Я предложила убрать за собой, но Нелла покачала головой, сказав, что с учетом положения вещей это занятие бесполезное. Я не была уверена, что она имеет в виду, просто прижала руку к груди, где лежали флаконы. Вскоре, надеялась я, все вернется к обычному ходу вещей. Через несколько недель госпожа возвратится из Нориджа, и мы сможем снова проводить долгие уютные дни вместе у нее в гостиной, совсем освободившись от мистера Эмвелла – в любом виде.

Так что мы с Неллой расстались во второй раз за два дня. Я не сомневалась, что теперь больше ее не увижу. Она не хотела, чтобы я оставалась в лавке, и, сработает чародейская настойка или нет, возвращаться было бы неразумно. Несмотря на прощание с моей недавно обретенной подругой, на сердце у меня было легко – флаконы холодили мне кожу и были исполнены возможностей, – и я не так печалилась, как когда мы попрощались в прошлый раз. Я не плакала, и даже Нелла казалась отстраненной, словно ее сердце тоже не так болело.

Мы обнялись в последний раз, и я посмотрела на часы у Неллы за спиной. Прошло восемь минут. Я сунула чародейскую книгу Тома Пеппера во внутренний карман платья. Хотя настойка была уже смешана и в книге мне теперь не было нужды, я не могла расстаться с его подарком. И я собиралась когда-нибудь – очень скоро – вернуться в его лавку. Возможно, мы могли бы открыть книгу и вместе испробовать еще одно заклинание или два. От этой мысли у меня закололо кончики пальцев.

Я не могла вернуться в дом Эмвеллов с настойкой еще час, но все равно пошла на запад, потому что дорога к дому Эмвеллов вела меня мимо еще одного места, которое мне хотелось увидеть: дома леди Кларенс. Поступать к ней в услужение мне не было никакого интереса, но любопытство мое подстегивало неведомое место, где лорд Кларенс нашел свою смерть. Я пошла к невероятному собору Святого Павла, а потом свернула на Картер-лейн, где, по словам леди Кларенс, она и жила.

Передо мной открылись полдюжины террасных домов, одинаковых с виду, и в любой другой день я бы не догадалась, какой из них принадлежит семейству Кларенсов. Но сегодня было иначе: вокруг дома на дальнем конце улицы, как пчелы вокруг горшка с медом, роились люди и стоял гул тяжелых разговоров. Чутье подсказало мне, что это дом Кларенсов – и что-то в нем не так. Я оцепенела, боясь подойти ближе.

Стоя за живой изгородью, я наблюдала за происходящим. В самом деле, вокруг крутилось человек двадцать, а то и больше, половина – констебли в темно-синих сюртуках. Леди Кларенс нигде не было видно. Я покачала головой, не понимая, в чем причина такого оживления. Я же видела вчера вечером, что леди Кларенс вернула банку Нелле. Она никак не дала понять, что в доме неладно, и самой большой ее заботой было то, что горничная внезапно ее покинула. Если ее заподозрили в преступлении, она бы об этом сказала. Неужели в доме случилось что-то еще?

Я набралась храбрости, и мне тут же пришла в голову мысль: зайду в дом, сделаю вид, что меня заинтересовало место у леди Кларенс, и, возможно, узнаю, почему тут столько посетителей и столько констеблей. Я вышла из-за куста и спокойно пошла к дому, словно не зная, что здесь умер человек, жертва яда, который я приготовила своими руками.

У входа в дом стояли несколько мужчин. Когда я подошла к крыльцу, до меня долетел обрывок их тихого разговора.

– Он в гостиной… идите немедленно…

– …изображение на флаконе совпадает с восковым оттиском горничной, точь-в-точь…

Внезапно кожа моя увлажнилась от пота, и один из флаконов провалился глубже под платье. Я медленно шагала по ступенькам, держа в уме притворный повод прийти в дом Кларенсов. Неважно, что я увижу или услышу, забываться нельзя. Я приблизилась к парадной двери. Никто не обратил на меня внимания, все были заняты беседой.

– …сообщают о других смертях, похожей природы…

– …возможно, серийный убийца…

Я споткнулась, зацепившись ногой за ногу, и стала падать ничком. Меня подхватили две руки, и констебль со шрамом на левой щеке поставил меня на ноги.

– Леди Кларенс, – выдохнула я. – Я пришла поговорить с ней.

Он нахмурился:

– С какой целью?

Я помолчала, в голове у меня беспорядочно кружились травы, имена и даты, как на странице из журнала Неллы. «Серийный убийца». Эти слова эхом отзывались у меня в мозгу, словно кто-то шептал их у меня за спиной. Перед глазами у меня блеснул яркий свет, и я побоялась, что сейчас упаду на пол, но констебль меня не отпускал.

– Горничная… – выговорила я. – Я пришла поговорить с ней о месте горничной.

Он склонил голову набок, все еще хмурясь.

– Горничная ушла от нее только вчера. Леди Кларенс уже объявила о найме? – Потом он оглянулся, словно собирался спросить саму хозяйку. – Идем со мной. Она в гостиной.

Мы вошли в дом, констебль провел меня через вестибюль, где толпился народ и пахло потом и несвежим дыханием. Еще несколько полицейских стояли кругом, обсуждая то, что казалось рисунком в газете, но я не смогла различить изображение. Огромное зеркало над черно-золотым лаковым столиком сбоку отразило ужас в моих глазах. Я отвернулась, отчаянно желая сбежать из этого места, полного рассерженных краснолицых мужчин. Мне вовсе не надо было сюда приходить.

Леди Кларенс сидела в гостиной с парой констеблей. Узнав меня, она тут же встала и с облегчением выдохнула.

– О боже, – сказала она. – Ты по поводу места? Идем, обсудим все, и…

Один из констеблей поднял руку:

– Леди Кларенс, мы не закончили.

– Я отлучусь с девочкой лишь на пару минут, сэр.

Больше она не сказала ему ни слова, обняла меня и поспешно вывела из комнаты. Кожа у нее была влажной и липкой; на лбу выступили капли пота. Она быстро провела меня по лестнице на второй этаж и проводила в одну из комнат. Там было очень чисто, кровать с балдахином была так ровно заправлена, будто ею никогда не пользовались. Недавно отполированный шифоньер отражал маслянистый свет из окна.

– Все очень скверно, Элайза, – прошептала леди Кларенс, закрыв дверь. – Ты должна сейчас же вернуться к Нелле и сказать ей, чтобы бежала. Вы обе, как можно скорее, потому что ее арестуют и повесят – а возможно, и тебя. Тебя не пощадят из-за возраста – о, как же это все невыносимо.

