постанывая.

– В колонну по два, стройся!

Старший капрал Борнье повторил команду на тон выше, Фернан подошел, чтобы в тишине дождаться указаний, но тут ворота открылись и на территорию въехали первые два автобуса, похожие на катафалки.

– Попытка побега будет стоить жизни любому из вас! – объявил капитан. – Мы будем стрелять без предупреждения!

Борнье открыл было рот, но не произнес ни слова – даже он сообразил, что правильнее будет промолчать.

Осужденных на казнь никто сажать в автобус не собирался, они так и стояли на коленях, держа руки на затылке, окруженные расстрельной командой.

Фернан поправил лямки вещмешка и тоже взвел курок. Заключенные тронулись вперед, как сквозь строй, марокканцы подталкивали их в спины прикладами.

– Никаких остановок до пункта назначения, таков приказ, и пусть никто даже не думает его нарушить.

Габриэль упал, встал на четвереньки, поднялся, вскочил в автобус, где уже сидел Рауль Ландрад. Никто ни с кем не заговаривал, каждый со страхом и отчаянием думал об одном: «Что дальше?..»

При виде заключенных женщины онемели.

Они тянули шеи, вглядывались, но ничего не успевали увидеть, а что-нибудь расслышать, разобрать слова мешали крики охранников.

– Они уезжают! – Вопль ударил по нервам, взорвал барабанные перепонки.

Луиза протиснулась вперед и до рези в глазах всматривалась в силуэты садившихся в автобус мужчин, не зная, как выглядит ее незнакомый брат. Который из них? Автобусы стояли слишком далеко, и она ничего не успела увидеть: первая машина тронулась с места, пришлось отступить назад, к домам, чтобы не попасть под колеса. Никто не кричал – шум моторов заглушал все звуки.

Женщины переглянулись. Заговорили разом, прижимая к груди сумки с передачами. Все задавали один-единственный душераздирающий вопрос: «Куда их повезли?»

Ответ крутился у каждой на языке, потом женщина лет пятидесяти пробормотала со слезами в голосе:

– Но ведь их не расстреляют?

Кто-то произнес невпопад:

– Странные какие-то автобусы…

Луиза подумала: «Это секретная операция, потому и автобусы такие…» – но ничего не сказала. Двери тюрьмы закрылись, пора было расходиться, женщины медленно потянулись вверх по улице, и тут раздался возглас:

– Это охранник, я его знаю!

На улицу, через узкую дверь, вышел человек в форме. Они кинулись к нему. Луиза ускорила шаг, догнала остальных. Мужчина застыл на месте, не сбежал, к чести его будь сказано – и даже произнес в ответ на лавину обрушившихся на него обвинений и вопросов:

– Перевод…

– Куда?!

Он ничего не знал о маршруте. Жены, матери, сестры, невесты выглядели такими усталыми и несчастными, что в душе у этого отца пяти дочерей шевельнулись человеческие чувства и он добавил:

– Я слышал, что на юг… Но куда точно, я правда не знаю.

Женщины беззвучно шептали «Орлеан» и с ужасом думали: «Мы их потеряли…» Каждый день тысячи парижан покидали город и направлялись к Луаре, свято веря, что дальше Божанси немцы не пройдут. Их разобьют. Или они выдохнутся. Утратят запал. Или, того лучше, французская армия окажет организованное сопротивление или – чем черт не шутит – начнет контрнаступление. Фантазии цеплялись за кошмары и были совершенно нелепыми, но идея стала всеобщей: Орлеан – это Новый Иерусалим.

Луиза, опередив остальных, пошла к метро. Теперь, когда она узнала имя, Рауль Ландрад зажил в ее воображении собственной жизнью (бог его знает, как он выглядит на самом деле), постепенно обретая фактуру живого человека. Что ей теперь делать? Отказаться от своей затеи, отложить поиски до лучших времен?



– Лучшие времена?

Мсье Жюль изобразил лицом крайнюю степень скептицизма.

– Ладно, предположим… Кто он, этот парень?

– Сын моей матери.

Судя по реакции толстяка, такого он не ожидал.

– Допустим… И зачем ты хочешь его найти? Как он изменит твою жизнь? Да никак! Он же бандит, преступник, раз сидит в военной тюрьме! Что он натворил? Убил генерала? Снюхался с бошами?

Остановить мсье Жюля, закусившего удила, не представлялось возможным. В ресторане посетители отключали слух и ждали, когда он остынет. Все, кроме Луизы.

