Я не хочу быть такой, как она.

Я отписалась от Дейзи.

И снова у меня только один из пяти.

Глава двадцать третья

Я заставляю себя встать с постели, после того как трижды отключаю будильник. Ночью звонил папа. Было еще темно, значит, не позже четырех. Я рада, что на этот раз он говорил не о мышах в рояле, хотя он не знает, там они или нет, потому что давно не прикасался к инструменту, а это беспокоит меня. Мне кажется, музыка помогла бы ему мыслить ясно, но он утверждает, что у него совершенно нет времени. Он очень занят. Ругается, что закрыли еще одно почтовое отделение.

– Это же сердце Ирландии, а они его вырывают голыми руками, – говорит он. – Неужели они не понимают, что закрывают не просто почтовое отделение, они закрывают целое сообщество. Я вступил в группу. Мы собираемся на марш протеста. В Дублине. Сообщу тебе когда. Начнем с Тринити-колледжа и дойдем до самого правительства, где я потребую поговорить с министром. Остров уничтожают, как мы будем привлекать новый бизнес, если у нас даже почтового отделения нет. Пусть лучше наладят вай-фай для начала.

И дальше в том же духе, ясно и благоразумно, а потом я услышала:

– Открою голубиную почту, вот что я сделаю. Сначала они прикрыли трансатлантический кабель и вышвырнули мою семью с острова, а теперь почтовое отделение. Что дальше. Автопаром? Местным жителям придется добираться до дома вплавь? Нет и нет. Я обязан что-то предпринять. Неудивительно, что нас осаждают крысы и мыши, они думают, что это место заброшено, они как стервятники выискивают добычу. Кружат над нами, Аллегра, чуют гниение общества и человеческой добропорядочности…

И так далее.

Я выключаю будильник и лежу неподвижно. Не могу двигаться. Не хочу двигаться. Голова тяжелая, все тело ломит. Я физически и психологически измотана. Хочу проваляться в постели целый день. Хочу спрятаться от всего мира. Пусть оставят меня в покое. Я так стараюсь – честно! – собраться с мыслями и стать настоящим человеком. Чтобы я сама себе нравилась. Но даже это мне не под силу. Я наломала дров дома, туда мне незачем возвращаться. И с Дейзи ничего не вышло. Я обидела Пэдди. Я боюсь выйти на улицу, вдруг ко мне пристанет Бекки по поводу вчерашней сигнализации. Сегодня мне предстоит сидеть с ее детьми, а у меня нет на это сил. Я боюсь за папу. Я рада, что охота на мышей прекратилась, я рада, что он нашел новую цель. Вступить в группу – значит, общаться с людьми, даже если это всего лишь небольшая компания маргиналов. Но голова идет кругом. Я так устала от всего этого. Моя тщательно выстроенная жизнь, которую я всегда старалась контролировать, пошла прахом.

Сегодня утро понедельника. Может, все мучаются теми же страхами. Может, все просыпаются и бредут по жизни с той же кошмарной мыслью, что не об этом они мечтали. Жизнь не идет по плану, да и был ли вообще план? А потом чашка кофе – и все в порядке, новости по телику – и все в порядке, любимая песня – и все прошло. Купишь себе какую-нибудь приятность онлайн – и все как рукой сняло. Поболтаешь с другом – и больше не о чем переживать. Полистаешь социальные сети – и вообще уже не помнишь, что тебя так терзало.

Я проверяю почтовый ящик, хотя знаю, что почтальон еще не приходил. Чем черт не шутит, а вдруг Амаль Аламуддин Клуни, Кэти Тейлор или министр юстиции и равноправия распорядились тайно доставить свой ответ ночью. В ящике пусто, и такое чувство, будто меня трижды отвергли – три удара под дых. Бах, бах, бах.