– Я не понимаю, – проговорила я дрожащими губами, с которых срывались слова. – Вы вернули банку и сказали, что все хорошо…

– Но все рухнуло вчера вечером. Видишь ли, когда вчера ушла моя горничная, я не знала, что она сперва многое открыла констеблям. Она сказала им, что я велела ей высыпать содержимое банки в бокал, и дала им восковой оттиск банки – там виден маленький медведь и адрес. Адрес, хвала небесам, пока не разобрали, хотя я боюсь, это лишь вопрос времени. И что проку возвращать банку Нелле, когда горничная уже сделала с нее оттиск, правда? Что за мерзкая девица эта горничная, такая трусливая! Будь она поумнее, она бы украла саму банку, чтобы отдать полицейским, но, полагаю, она побоялась, что кто-нибудь войдет и застанет ее, когда она будет прятать банку под платье.

Леди Кларенс села на постель и расправила юбки.

– Изображение ночью напечатали в бюллетене, оно утром вышло в газете, а вскоре к властям явился джентльмен с Сент-Джеймсской площади. Несколько недель назад, после внезапной смерти своего взрослого сына – которую сперва списали на тиф – он нашел под кроватью, на которой тот умер, флакон. Тогда он не принял его всерьез, но потом увидел картинку в газете. На флаконе, который он нашел, было такое же изображение медведя!

Леди Кларенс замолчала, отдышалась, беспомощно выглянула в окно.

– На его флаконе, слава богу, не было адреса. Больше я почти ничего не знаю, Элайза, но я слышала, как шепчутся полицейские, что еще один человек, а может быть, двое, явился с чем-то подобным, с похожим сосудом, на котором обнаружена такая же гравировка с медведем, и у каждого есть случаи внезапных смертей в ближнем кругу. Кто знает, сколько их будет! Но сейчас говорят о серийном убийце и очень спешат определить адрес. Они уже разобрали несколько букв, так что скоро соберут картографов и найдут все подходящие улицы.

Она провела ладонью по крышке комода, стоявшего неподалеку, на которой не было ни пятнышка, до того как ее пальцы оставили там жирный след.

– Все это очень скажется на мне, разумеется, – сказала она, еще больше понижая голос. – Вчера вечером пристав допрашивал меня по поводу заявления моей горничной, что я убила мужа. Что я могла? Только отрицать все. Так что теперь им еще важнее разобрать адрес, потому что они намерены допросить того, кто продал банку, чтобы установить покупателя. И я так рада, что ты пришла, потому что как мне скрыться от стольких шпионящих глаз, чтобы рассказать обо всем Нелле? Она назовет им мое имя? О, ступай же и убеди ее этого не делать! Скажи, что она должна немедленно бежать, иначе ее найдут и применят все возможные приемы, чтобы она выдала свои тайны.

Леди Кларенс содрогнулась и обвила себя руками:

– Подумать только, я угрожала раскрыть ее, когда она выбросила порошок в огонь! Боже, как все обернулось против меня. Ступай, или к закату мы все получим по веревке на шею.

Больше вопросов у меня не было. Мне было все равно, что за человек там в гостиной, с таким же флаконом, или куда сбежала лживая горничная, или предали ли тело несчастного лорда Кларенса земле. Я знала все, что нужно: теперь меня преследовал не только дух мистера Эмвелла. Тень моей ошибки, которая, как я думала, была устранена несколько часов назад, вернулась, еще более грозная. Нужно сейчас же бежать к Нелле. Только вот…

– Сколько времени? – спросила я.

Настойка для отвращения неудачи была теперь еще важнее. Больше ничто не могло спасти Неллу и меня от беды.

Леди Кларенс посмотрела на меня с удивлением.

– В коридоре есть часы, – сказала она.

Но когда мы вышли из комнаты, я разочарованно выдохнула. Часы показывали, что еще не было половины второго; с тех пор, как я запечатала флакон, прошло всего двадцать восемь минут.

Я выбежала из дома, пробившись сквозь толпу мужчин в форме, заполнивших вестибюль. Некоторые смотрели, как я выхожу, и я слышала, как леди Кларенс сказала, что не наняла меня в горничные. Я не осмеливалась обернуться, пока не дошла до Динс-корт, а там вздохнула с облегчением, увидев, что за мной никто не следит. На всякий случай я пошла обратно в лавку сложной петляющей дорогой. Добравшись до номера три по Малому переулку, я распахнула дверь в кладовую и даже не постучала в поддельную стену из уважения к Нелле. Вместо этого я дотянулась до скрытой задвижки и отодвинула дверь в сторону.

Нелла стояла у стола, перед ней лежал журнал. Он был открыт на середине. Нелла склонилась над столом, точно собиралась прочитать какую-то давнюю запись. Когда я ввалилась в комнату, она подняла на меня глаза.

– Нелла, надо уходить, – выкрикнула я. – Случилось нечто ужасное. Горничная леди Кларенс, она рассказала полиции, что…

– Ты видела газету, – перебила меня Нелла, и голос у нее был такой тягучий, что я задумалась, не приняла ли она большую дозу лауданума. – Горничная дала им восковой оттиск. Я все знаю.

Я потрясенно уставилась на нее. Она уже знала обо всем? Почему же она еще здесь?

Я взглянула на часы у двери. Прошло тридцать семь минут. Я подбежала к полке над столом, содержимое которой было мне уже знакомо, и сняла банку с каплевидными пилюлями, ладанной смолой. Я видела, как Нелла их принимает, после того как разотрет опухшие пальцы.

– Есть еще кое-что, – сказала я. – Примите, пока я вам буду рассказывать.

Я объяснила, что проходила мимо дома Кларенсов и слышала все от самой хозяйки. После того как вышла газета, еще один человек – а может быть, два, три или больше – пришел в полицию с флаконом, на котором был выгравирован такой же медведь. Все флаконы были найдены после скоропостижных смертей, и теперь власти полагали, что они связаны с серийным убийцей.

– Этого я не слышала, – сказала Нелла со спокойным лицом.

Она что, сошла с ума? Она не понимает, как все серьезно, что все это значит? Несколько минут назад она говорила мне, что надо поспешить; почему же она не делает этого сама?

– Нелла, послушайте меня, – взмолилась я. – Вам нельзя здесь оставаться. Помните ночь, когда вы помогали мне с жуками? Вы как-то собрались с силами. Пожалуйста, сделайте это и сейчас! – Потом мне пришла в голову мысль: – Мы можем пойти к Эмвеллам, пока не решим, что делать дальше. Это самое лучшее место. Там нас никто не потревожит.

Пока Нелла была со мной, я чувствовала, что могу вынести пребывание в доме, дожидаясь, пока созреет настойка. Дух мистера Эмвелла не тронет меня, когда Нелла так близко, правда же?