– Мне есть что ему сказать!

– Да неужели? Что, ну что ты можешь сказать, если знаешь об этой истории только то, что соизволила рассказать вдова Тирьон?! Ему наверняка известно побольше твоего!

– Вот пусть и просветит меня.

– Прости за грубость, милая, но ты совсем рехнулась!

Он начал отгибать пальцы, как делал всегда, приводя аргументы в споре (считал, что тем самым подавляет оппонента). Первым он отгибал указательный, а не большой палец, его мсье Жюль считал самым «убедительным».

– Во-первых, этот парень может быть общественно опасен, не зря же его посадили! А если твоего так называемого брата гильотинируют, ты потребуешь голову, чтобы набить ее соломой и поставить на полку? Во-вторых, – (большой и указательный пальцы образовали большую букву «V», символ неизбежной диалектической победы в споре), – тебе неизвестно, куда их повезли! Предположительно, в Орлеан, а может, в Бордо, Лион или Гренобль! В-третьих, – (три пальца изобразили вилы Люцифера), – как ты туда доберешься? Купишь велосипед и в ночи догонишь колонну военных грузовиков? Ха-ха! В-четвертых…

На этом пункте мсье Жюль всегда застревал, к нему подобрать доводы было труднее всего. Он сжимал пальцы в кулак и опускал руку вниз, как человек, предпочитающий закончить спор.

– Ладно, – сказала Луиза. – Спасибо, мсье Жюль.

Ресторатор положил руку ей на плечо:

– Я не позволю тебе сделать эту глупость, малышка! Ты сама не понимаешь, во что ввязываешься! Дороги заполонили беженцы, их тысячи, а еще беглецы и дезертиры!

– Предпочитаете ждать немцев в Париже? Гитлер пообещал быть тут пятнадцатого!

– Плевать, я ему свидание не назначал! Ты не поедешь, все, разговор окончен.

Луиза покачала головой. Ну что за невозможный человек! Она медленно высвободилась, пересекла зал и вышла.



Что взять с собой?

Она бросала в чемодан одежду и думала о доводах мсье Жюля. Сняла со стены большой календарь почтового министерства, взглянула на карту Франции, провела пальцем по ниточке Луары. Как туда добраться? Поезд исключается, по слухам, вокзалы берут штурмом. Луиза долго рассматривала извилистое национальное шоссе на Орлеан. Машина сейчас требуется не только ей, у большинства парижан «колес» нет, но как-то ведь они покидают город! «Ничего, разберусь…» – пообещала она себе, впрочем, не слишком уверенно: аргументы мсье Жюля подрывали ее решимость.

Луиза продолжила складывать вещи, уже зная, что останется.

Что она скажет этому человеку, даже если случится чудо и они встретятся? «Здравствуйте, я – дочь вашей матери»? Звучит странновато.

Она вообразила мужчину в одежде каторжника, с лицом висельника, как у героя комикса.

Отчаялась, пала духом, села рядом со своим чемоданом и надолго застыла, не зная, что делать. Потом зажгла свет, спустилась вниз посмотреть, который час, прошла мимо окна, постояла и вдруг кинулась наверх, открыла чемодан, побросала туда все, что валялось на покрывале, сбежала по лестнице, сорвала с вешалки пальто и открыла дверь.



Мсье Жюль в костюме и лаковых туфлях начищал капот своего заслуженного «Пежо-90S», который уже десять лет не покидал гараж.

– Придется где-нибудь подкачать колеса…

Луиза готова была тронуться в путь и на спущенных шинах. Синий в прошлой жизни капот потускнел, как зеркало под траурной вуалью.

Они наконец стартовали, и Луиза увидела на двери «Маленькой Богемы» табличку: «Закрыто по случаю розыска родственника».

29

Тощий молодой парень, сидевший рядом с ним, дрожал всем телом и выглядел совсем больным. «Да, дружок, ничего хорошего тебе не светит… – подумал Рауль, – кроме выстрела в спину».

Через каждые три метра в центральном проходе стоял вооруженный жандарм, командир наблюдал за всеми со своего места на возвышении.

Первые минуты оказались очень напряженными. Заключенные пялились на охранников, думая, что те через полчаса пустят их в расход без суда и следствия.

Время тянулось медленно.

Рауль нашел на стекле крошечное незакрашенное место и пытался понять, где они находятся. Когда автобус на несколько секунд притормозил, он узнал площадь Данфер, услышал крик продавца газет: «Покупайте „Пари-Суар“! Немцы в Нуайоне! Покупайте „Пари-Суар“!»