Я сегодня такая медлительная, что разминулась с мужчиной в деловом костюме, с бегуньей, Тарой и ее человеком, со стариком и его сыном. Но это не выбивает меня из колеи, как раньше, наоборот, очень даже соответствует моему настроению. Пока я иду по горбатому мосту к поселку, я вдруг замечаю, что чувствую себя как-то непривычно. Легче, но не в духовном плане. Я забыла рюкзак с обедом и кошелек. Я оставила его на столешнице. Нет времени возвращаться домой, иначе я опоздаю на дежурство. Может, вернусь в обеденный перерыв, а пока придется обойтись без кофе. И без вафель. Без сахарной пудры. И пластырей. Настроение резко падает.

Сегодня все водители испытают на себе мой гнев, не будет им жалости. Я жажду мести, я пылаю ненавистью. После стольких трудов у меня опять только один из пяти. Как мне вообще в голову пришло, что я могу контролировать свою жизнь. Как я вообще осмелилась мечтать, что стану таким человеком, каким хочу быть. Папа прав, не надо было зацикливаться на этой глупой фразе.

На Джеймс-террас я прихожу только к обеду, и от голода у меня в голове гудит. На приборной панели желтого «феррари» лежит парковочный талон, который устарел час назад. Помощники снова подвели его. Вместо того чтобы злиться на Тристана, как я бы поступила раньше, – прогресс – я бешусь на его персонал. На его никчемный, ленивый персонал, который ездит на нем как хочет. Я чувствую на себе взгляд Энди и Бена, когда взбегаю по ступеням. Дверь открывается раньше, чем я жму на звонок.

– Аллегра, – говорит Джаз с обезоруживающей улыбкой. – Заходи, – приглашает она весело.

Я вхожу. Ее радушие вызывает у меня подозрительность вместо гнева. Может, он поговорил со своими сотрудниками? Молодец.

– Я ищу Тристана, – говорю я.

– Рустер на встрече, – говорит она, подчеркивая слово Рустер. – Чем я могу помочь? – спрашивает она.

– Если по каким-либо причинам вам сложно отправить заявление на парковку, – говорю я, стараясь не выдавать своего раздражения, – то Тристан может скачать приложение. И платить за парковку в приложении на телефоне. Думаю, так ему будет удобнее.

Я пытаюсь ее убедить. Пытаюсь заставить ее сделать что-то для Тристана. Что-то по-настоящему полезное для него.

– Приложение называется «Паркинг тэг», – продолжаю я, – и, если привязать свою кредитную или дебетовую карту, ему будет приходить напоминание о том, что парковку надо продлить.

– Мм… – она задумалась. – Идем наверх. У него встреча с Тони, так что отвлекать его нельзя, но можно прямо сейчас загрузить это приложение на его телефон.

Папа всегда учил меня не путать вежливость с глупостью, если ты улыбаешься на идиотскую реплику, это еще не значит, что ты не понимаешь оскорбления. Я плохо лажу с людьми, но я точно знаю, что, несмотря на все недопонимание, я вовсе не глупая. Здесь явно какой-то подвох, но пока не ясно какой, поэтому я иду за ней наверх, мопс следует за мной по пятам. Дверь в офис Тони закрыта, я слышу приглушенный разговор. Я захожу вслед за Джаз в офис Тристана.

– Вот его телефон, – говорит она и берет телефон со стола. Она, должно быть, одна из тех девчонок, которые любят копаться в вещах своего парня, читать все его сообщения и проверять социальные сети, твердо веря, что он принадлежит только ей. Она вводит пинкод своими длинными ногтями абрикосового цвета. Наверняка она знает, что он подписан на меня в Instagram, наверняка она читала все его комментарии. Наверняка она выискивает мои посты, как настоящая психопатка, и проверяет, кто подписан на меня и на кого подписана я. Наверняка она знает обо мне больше, чем я.

– Вот, пожалуйста. – она протягивает мне телефон, к моему удивлению.