– Тише, дитя, – ответила Нелла, кладя в рот горсть пилюль из смолы. – Я не собираюсь здесь оставаться. – Она отставила банку с ладаном. – Я знаю, куда пойду, и я все равно собиралась уйти. Но ты не должна идти со мной. Я пойду одна.

Если ей нужно было только мое согласие, она его получила. Я улыбнулась ей и помогла надеть плащ. Это напомнило мне, как я впервые пришла в лавку, всего неделю назад. Сколько всего случилось в эти дни, но хорошего – ничего. Я вспомнила, как сидела на стуле напротив Неллы, сомневаясь, пить ли горячий отвар валерьяны, пока мистер Эмвелл и лорд Кларенс были еще живы и не знали, какие планы строятся насчет них. Еще я вспомнила второй свой приход – как я была довольна тем, что отравленные яйца сработали успешно, и как меня мучил новый страх, как я корчилась от боли, когда кровил мой живот.

Тут мне кое-что вспомнилось.

– Нелла, после того, как мы собрали жуков и вы рассказывали мне о Фредерике, вы сказали, что если бы у вас не «пропали крови», вы бы давно все это прекратили.

Нелла так резко отвела взгляд, словно мой вопрос ударил ее по лицу.

– Да, – ответила она сквозь зубы. – Возможно, прекратила бы. Но ты еще слишком мала, чтобы понять, о чем я, так что можешь забыть, что я об этом вообще говорила.

– А когда я стану достаточно взрослой, чтобы понять?

– Определенного возраста нет, – сказала она, проверяя пуговицы на плаще. – Когда твое чрево будет готово нести ребенка, у тебя начнутся крови, раз в месяц, вместе с луной, проходящей по небу. Это переход, дитя. Переход к зрелости.

Я нахмурилась. Вместе с луной, проходящей по небу. Разве миссис Эмвелл не говорила что-то в том же духе в ту ночь, когда я начала кровить, в ночь, когда мы убили ее мужа?

– Сколько длится кровотечение? – спросила я.

Нелла бросила на меня странный взгляд, прищурившись, будто увидела новыми глазами.

– Три или четыре дня, иногда дольше, – она понизила голос. – С тобой об этом никогда не говорили? Мать или миссис Эмвелл?

Я покачала головой.

– Дитя, к тебе пришли крови? Сейчас? – спросила она.

Внезапно смутившись, я ответила:

– Нет, но несколько дней назад были. Было очень больно – живот раздулся, и его крутило.

– Это был первый раз?

Я кивнула:

– Это случилось сразу после смерти мистера Эмвелла. Я боялась, что это он со мной сделал…

Нелла подняла руку и мягко мне улыбнулась.

– Простое совпадение, дитя. Ты благословенна куда больше, чем я. Только зря ты мне раньше не сказала. Я бы что-нибудь приготовила, чтобы облегчить боли.

Я тоже жалела, что не сказала ей раньше. Впервые со смерти мистера Эмвелла я позволила себе задуматься о том, что кровотечение могло быть не из-за того, что в меня вселился его злобный дух. Может быть, это было просто месячное кровотечение, о котором говорила Нелла? Переход к зрелости? Я никогда не думала о себе как о женщине – только как о ребенке, о девочке.

Я бы хотела подольше об этом поразмыслить, но времени не было. Нам давно нужно было уходить.

Журнал Неллы все еще лежал открытым на столе, и я взглянула на него. Она открыла его на 1770 годе, больше двадцати лет назад. Страница была сильно испорчена; сбоку на ней виднелось темно-красное пятно, как от вина.

Зачем Нелла вернулась к этой старой записи? Возможно, хотела перелистать назад страницы своей жизни – вспомнить прежние дни, до того, как все это началось. Когда писалась эта страница, сердце Неллы еще не было изранено. Ее суставы не были распухшими и окостеневшими. У нее еще не отняли материнство и ее собственную мать. Возможно, она вернулась к этой записи, потому что хотела вспомнить все это: честную, почтенную работу, которой когда-то занималась, то, каким аптекарем могла бы стать, добродетельную женщину, которой ее хотела видеть мать.

В горечи после предательства Фредерика все это было отброшено.

Нелла увидела, что я смотрю, закрыла книгу с громким хлопком, и мы пошли к двери, чтобы разойтись каждая своим путем.

26. Кэролайн. Наши дни, среда

Я сидела в обшарпанной комнате без окон на третьем этаже больницы Святого Варфоломея напротив двух мужчин-полицейских, а между нами лежал мой блокнот. В комнате стоял тошнотворный запах антисептика и средства для мытья полов, над нами гудела и мерцала лампа дневного света.

Старший полицейский развернул мой блокнот к себе и постучал пальцем по обличительным словам «количество неядовитого вещества, необходимое, чтобы убить». Я собралась, страшась того, что еще он может увидеть на странице среди моих поспешно набросанных заметок. Там возле слова «мышьяк» звездочка стоит куда больше.

Я отчаянно хотела найти Джеймса, которого увезли по длинному коридору, ведущему в отделение интенсивной терапии. Но чутье подсказало мне, что это будет неразумно: небритый полицейский, сидевший напротив меня, защелкнул бы на мне наручники, прежде чем я вышла бы в коридор. О том, чтобы уйти, не было и речи.

Мне внезапно нужно было кучу всего объяснить.

Я задержала дыхание, молясь, чтобы полицейский не стал читать дальше. Если станет, как я расскажу ему правду? С чего вообще начать? С того, что мой неверный муж ни с того ни с сего явился в Лондон, или с того, что я вломилась в лавку аптекаря – серийного убийцы, или с того, почему у меня в косметичке вообще оказалось эвкалиптовое масло? Все варианты были против меня, каждое объяснение казалось или неправдоподобным, или слишком удачным совпадением.

Я боялась, что моя версия событий скорее повредит, чем поможет; эмоционально я была раздавлена, неспособна ясно мыслить и тем более ясно излагать. Но, учитывая, в каком состоянии недавно был Джеймс, вопрос времени был самым важным. Мне нужно было как-то выбраться, и побыстрее.

Когда второй полицейский вышел из комнаты, чтобы позвонить, первый прочистил горло и обратился ко мне:

– Миссис Парсуэлл, вы как-нибудь собираетесь объяснить, что у вас в блокноте?

Я заставила себя сосредоточиться.

– Это заметки к историческому исследовательскому проекту, – заверила я. – И только.

– Исследовательскому проекту? – Он с нескрываемым сомнением откинулся на спинку стула и расставил ноги. Я подавила приступ тошноты.