Ландрад помнил, что Нуайон находится в Пикардии, то ли в ста, то ли в ста пятидесяти километрах от Парижа. Враг очень скоро будет у ворот столицы. Не случайно их вывезли из Шерш-Миди. Дорога была забита машинами, так что они не ехали – тащились шагом, охранники быстро устали, и Фернан дал команду сесть на откидные скамеечки.

Рауль все время косился на старшего капрала Борнье (он уловил фамилию, прислушиваясь к разговорам тюремщиков во дворе Шерш-Миди). Этот человек излучал ненависть и враждебность и выглядел идеальным персонажем для разыгрывающейся пьесы ужасов. В армии Рауль имел дело с подобными личностями – непредсказуемыми, вечно на взводе, совершенно лишенными хладнокровия. Подобные мизантропы рано или поздно начинают считать, что форма гарантирует ему всевозможные поблажки и льготы. Борнье опасен, очень опасен…

Его командир – аджюдан лет пятидесяти, крепко сбитый, лысоватый, с большими моржовыми усами и старомодными бакенбардами. Самый спокойный из всех военных. Рауль следил, запоминал детали, манеру держаться, жесты. Однажды все это может пригодиться. Окажется жизненно важным.

Предположение, что они покидают Париж, подтверждалось. Перспектива Венсенского рва отдалялась, люди инстинктивно отвергали роковой конец, и напряжение спадало, хоть и не отпустило совсем. Атмосфера разрядилась, и Рауль решился – чуть повернул голову и бросил короткий взгляд на Габриэля, за что немедленно получил оплеуху от охранника. Не так чтобы очень больно, но неприятно. И страшно. В автобусе действовали тюремные законы. Рауль опустил плечи, ссутулился и, когда охранник отвлекся на кого-то другого, рискнул посмотреть на возвышение.

Фернан пытался выглядеть спокойным, но ему было не по себе. Получив от капитана список заключенных, он мучился вопросом: «Что делать, если прикажут расстрелять врагов Франции? Я не для того надевал погоны, чтобы кончить командиром расстрельного взвода! А если откажусь? Обвинят в предательстве?»

Фернан дергался и из-за содержимого проклятого вещмешка. Обстоятельства заставили его взять деньги с собой: он не знал, когда вернется в Париж, и вернется ли вообще, и в каком состоянии найдет свой дом. Мародеры есть мародеры, для них война не горе, а раздолье. «Ты не мог поступить иначе…»

Фернан, как и Рауль Ландрад, успел услышать крик мальчишки-газетчика: «Немцы наступают!» Если боши оккупируют Париж, они реквизируют все пустующее жилье. Он улыбнулся, представив изумление человека, открывшего чемодан с сокровищем. Интересно, кому повезет – честному, но глупому служаке, который тут же сдаст деньги в штаб, или шустрому ловчиле?

Он пристроил мешок в багажное отделение, но не стал прикрывать его шинелью, не стоило привлекать внимание посторонних. Принятое решение было не идеальным, но выбирать пришлось из двух зол, так что… Банкноты заняли все место, и у Фернана не оказалось даже той малости, которую следовало взять с собой в соответствии с предписанием.

Всем пассажирам автобуса он почему-то казался олицетворением момента. Страна тонула, а слепая машина двигалась в неизвестном направлении, протискиваясь между спасавшимися бегством, обезумевшими от страха парижанами…

Автобус худо-бедно набирал ход, заключенные и охранники чувствовали облегчение: они избежали массовых расстрелов и репрессивных мер. Каждый думал о своем.

Фернан был поглощен мыслями о жене. Вдруг его сестра Франсина растеряется, если у Алисы начнется сердечный приступ? Вдруг из Вильнёва сбежали все врачи?

Они встретились двадцать лет назад и полюбили друг друга, как умеют любить дети, росшие без братьев и сестер. Наследников у пары не было, да они их и не хотели. Фернан стал великой, на всю жизнь, любовью Алисы, она – его заветным горизонтом.

Однажды утром в 1928 году Алиса почувствовала недомогание: теснило грудь, тосковала душа, лицо стало бледным, руки – ледяными, она смотрела на Фернана и не видела его, а потом вдруг рухнула как подкошенная. Их существование раскололось на «до» и «после», как хрупкая ваза, требующая, чтобы за ней бережно ухаживали. Дни и ночи наполнились болезнью и страхом быть разлученными навек.