Может, я ошиблась на ее счет. Может, от голода у меня помутилось в голове.

– Его кредитка тоже здесь, – говорит она, открывая ящик стола. – Думаю, лучше использовать деловую, да? – она смотрит на меня, и я не пойму, отвечать или нет. – Для бизнес-расходов, – добавляет она.

– Да, конечно, – говорю я, но что я в этом понимаю, и я все еще подозреваю, что намерения у нее нечисты. Смотрю на его телефон в своей руке и думаю – вот же она, вот ее хитрость, на телефоне есть что-то, что она хочет мне показать, фотография, где они вместе, или сообщение, которое она хочет, чтобы я обнаружила; наверняка думает, что я любопытная, что я такая же, как она, но я не такая. Ей не удастся заманить меня в ловушку. Я сразу захожу в Апп-стор, уверенная и непоколебимая, довольная, что мне удалось так легко уклониться от удара, не стану я играть в ее игры.

– А что вы тут делали на прошлой неделе? – спрашивает она.

Я стараюсь сдержать улыбку. А-ха! Вот что она задумала, ей нужна информация. И я отвечаю.

– Он показывал мне свои видеоигры, – говорю я.

– Вот его карта. – Она протягивает мне карту.

Я сижу на диване и сосредоточенно занимаюсь делом – регистрирую его аккаунт. Имя, адрес компании, номер кредитки.

– Интересно наблюдать, как рождаются игры, правда? – говорит она.

– Точно. Очень интересно, откуда берется вдохновение.

Она включает экран.

– Ты видела эту? – спрашивает она.

Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, – как же все очевидно. Она проверяет меня, действительно ли я смотрела видеоигры или мы трахались на диване.

Заиграла музыка, пошли затейливые свистящие звуки, но я не отрываю глаз от телефона, ввожу длинный номер кредитной карты и дважды проверяю его. С ума сойти, а вдруг я мошенница. Вдруг я использую информацию его кредитки в своих целях, а она переживает только о том, целовалась я с ее парнем или нет.

– Эта игра еще на ранней стадии разработки, но Рустер возлагает на нее большие надежды, – говорит она. – Ее создали быстрее, чем все остальные игры. Я часто в нее играю.

Вот теперь ей удалось привлечь мое внимание. Я и не подозревала, что она геймер, и я поднимаю глаза и вижу на экране большие яркие буквы: Парковочный инспектор – истребление. Буквы стекают по экрану, будто кровь.

– Смысл игры в том, чтобы выследить и уничтожить парковочного инспектора, когда получаешь штраф, – говорит она бодро.

Она сидит на подлокотнике кресла, вытянув свои длинные блестящие ноги. На тонких щиколотках висят браслеты. Орудует консолью PlayStation как профи.

Я смотрю на экран, во рту вдруг пересохло. Как в пустыне. Я вижу недоработанный центр города, как две капли похожий на Малахайд. Мейн-стрит и бегущие от нее переулки. По дороге идет человек, одетый в синюю униформу и светоотражающий жилет. В правом верхнем углу экране – карта с красной точкой, показывающей, где находится парковочный инспектор. И таймером. Идет обратный отсчет, и время парковки вот-вот истечет.

Вдруг включается сирена, и инспектор выписывает штраф. Аватар Джаз бежит в сторону цели на карте, к парковочному инспектору, который теперь четко вырисовывается на экране. Это женщина, она одета точь-в-точь как я сейчас. У нее противное лицо, перекошенное в ухмылке, как у ведьмы, длинный нос и подбородок, удлиненные костистые черты лица. Такой страшилой только детей пугать.

И веснушки.

– Смотри, – смеется Джаз, и вдруг ее аватар набрасывается на парковочного инспектора и бьет ее со всего размаху.