– О нераскрытой тайне, да, – по крайней мере, это было правдой. Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, вся правда и не была нужна – возможно, частичной хватит, чтобы вытащить меня из этого переплета. – Я дипломированный историк. Я дважды была в Британской библиотеке, проводила исследование о женщине-аптекаре, которая убивала людей пару столетий назад. В этом блокноте мои записи о ее ядах, вот и все.

– Хмм, – прикинул он вслух, кладя ногу на ногу. – Какое удачное совпадение.

Вот этого я и боялась. Я смотрела на него в остолбенении, еле сдерживаясь, чтобы не вскинуть руки и не сказать: «Ладно, козел, пошли со мной, я тебе кое-что покажу». Он вынул из кармана записную книжку и карандаш и начал записывать, подчеркивая некоторые слова грубыми зернистыми штрихами.

– И когда вы начали это исследование? – спросил он, не глядя на меня.

– Пару дней назад.

– Откуда вы приехали?

– Из Штатов. Огайо.

– Вам когда-нибудь предъявляли уголовное обвинение?

Я, не веря себе, развела руками.

– Нет, никогда. Ничего, – у меня зачесалась шея сзади. – Во всяком случае, пока нет.

Вернулся второй полицейский. Прислонился к стене, постучал носком ботинка по полу.

– Мы так понимаем, у вас с мужем… непростой период.

У меня упала челюсть.

– Кто… – Но я сменила тон; чем больше я буду обороняться, тем хуже. – Кто вам это сказал? – произнесла я притворно спокойным голосом.

– Ваш муж то теряет сознание, то приходит в себя. Дежурная сестра…

– Так с ним все хорошо? – Я не позволила себе вскочить со стула и рвануться к двери.

– Дежурная сестра, – снова начал полицейский, – стала задавать ему вопросы, когда ему ставили капельницу.

Меня бросило в жар. Джеймс сказал медсестре, что у нас непростой период? Он что, хочет, чтобы меня арестовали?

Но я напомнила себе: насколько мне было известно, Джеймс понятия не имел, в каком сложном положении я оказалась. Если только полицейские не сказали ему, что меня допрашивают, он ничего не знал об ужасном повороте событий, из-за которого я оказалась перед полицейскими.

Старший полицейский стучал карандашом по столу, дожидаясь моего ответа на заявление Джеймса. Я задумалась, не лучше ли будет его опровергнуть, сказав, что Джеймс солгал, – чтобы улучшить свое положение. Но разве не хуже будет, если я обвиню Джеймса во лжи? Полицейские скорее поверят человеку в палате интенсивной терапии, чем его здоровой жене с подозрительным блокнотом – так что, если Джеймс сказал им, что у нас семейные проблемы, я не могла это отрицать. Непререкаемость происходящего начала сгущаться вокруг меня, как стальные прутья тюремной камеры. Может быть, пришло время подумать об адвокате.

– Да, – уступила я, готовясь развернуть собственную линию защиты: неверность Джеймса. К несчастью для него, едва я начала осмыслять реальность того, что произошло, мне захотелось использовать это против него. – На прошлой неделе я выяснила, что он…

Но я себя остановила. Бессмысленно открывать этим двоим, что Джеймс мне изменил. Против него это их не настроит, в этом я была уверена; просто я буду выглядеть мстительной и, возможно, эмоционально нестабильной.

– На прошлой неделе мы с Джеймсом выяснили, что нам нужно кое над чем поработать. Я поехала в Лондон, сделать перерыв на несколько дней. Я должна была быть тут одна. Позвоните в гостиницу и спросите администратора. Я заселялась одна. – Я выпрямилась, глядя второму полицейскому в глаза. – Джеймс вообще-то явился в Лондон незапланированно, даже почти без предупреждения. Спросите медсестру. Джеймс не сможет это отрицать.

Двое полицейских устало друг на друга посмотрели.

– Давайте закончим разговор в участке, – сказал сидевший напротив меня, взглянув на дверь. – Чувствую, вы чего-то недоговариваете. Возможно, нашему сержанту повезет больше.

У меня сжался желудок; во рту появился кислый привкус.

– Я что… – Я замолчала, задохнувшись. – Я что, арестована?

Я беспомощно огляделась в поисках мусорного ведра, если вдруг меня вырвет.

Второй полицейский положил руку себе на бедро, рядом со свисавшими наручниками.

– Ваш муж – с которым у вас семейные проблемы – там, дальше по коридору, борется за свою жизнь после того, как проглотил опасное вещество, которое вы ему дали. А в ваших «исследовательских заметках», как вы их называете, упоминаются вещества, «необходимые, чтобы убить». – Он подчеркнул последние три слова, отстегивая наручники с ремня. – Это ваши слова, миссис Парсуэлл, не мои.

27. Нелла. 11 февраля 1791 года

Если бы я покидала лавку на время, то залезла бы в шкафы – начиная с материнского, вдоль боковой стены, – чтобы забрать на память кое-что, что мне хотелось сохранить.

Но смерть – это навсегда. Так какие земные вещи могли мне понадобиться?

Я, конечно, не могла сказать этого Элайзе. После того как она помогла мне надеть плащ, – силы ненадолго милостиво ко мне вернулись, спасибо ладану, – мы вместе остановились на пороге, готовясь выйти, и мне пришлось сделать вид, что я вернусь сюда, когда беда минует.

Мой взгляд упал на черту, которую Элайза провела по саже в первый свой приход, на чистый, нетронутый камень, прячущийся под грязью. У меня перехватило дыхание. С тех пор как она появилась здесь, эта девочка, она, сама того не понимая, начала меня раскрывать, вытаскивать наружу что-то, скрытое во мне.

– Вы ничего с собой не возьмете? Свою книгу? – Она указала на журнал, лежавший посреди стола, тот, который я со стуком захлопнула. Внутри были записи о тысячах средств, которые я продала за годы, безобидные вытяжки лаванды рядом со смертельными, полными мышьяка пудингами. Но важнее были имена женщин, записанные в журнале. Я могла открыть его на любой странице и легко вспомнить их всех, независимо от их болезней, предательств и гнойников.

Книга была свидетельством работы всей моей жизни: люди, которым я помогла, и те, кому причинила вред, и какой настойкой, пластырем или вытяжкой, и сколько, и когда, и по чьему заказу. Разумно с моей стороны было бы захватить ее с собой, чтобы все тайны ушли со мной на дно Темзы: слова расплылись, страницы растворились – правда об этом месте была бы уничтожена. Так я могла бы защитить женщин, перечисленных в журнале.

Но защитить их означало их стереть.