Фуражка инспектора летит на землю, и кровь брызжет из носа, фонтаном устремляясь вверх. Аватар наносит удар ногой, бьет прямо в живот, инспектор сгибается от боли, кровь течет изо рта. Ее парковочный терминал падает на землю, аватар подбирает его и швыряет прямо в голову инспектору. Снова фонтан крови, и теперь лицо инспектора напоминает мятую сливу. Затем аватар наступает на терминал, снова и снова, хруст, треск. Инспектор начинает убегать, рассыпая талоны и бумажки, словно конфетти. Экран аж трясется от громыхающей, быстрой музыки, и аватар – что уж скрывать, это Джаз – продолжает нападать. Удары руками, ногами, броски через спину. Инспектор не сопротивляется, зато издает много звуков. Визг, охи, ахи. Звуки боли и полнейший ужас на окровавленном, посиневшем лице. Затем Джаз хватает парковочный автомат, вырывает его прямо из асфальта и со всего размаха опускает на голову инспектора. Голова отлетает в сторону, кровь хлещет из разодранной шеи, обезглавленное тело делает несколько неуверенных шагов по мостовой, прежде чем рухнуть на землю.

Я не отличаюсь чувствительностью, обычно я понимаю разницу между игрой и реальностью, но такая несправедливость – это уже чересчур. Джаз слишком жестока, это ранит меня больше всего. Я будто чувствую все ее тычки и пинки. Я знала, что она заманила меня в западню, я предчувствовала что-то в этом роде и все равно пошла за ней. Самое ужасное – она сидит тут, прекрасно понимая, что делает мне больно, и наслаждается процессом, а я не могу даже притвориться, что мне все равно.

– Вот такая игра, – говорит она, кладя консоль на место. – Это ты нас вдохновила. Особая гордость Рустера. Он считает, что именно эту игру можно будет выпустить первой.

Не знаю, ждет ли она ответной реакции, спора или даже драки, но от меня она точно ничего не дождется. Я задыхаюсь.

– Хорошо, – говорю я, с трудом выдавливая из себя слова. – Я все поняла, Джаз.

Я встаю, кладу мобильный телефон и кредитную карту на кофейный столик, аккаунт уже готов, приложение загружено. Свою задачу я выполнила. Больше мне здесь нечего делать. И я ухожу. Молча. Иду мимо офиса Тони, громкие голоса доносятся из-за стены, и покидаю здание. Я сдерживаю слезы, пока спускаюсь по ступеням, иду по улице и вниз, к дороге, где меня не видно из восьмого дома. Какое унижение. Какая боль. Мне хочется рыдать, но не здесь. Я иду дальше, и скоро желание плакать исчезает и появляется гнев. Не на Джаз. А на Тристана. Он именно такой, каким показался мне с самого начала. Придурок в кроссовках «Прада», на желтом «феррари». Человек, который втоптал в грязь меня и мою личную жизнь, будто ножом меня резал. А потом подтолкнул на путь дальнейшего разрушения – ведь я только и делаю, что пытаюсь найти друзей, но ничего не получается. Пытаюсь найти себя. Стать лучше, чтобы мне было не стыдно встретиться наконец с мамой.

Шагаю дальше, не обращая внимания на машины, сама не знаю, куда я направляюсь, злость не дает мне остановиться. Я подхожу к салону Касановы и вижу незнакомую машину перед входом, где всегда стоял серебристый БМВ. Это злит меня еще больше – да как он посмел занять место Карменситы! Как она допустила такое. Может, опоздала на работу и упустила свое место? Но почему она опоздала? Ей пришлось припарковаться в другом месте, она переживала? Это испортило ей весь день? Она рассердилась? Утро пошло насмарку? Нужно ли мне взять дело в свои руки и защитить ее? Может, она вообще не пришла сегодня в салон, все ли хорошо у нее дома, а вдруг она попала в аварию или переехала, снова сбежала, и я даже не успела поздороваться с ней?