Эти женщины не были королевами и богатыми наследницами. Они были обычными женщинами, чьи имена не отыщешь в золоченых родословных. Наследием моей матери было составление снадобий для облегчения хворей, но еще – сохранение памяти об этих женщинах в журнале, обеспечение им неповторимой, нестираемой отметки в мире.

Нет, я не стану этого делать. Я не сотру этих женщин, не уничтожу их так же легко, как первую банку порошка из шпанской мушки. История может сбросить этих женщин со счетов, но я не стану.

– Нет, – наконец сказала я. – Журнал будет здесь в безопасности. Они не найдут это место, дитя. Его никто не найдет.

Несколько минут спустя мы были в кладовой. Потайная дверь в мою лавку была закрыта, щеколда задвинута. Я положила руку Элайзе на голову, волосы ее под моими пальцами были теплыми и мягкими. Я была благодарна, что ладан приглушил не только боль в моих костях, но и бурю внутри. Я не задыхалась, не чувствовала себя потерянной, и ждала бегущей воды без страха.

Это было весьма кстати: в последние мгновения моей жизни мне помог один из флаконов на моих полках. В жизни и смерти я полагалась на целебную природу того, что хранилось в этих стеклянных бутылочках, и напомнили они мне больше хорошего, чем плохого: больше рождений, чем убийств, больше крови жизни, чем смерти.

Но в тот решающий миг меня утешал не только ладан, но и общество малышки Элайзы. Несмотря на то что все это на нас навлекла ее ошибка, я решила не питать к ней дурных чувств и вместо этого жалела о дне, когда леди Кларенс оставила мне письмо. И в самом деле, если бы не ее положение и не ее интриганка-горничная, я бы не оказалась в такой беде.

Да, оглядываться не было проку. Перед лицом этого тяжелого прощания и моего скорого ухода из жизни любознательный дух Элайзы и ее юная сила были бальзамом на мое сердце. Я так и не узнала свою дочь, но подозревала, что она была бы очень похожа на девочку, стоявшую рядом со мной. Я обняла Элайзу за плечи и привлекла к себе.

Обменявшись с ней последним взглядом, я вывела Элайзу из кладовой. Мы вышли в переулок, на холодный воздух, и двинулись в путь.

– Вот так, – я махнула туда, где Медвежий переулок выходил на широкую улицу, – ты дойдешь до дома Эмвеллов или туда, куда сама пожелаешь, а я пойду своей дорогой.

Краем глаза я увидела, как Элайза кивнула. Я шагнула к ней поближе в знак последнего, незримого прощания.

Мы не прошли и двадцати шагов, когда я увидела их: трое констеблей в темно-синих сюртуках шли прямо на нас с мрачными лицами. Один нес в руке жезл, как будто тени переулка его пугали, и я смогла различить шрам на его левой щеке.

Элайза, должно быть, увидела их в ту же секунду, потому что без единого слова или взгляда друг на друга мы пустились бежать. Чутье повело нас обеих на юг, к реке, прочь от них, и наше резкое дыхание звучало в унисон.

28. Кэролайн. Наши дни, среда

Когда полицейский отстегивал наручники с ремня, где-то в комнате зазвонил сотовый телефон. Я замерла на месте, дожидаясь, чтобы один из полицейских ответил, потом туман в моей голове рассеялся: звонил мой телефон.

– Это может быть по поводу Джеймса, – сказала я, бросаясь к своей сумке. Мне было наплевать, попытается ли полицейский защелкнуть на мне наручники, прежде чем я отвечу. – Пожалуйста, позвольте мне ответить. – Я поднесла телефон к уху, готовясь к худшему. – Алло?

На другом конце прозвучал жизнерадостный, хотя и несколько встревоженный голос:

– Кэролайн, это Гейнор. Просто звоню узнать, как вы. С вашим мужем все в порядке?

Господи, какая она милая. Если бы только не в такой ужасный момент. Старший полицейский пристально смотрел на меня, покачивая ногой, лежавшей на колене.

– Привет, Гейнор, – сдавленным голосом ответила я. – Все в порядке. Я… – Я замолчала, понимая, что каждое мое слово слышат, а возможно, и записывают. – У меня тут сложная ситуация, но обещаю, я вам перезвоню, как только смогу.

Я взглянула на ближайшего полицейского, того, что стоял с наручниками наготове. Мой взгляд упал на его бляху, висевшую у левого бедра: знак его должности, его власти. Внезапно, как порыв свежего воздуха в комнате, меня осенило: должность Гейнор в библиотеке может сыграть мне на руку.

– Вообще-то, Гейнор… – Я прижала телефон поплотнее к уху. – Возможно, вы могли бы мне помочь.

– Да, конечно, – ответила она. – Что угодно.

– Я в больнице Святого Варфоломея, – сказала я, и полицейские странно на меня посмотрели.

– В больнице? С вами все хорошо?

– Да, со мной да. Я на третьем этаже, рядом с отделением интенсивной терапии. Может быть, вы могли бы приехать? История длинная, но я объясню, когда смогу.

– Хорошо, – сказала она. – Выезжаю к вам через пару минут.

От облегчения у меня опустились плечи.

– Женщина, которая звонила, моя подруга и коллега, – сказала я полицейским, отключив телефон. – Она работает в Британской библиотеке, она помогала мне с исследованием. Решите вы меня арестовать или нет, надеюсь, вы сперва ее выслушаете.

Мужчины посмотрели друг на друга, и тот, что сидел напротив меня, сделал пометку в записной книжке. Через несколько минут он взглянул на часы и побарабанил тремя пальцами по столу.

Это была последняя отчаянная попытка. Гейнор понятия не имела, что я вломилась в лавку аптекаря или сделала снимки журнала, и ни разу за то время, что мы вместе работали, мы не делали заметок о вещах вроде опиума, табака или мышьяка. Я молилась, чтобы полицейские не показали ей блокнот, но приходилось идти на риск. Лучше признаться Гейнор, чем быть арестованной за что-то, чего я не делала.

В конце концов один из полицейских нашел Гейнор в приемном покое; она вошла в комнату с ужасом на лице, возможно, думая, что присутствие полицейских означало, что с Джеймсом случилась трагедия. Я не хотела ее так встревожить, но поговорить наедине было уже никак нельзя.

– Здравствуйте, – сказала она, увидев меня. – Что происходит? С вами все в порядке? Как ваш муж?

– Почему бы вам не присесть, – начал старший полицейский.

Он указал на свободный стул, Гейнор села, прижав к себе сумочку. Ее взгляд упал на мой блокнот, но он лежал довольно далеко, так что я подумала, что она едва ли сможет что-то прочитать.