Эта последняя мысль приводит меня в бешенство. Я голодная, я устала, мне больно, она не может снова бросить меня, сначала я должна пообщаться с ней – я это заслужила. Тяжело дыша, терзаясь чудовищными мыслями, озлобленная, расстроенная, обиженная, голодная, уставшая, униженная, мне хочется сейчас только одного – кричать, и визжать, и орать. Хочется дубасить ногами по машине, устроить истерику, как Бритни Спирс, колошматить ее зонтом, сбить боковые зеркала. Ох уж этот дорогущий внедорожник! Я оглядываюсь в поисках ее БМВ, но нигде не вижу его. Я мечусь взад-вперед по улице. «рейнджровер» занял ее место. Его надо как-то наказать. Я придумаю как. Смотрю на приборную панель. Парковочного талона нет. Ха! Попался. Постойте-ка, у него зато есть разрешение на парковку. На имя Карменситы Касановы. Это ее джип. Я проверяю страховку и регистрацию.

Заглядываю в салон. Она внутри. Я рада, что она жива и здорова, время еще есть, я не потеряла ее. Но гнев еще не прошел. Я хотела обрушить его на машину, но раз это ее машина, я теперь злюсь на нее. Она меня выбила из колеи. Она могла так легко взять и снова исчезнуть из моей жизни, и я бы никогда ее не нашла.

Она вешает объявление на окно:



Женщины в бизнесе. Собрание для женщин в местном бизнесе, дискуссия и праздник. Вас приглашает президент Торговой палаты Малахайда Карменсита Касанова. Приветственный фуршет в клубе Гэльской спортивной ассоциации Святого Сильвестра, 24 июня, 20:00. Билет 6 евро.



Она очень гордится собой, сразу видно. Поправляет, чтобы аккуратно висело, не помялось, не перекосилось. Важный вечер для ее карьеры. Левее, правее, еще чуть-чуть правее, да, вот так, она придавливает к окну кончики бумаги с двусторонним скотчем. Безмерно довольная собой и своей жизнью.

Я оглядываюсь на джип. Злость все еще не отступает. В «рейнджровере» установлены детские сиденья. С бустерами. Должно быть, им больше пяти лет, раз они пересели на бустеры. Вижу игрушки на полу, под задним сиденьем. Машинка, фигурка супергероя, гигантский альбом для девочек с полным набором стикеров. Гигантский. Полный набор. У нее есть все, кем бы она ни была. На ее месте могла быть я. Гнев нарастает. Сердце колотится. Прижимаюсь лицом к заднему окну.

Эту девочку Карменсита оставила себе. Может, она как-то по-особенному закричала, когда родилась, или вела себя не так, как я. Какая же я была глупая, надо было больше стараться, надо было догадаться, что делать, чтобы первые секунды нашей встречи не были последними. У меня было всего лишь мгновение, чтобы убедить ее. Может, я кричала слишком громко, слишком пронзительно, недостаточно отчаянно. Я не сумела переубедить ее. Я не смогла вызвать у нее симпатию. А этих двоих малышей она сохранила. Этих маленьких мерзких крысят, которые разбросали свои игрушки и устроили такой бардак. Мой лоб прижат к темному, тонированному стеклу. Стараюсь рассмотреть получше. Кто же они? Они похожи на меня? Темнокожие, ирландско-испанские дети? Может, без веснушек. У них ведь нет наших генов, они не Берды. Эту часть меня она так и не смогла полюбить.

Из-за угла Джеймс-террас появляется Тристан, он бежит, на лице испуг, но тут замечает меня и останавливается.

– Аллегра, – говорит он тихо и напряженно, будто я приставила к своей голове пистолет. Он обеспокоен. Он знает, что сделала Джаз, что она показала мне. Наверняка выложила ему все. Как же не похвастаться.

Я не обращаю на него внимания, снова прижимаюсь лицом к окну машины, сердце колотится как безумное.

– У вас все хорошо? – раздается голос за моей спиной.

Гнев нарастает, нарастает, будто ураган. Бустеры, разбросанные игрушки. Новый автомобиль, и разрешение на парковку оформлено не на него. Замороченная. С плохим английским. Неуравновешенная. Бестолковая. Сучка. Любит устраивать сцены.

К черту ее. Она хотела решить парковочный кризис в поселке. Что ж, начнем.

– Нет, – говорю я, переводя взгляд на мой парковочный терминал, мое оружие, и приступая к работе. – К сожалению, в разрешении на парковку указан не этот автомобиль, – говорю я.

– Прекрати! – кричит мне Тристан, но я продолжаю его игнорировать. Он стоит вдали, так, чтобы она его не заметила, но боится, что я устрою сцену.

Ее глаза бегают налево-направо, пока она думает. Она понимает, что происходит, но продолжает притворяться. Я, может, и плохо разбираюсь в людях, но я точно знаю, как выглядит человек, которого застали на месте преступления и он придумывает, что бы такое соврать, чтобы выкрутиться, я вижу это каждый день, а ее я знаю хорошо. Намного лучше, чем ей кажется.

– Нет, нет, – говорит она и машет на меня пальцем, будто я плохо себя вела.

Тут ты ошиблась, мама.

– Минуточку, – говорит она, возвращаясь обратно в салон.

– Аллегра, не делай этого, – говорит Тристан. – Ты злишься на меня, но не надо портить с ней отношения из-за меня, прошу!

– Не все в этом мире крутится вокруг тебя, – огрызаюсь я. – Оставь меня в покое, – говорю я, пока она не вернулась.

Он примирительно поднимает руки, будто сдается.

Она возвращается с ключами от машины. Настоящая большая ключница, с кольцами для ключей и фотографиями улыбающихся лиц. Она хочет показать мне свое разрешение, там все оплачено, ничего не просрочено. Для нее закон – пустое слово, что за комедию она тут ломает. Я знаю все наперед, ах, где же Амаль, когда она мне так нужна.

– Минуточку, – говорит она, вся собранная, деловая, даже не смотрит мне в глаза, торопливо подходя к машине. Она открывает дверь, вываливается игрушечный миньон. – Дети, – фыркает она, резко выдыхая воздух, будто мне должно быть понятно, что она имеет в виду.

– Сколько их у вас? – спрашиваю я.

– Двое, – говорит она.

На самом деле трое, и третий стоит прямо перед вами, ваш первенец. Но конечно же я ничего не говорю вслух. Мысленно кричу эти слова ей в лицо.

Тристан хватается руками за голову, глядя на эту сцену, нервно дергается, пытаясь привлечь мое внимание. Я игнорирую его.

– Да, понимаю, кажется, что больше. Вечно устраивают свинарник, но в моей машине я не разрешаю им так безобразничать. Это машина моего мужа.

– Фергала Дарси, – говорю я.

Она смотрит на меня удивленно:

– Откуда вы знаете?

– Так сказано на моем терминале, – хотя это ложь, я прочитала это не на своем терминале. Я уже знала. Это было в газете, которую я нашла в сувенирной лавке, когда ее выбрали президентом Торговой палаты Малахайда: мать двоих детей, супруга Фергала Дарси. Он работает в банке, занимает высокий пост. Зарабатывают они прилично. Я снова смотрю на заднее сиденье, затем в багажник и вижу два самоката и два шлема среди прочих вещей. Интересно, Фергал знает обо мне? И если не знает, то как эта новость изменит жизнь их семьи?