– Мы собирались отвезти миссис Парсуэлл в участок для дальнейшего опроса, – пояснил полицейский, – по поводу опасного вещества, которое сегодня проглотил ее муж, и некоторых необычных заметок, обнаруженных в ее блокноте, которые, возможно, связаны с происшествием.

Я покачала головой. От того, что Гейнор сидела рядом со мной, у меня прибавилось смелости.

– Нет, не связаны, как я и сказала.

Гейнор сделала движение в мою сторону, как будто хотела взять меня за руку – чтобы успокоить меня или себя саму, я не могла сказать.

Полицейский склонился к Гейнор, и его горячее, пахнущее табаком дыхание долетело до нас через стол.

– Миссис Парсуэлл сказала, что вы, возможно, кое-что нам объясните. – На этих словах Гейнор мгновенно переменилась: секунду назад она, казалось, меня жалела, теперь же ее плечи оборонительно напряглись. – Мы так понимаем, вы работаете в Британской библиотеке?

Гейнор бросила на меня быстрый взгляд.

– Какое отношение это имеет к моей работе?

Горло мне сдавило раскаяние. Я попросила Гейнор приехать в больницу, потому что мне нужна была помощь – меня нужно было спасать. Теперь я понимала, как это глупо, я втянула другого человека в свои неприятности. Упаси бог, Гейнор решит, что я обманом ее в это втравила. Она не сделала ничего дурного, и все же я заманила ее, и теперь она сидела рядом со мной, пока меня допрашивали двое полицейских.

Я сделала глубокий вдох.

– Они не верят, что я занимаюсь аптекарем. Поэтому я сказала им, что вы работаете в библиотеке. – Я повернулась к старшему полицейскому. – Я дважды была в библиотеке. Я просматривала карты. Искала онлайн…

Я нарочно сказала «я», а не «мы», потому что хотела исключить из происходящего Гейнор – отодвинуть ее от своих неприятностей как можно дальше.

Я выдохнула, часы на стене продолжали тикать, прошла еще минута. Еще минуту я проторчала тут, пытаясь объясниться, пока Джеймс боролся за свою жизнь.

– Эти полицейские, – сказала я Гейнор, – кажется, думают, что я имею какое-то отношение к болезни моего мужа. У него сегодня началась простуда, и я предложила воспользоваться эвкалиптовым маслом. Надо было втереть его в грудь, в кожу, но он его выпил. К несчастью, оно очень токсично.

Я устало взглянула на свой блокнот, желая, чтобы он растворился в воздухе, – во многих смыслах жалея о том, что нашла флакон и вообще узнала об аптекаре.

Я положила руки на стол, готовясь попросить Гейнор о том, что мне было нужно.

– Медики нашли мои заметки и вызвали полицию. Не могли бы вы подтвердить перед этими полицейскими, что работаете в библиотеке и что я дважды была у вас по поводу аптекаря? Что это не какая-то ложь, которую я сочинила прямо сейчас?

На мгновение мне стало легче от того, как Гейнор отреагировала на эти слова. Я наблюдала, как она медленно осознает получившееся совпадение, весь его ужас. Лампа дневного света над нами продолжала мерцать, пока мы все ждали ответа Гейнор. Возможно, она придет мне на помощь, не спрашивая ничего о заметках – вообще не читая записи в блокноте. Тогда мне не придется объяснять ей, о чем я умолчала.

Гейнор набрала воздуху, чтобы заговорить, но прежде, чем она что-то сказала, полицейский, сидевший напротив, взял блокнот и – к моему ужасу – развернул его к ней лицом.

Мне хотелось перепрыгнуть через стол, отшвырнуть блокнот и задушить полицейского. Он понимал, что Гейнор почти вступилась за меня. Он это видел, как и я, и приберег свою уловку напоследок.

Делать было нечего, только принять неизбежное. Я внимательно смотрела, как взгляд Гейнор скользил по странице. Вот и все: правда наконец вышла на свет. Названия непонятных ядов, переписанные из журнала аптекаря; нацарапанные на полях случайные даты и имена, которыми мы с Гейнор не занимались в библиотеке, и, конечно, самая обличающая фраза: «Количество неядовитого вещества, необходимое, чтобы убить».

Я понимала, что это начало конца нашей дружбы. Гейнор станет отрицать, что помогала мне в такого рода исследованиях, – любой здравомыслящий человек стал бы. Ее замешательство только усилит сомнения полицейских в моей истории, и это меня погубит. Я сидела без движения, ожидая, что скоро вокруг моих запястий защелкнется холодный твердый металл.

Гейнор сделала глубокий судорожный вдох и посмотрела на меня, словно хотела что-то сказать одними глазами. Но в моих собственных глазах стояли слезы, и я так сожалела о произошедшем, что почти хотела, чтобы меня увели в наручниках. Я хотела выйти из этой чертовой комнаты, уйти от разочарованных лиц полицейских и моей новой подруги.

Гейнор потянулась к своей сумочке.

– Да, я могу подтвердить все эти исследования. – Она вытащила кошелек и вынула из него карточку. Протянув ее полицейским, она сказала: – Вот мое рабочее удостоверение. Я могу подтвердить, что Кэролайн дважды за последние дни была в библиотеке, проводя исследование по поводу женщины-аптекаря, и могу запросить записи камер наблюдения, если это потребуется для вашего расследования.

Я едва верила своим ушам. Гейнор за меня вступилась, даже после того, как явно поняла, что я ей чего-то недорассказала. Я смотрела на нее, открыв рот, всем телом обмякнув на стуле. Но я пока не могла ей ничего объяснить, даже сказать спасибо не могла. Это само по себе было бы подозрительно.

Полицейский, сидевший за столом, провел большим пальцем по карточке Гейнор, словно проверяя срок действия и подлинность. Вполне удовлетворившись, он бросил карточку на стол, и она скользнула на несколько дюймов. Что-то зажужжало у него в кармане, и он вынул телефон.

– Да? – коротко сказал он в трубку. Я услышала на другом конце неясный женский голос, и лицо полицейского посуровело. Он отключился, и я приготовилась к худшему. – Мистер Парсуэлл хочет вас видеть, – сказал он, вставая со стула. – Мы вас к нему проводим.

– Т-так с ним все хорошо? – запинаясь, спросила я.

Гейнор снова потянулась ко мне и легко сжала мою руку.

– Пока я бы так не сказал, – ответил полицейский, – но он наконец-то полностью пришел в себя.

Гейнор осталась в комнате, а меня полицейские вывели в коридор, один из них придерживал меня за поясницу. Я сжалась и сказала:

– Спасибо, я сама найду палату Джеймса.

Он усмехнулся:

– Не надейтесь. Мы еще не закончили.

Я помолчала. Тревоги из-за возможного ареста это не убавило. Что медсестра сказала полицейскому по телефону? Что бы это ни было, они посчитали необходимым меня сопровождать.

Пока мы шли по больничному коридору, в тишине, если не считать тяжелого топанья ботинок полицейских, на сердце у меня было тяжело. Палата Джеймса была впереди, и я со страхом ждала, что он хотел мне сказать, – а по бокам от меня шли полицейские.

29. Элайза. 11 февраля 1791 года

Вскоре после того, как мы выбежали из переулка, ноги у меня начали гореть: левую я натерла, и с каждым шагом распухшая кожа терлась о мой поношенный башмак. Я хватала ртом воздух, бок, словно острая сосулька, пронзила боль, из-за которой я схватилась за ребра. Все мое тело умоляло: остановись, остановись.

Констебли были от нас шагах в двадцати, возможно, меньше. Как они нас нашли? Они что, шли за мной от дома леди Кларенс, хотя я и выбрала петляющий сложный путь? Их было только двое; третий, должно быть, остался возле лавки или просто не поспевал за нами. Они гнались за нами, как пара волков, будто мы были кроликами – их ужином.

И где сейчас волчий аконит?

Но мы сохраняли разрыв. На нас не было формы с железными кольцами, и животы наши не отяжелели от эля. И даже ослабевшая, Нелла была быстрее констеблей. Они гнались за нами, но расстояние увеличивалось на три, пять, шесть шагов.

Ведомая чутьем преследуемой добычи, я махнула Нелле, резко сворачивая в узкий проулок. Мы помчались вглубь – констебли еще не обогнули угол и не видели, куда мы делись, – и оказались на мощеной тропинке, ведущей в другой переулок. Я схватила Неллу за руку и потащила вперед. Она скривилась от боли, но я не обратила на это внимания. В моем охваченном страхом сердце не было места жалости.

Мне отчаянно хотелось оглянуться, посмотреть, свернули ли констебли в переулок, догоняют ли нас, но я удержалась. Вперед, вперед. Что-то словно ужалило меня под ключицу. Я глянула вниз, ожидая увидеть пчелу или какое-то другое кусачее насекомое. Но вместо этого там оказался один из флаконов, неудачно вдавившийся в кожу во время бега, словно мне нужно было напоминание о том, что минуты ползут слишком медленно и время настойки еще не пришло.

Впереди, за каретным сараем, я заметила конюшню: темную, закрытую несколькими охапками сена, образовавшими вал вдвое выше меня. Я направилась прямо туда, таща за собой Неллу, но по ее искаженному лицу поняла, что ей по-настоящему больно. Еще мгновение назад она была пылающе, яростно красной, а сейчас побледнела.

Мы миновали каретный сарай и проскользнули в деревянные ворота конюшни. В стойле посередине при нашем приближении нервно, словно почуяв опасность, выдохнула лошадь. Я как будто снова оказалась в Суиндоне, в конюшне, где обычно засыпала вместо того, чтобы заниматься работой. Я обогнула кучу навоза посередине, но Нелла не разбирала, куда сесть.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила я, отчаянно задыхаясь.

Она слабо кивнула.

Присев, я поискала в стене щель, сквозь которую можно было бы выглянуть наружу, и нашла дырочку размером с монетку, так близко от земли, что пришлось отпихнуть кучу грязного сена и лечь на живот. Выглянув в щелку, я с облегчением увидела, что все было в порядке. Полицейские не обыскивали окрестности, собаки не почуяли чужих, не было даже конюхов, занятых своими делами.

Но я была не так наивна, чтобы поверить, что опасность миновала, так что осталась в том же положении на сырой земле. Следующие несколько минут я то глубоко втягивала воздух, пытаясь отдышаться, то смотрела в щелку, проверяя, нет ли движения, и поглядывала на Неллу, которая сидела очень тихо и не сказала мне ни слова с тех пор, как мы вышли из лавки.

Лежа на земле и глядя, как она все медленнее дышит, как отводит с лица непослушные пряди, я вспомнила то, что привело нас сюда, ту ночь, когда мы спали в другом стойле после сбора жуков. В ту ночь Нелла мне о многом рассказала: о своей любви к Фредерику, о его предательстве и обо всем, что привело ее к жизни отравительницы братьев, мужей, господ, сыновей.

Я снова выглянула наружу и заметила движение. Щелочка, сквозь которую я смотрела, была крошечной, так что я без толку пыталась увидеть побольше, шаря взглядом вокруг. Я ждала, сердце мое колотилось о ребра.

– Они все же могут нас найти, Элайза, – послышался шепот за моей спиной. Я вздрогнула от того, с каким усилием говорила Нелла. – Если найдут, отрицай, что знаешь меня. Не признавайся, что была у меня в лавке. Поняла? Это не твоя участь. Скажи, что я тебя запугала, затащила тебя в конюшню и…

– Тише, – прервала ее я.

Господи, она казалась такой слабой – действие пилюль из смолы быстро заканчивалось. А впереди, возле каретного сарая, собирались люди. Я не всех различала, но несколько молодых людей оживленно разговаривали и махали руками, показывая на конюшню, где мы выжидали, задыхаясь. Я лежала на животе, и почти весь вес приходился на руки, отчего они начали дрожать, но я не могла сдвинуться, не оторвавшись от щелки.

Если они обыщут конюшню, то найдут нас за мгновение. Я посмотрела вглубь конюшни; стены были метра полтора высотой, я была уверена, что смогу перепрыгнуть стену и сбежать, если потребуется. Но насчет Неллы, хотя цвет отчасти и вернулся в ее лицо, у меня такой уверенности не было. Я могла бы сбежать сейчас одна, если бы захотела, и бросить ее на произвол судьбы. Но я ее в это втянула и теперь должна была попытаться исправить то, что натворила.

– Нелла, – сказала я ей едва слышным шепотом, – нам нужно бежать через стену вон там, в глубине. У вас хватит сил?

Не ответив, она стала подниматься с земли.

– Постойте, – сказала я, – не вставайте. Они еще у каретного сарая.

Она, должно быть, меня не услышала, потому что стала карабкаться на стену. Я не успела ее остановить, как она подтянулась и перевалилась на другую сторону, а потом побежала изо всех сил.

Я услышала, как позади закричал мужчина, и меня сразу охватила ярость из-за беспечности Неллы, которая привлекла к нам внимание. Не оглядываясь, я легко перемахнула через стену, приземлилась на ноги и побежала следом за Неллой, которая уже определила меня на несколько шагов. Она, прихрамывая, спешила на юг по короткому проходу между двумя домами, а впереди я увидела холодную, сверкающую, темную Темзу. Нелла направлялась прямиком к реке.

Несколько минут назад я тянула ее за собой, но теперь, казалось, в ней проснулась новая сила, какой-то первобытный страх, и это я ее догоняла. Река становилась все ближе, ближе, и, когда Нелла свернула на Уотер-стрит, я поняла, что она бежит к Блэкфрайерскому мосту.

– Нет! – крикнула я ей вслед, когда она обогнула затененный угол дома. – Там мы будем на виду!

У меня не хватало дыхания объяснить, что я думаю, но за нами гнались по пятам, и я знала, что шансы сбежать у нас будут куда выше, если мы останемся в тени переулков. Возможно, нам удастся отыскать незапертую дверь и скрыться за ней; Лондон достаточно велик, чтобы помочь множеству беглых преступников, Нелла хорошо это знала, с ее-то тайной жизнью.

– Нелла, – крикнула я, ощутив внезапную судорогу в боку, – там слишком открытое место, как на сцене.

Не обращая на меня внимания, она подбежала к Блэкфрайерскому мосту, полному детей, семей и парочек, гуляющих под руку. Нелла что, совсем лишилась рассудка? Нас же там точно увидит какой-нибудь решительный мужчина, заметивший, что за нами гонятся констебли, и возьмется нас задержать, остановить силой. Нелла об этом совсем не подумала? Она все бежала и бежала, не оглядываясь.

Куда она направлялась? Что собиралась делать?

На середине моста я заметила башню с часами. Я прищурилась, глядя на кончик меньшей стрелки; было десять минут третьего. Семьдесят минут! Прошло достаточно много времени; настойка была готова.

Я обернулась и увидела, что полицейские и в самом деле последовали за нами на мост. Сунув руку за лиф платья, я обхватила пальцами два гладких флакона. Я приготовила два, если вдруг один разобьется, но поняла, что это было мудрым решением по другой причине: мы с Неллой обе оказались теперь в отчаянном положении.

Стараясь осторожно достать флаконы из-за ворота, я не заметила, как Нелла остановилась посреди моста и ухватилась за перила, ее грудь тяжело вздымалась. Я замедлила шаг, оказавшись совсем рядом. Десятки людей, одетых в черное и серое, шли мимо нас, ни о чем не подозревая.

Нас неизбежно должны были поймать. Я дала полицейским секунд десять, может, пятнадцать, прежде чем они нас догонят.

Я вытащила пробку из бледно-голубого флакона.

– Выпейте, – взмолилась я, протягивая его Нелле. – Это все исправит.

Я хотела, чтобы заклинание внушило ей хитрые слова, которые она скажет констеблям, или сложило ложь у нее на языке; любое сильное чародейство, как то, что вернуло дыхание в легкие Тома Пеппера, когда он был младенцем.

Нелла взглянула на то, что было у меня в руке. Увидев флакон, она не выказала удивления. Возможно, она подозревала, что на самом деле я не чай заваривала, пока она ходила на рынок, возможно, она знала, все время знала, что это просто маскировка.

У нее страшно тряслись плечи.

– Теперь мы должны расстаться, – сказала она. – Смешайся с толпой, малышка Элайза, исчезни, будто ты одна из них. Беги, – выдохнула она, – и позволь им последовать за мной в реку.

В реку?

Все это время я гадала, зачем она бежит прямиком к Темзе. Но как я могла не видеть? Теперь я поняла, что именно она собиралась сделать.

Констебли приближались, проталкиваясь сквозь толпу вокруг, пробиваясь к нам. Один был совсем близко, в паре секунд от нас; я видела обветренную кожу на его губах и злой шрам на левой щеке, который сразу же узнала. Он был одним из тех, кого я видела у леди Кларенс.

Он пробивался к нам, глядя прямо на меня, и мстительный взгляд его глаз говорил: «Здесь все и закончится».

30. Кэролайн. Наши дни, среда

Когда мы с двумя полицейскими подошли к закрытой двери в палату Джеймса, дежурная медсестра, перебиравшая бумаги возле двери, сообщила нам, что его состояние стабилизировалось. Его собирались переводить из реанимации, но Джеймс настоял, что сначала должен увидеться со мной.

Я медленно открыла дверь, не зная, что меня встретит на той стороне, полицейские вошли следом за мной. Я выдохнула, увидев Джеймса – усталого, но с нормальным цветом лица, прислонившегося к горе подушек на больничной кровати. Но если у меня при виде его улучшившегося состояния сделался удивленный вид, это было ничто по сравнению с тем, какое изумление отразилось на лице у него, когда он заметил мужчин в форме, следовавших за мной по пятам.

– Эм, какие-то проблемы? – Он посмотрел на ближайшего полицейского.

– Они думают, что я тебя отравила, – ответила я прежде, чем заговорил полицейский. Я подошла к краю больничной койки и прислонилась к ней бедром. – Особенно после того, как ты сказал медикам, что у нас семейные проблемы.

Я осмотрела капельницу, прикрепленную к его руке, марлю, удерживавшую на месте иголки.

– Ты что, не видел предупреждение на этикетке сбоку на флаконе? С чего ты вообще его выпил?

Джеймс протяжно выдохнул.

– Не видел. Наверное, впредь буду знать. – Потом он повернулся к полицейским: – Кэролайн не имеет к этому отношения. Все вышло случайно.

У меня подкосились ноги. Теперь-то они не смогут меня арестовать. Один из полицейских поднял бровь, и на лице его отразилась скука, точно его расплавленный свинец только что остыл.

– С этим все, – спросил Джеймс, – или мне надо подписать заявление?

Вид у него был усталый и расстроенный.

Старший полицейский сунул руку в карман и вынул визитку. Он устроил целое представление, постучав карточкой о стол у входа, а потом направился к двери.

– Если что-то изменится, мистер Парсуэлл, или если захотите о чем-то поговорить с нами наедине, позвоните по номеру на карточке.

– Ладно, – ответил Джеймс, закатывая глаза.

Потом, даже не бросив на меня виноватого взгляда, полицейские вышли из комнаты.

Мучения предшествующего часа закончились, и я с благодарностью опустилась на край кровати Джеймса.

– Спасибо, – пробормотала я. – Ты вовремя. Если бы подождал еще, я могла бы тебе звонить из тюремной камеры.

Я посмотрела на мониторы рядом с ним, на мигающий экран с ломаными линиями и цифрами, которых не понимала. Но его пульс казался ровным, и никакие тревожные лампочки тоже не мигали. Я сомневалась, признаваться ли в этом, но оставила гордость и все-таки сказала:

– Я думала, что могу тебя потерять. В смысле, по-настоящему потерять.

Губы Джеймса изогнулись в слабой улыбке.