Она достает регистрацию из кармашка на лобовом стекле. Она стоит так близко ко мне, запах ее духов бьет мне прямо в нос. Я уже знаю, что проторчу в парфюмерном магазине целую вечность, стараясь определить, какими духами она пользуется. Может, даже куплю их. На ней разноцветное платье с запа́хом, с большим вырезом, ее грудь едва не вываливается, пышные бедра, туфли на платформе. Она более фигуристая, чем я. Мне досталась папина конституция, худощавая, или, может, когда-то она была похожа на меня, до того как родила детей. Троих детей. Интересно, она часто поправляет себя, когда говорит людям, сколько у нее детей? Ей хочется сказать трое, но она сдерживается и говорит двое? Может, иногда она говорит «трое» незнакомым людям, например которых она больше никогда не увидит, просто чтобы проверить, каково это – говорить правду?

– Вот видите? – говорит она, ее испанский акцент так и не выветрился после стольких лет жизни в Ирландии. – Никаких просрочек, зарегистрировано по этому адресу, на мой бизнес.

Да, да, мне все это известно, но надо быть вежливой.

– Да, но разрешение зарегистрировано не на это транспортное средство, – отвечаю я, ловя себя на мысли, что получаю удовольствие от нашего первого разговора.

– Это транспортное средство, – говорит она неожиданно резко, – принадлежит моему мужу. Я взяла его на один день. Моя машина в гараже. На техосмотре ТО.

Ей не надо было добавлять ТО. Это и есть техосмотр, то есть получилось, что она сказала технический осмотр технического осмотра. Видимо, она не знает, как расшифровывается ТО, плохо владеет английским – кажется, так говорила тетя Полин. В этом она была права. А теперь посмотрим, насколько другие характеристики соответствуют истине.

– Как вы видите, все в полном порядке, – говорит она, будто констатирует факт, явно привыкла получать то, что она хочет. Говорит со мной как с ребенком, хоть и не знает, что я ее ребенок. – Никаких нарушений здесь нет, – говорит она, отправляя регистрацию обратно в пластиковый кармашек на окне. Она не терпит, когда ей перечат. Она мать, владелец и управляющий собственного бизнеса, президент Торговой палаты Малахайда. Она не любит ошибаться.

Только вот нарушение все же есть, и она неправа.

– В правилах четко обозначено, что, если вы поменяете транспортное средство, нужно подать заявление и изменить данные транспортного средства в вашем платежном документе, – говорю я.

– Но я взяла эту машину всего только на день.

Каждое слово она подчеркивает жестикуляцией. И повышает голос. Нервы, нервы. Любит устраивать сцены. Неуравновешенная. Она не изменилась. Она негодует, яростно и громко.

– Ах, вы… – набрасывается она на меня с целой тирадой о том, как парковка разрушает малый бизнес в поселке.

– Что за цирк вы тут устроили, это же форменный позор, – заканчивает она наконец и бурчит себе что-то под нос на испанском. Жаль, я не стала ходить на уроки испанского. Я бы ей сейчас ответила, вот тогда бы мы посмотрели на ее реакцию. Открывается дверь салона.

– Все хорошо, Кармен? – спрашивает ее работница. Кармен. Люди зовут ее Кармен, так проще. Я многое узнала о ней за эти несколько минут. Алмазы рождаются в глубинах земли под колоссальным давлением, и вот теперь я вижу ее истинное лицо – оно сияет во всей красе.

– Это вовсе не смешно, – продолжает она, – как вы смеете издеваться надо мной, я буду жаловаться вашему начальству, сейчас же назовите свое имя. – И тут уже мне действительно не до смеха, если это подходящее слово, хотя нет, я бы сказала, что сейчас придется проявить смекалку, сообразительность, я точно не могу назвать ей свое имя, иначе она поймет, кто я. Бердов не так много, она сразу догадается, а я не могу позволить, чтобы она узнала об этом вот так.

И вдруг мне приходит в голову блестящая мысль. Что же я творю? Я все порчу. Даже Тристан это видит. Он пытается остановить меня, хотя не знаю почему; то, что я сейчас с собой делаю, намного хуже всех ударов, которые он обрушил на меня в своей психованной видеоигре. Второй раз первое впечатление не создать, значит, вот так начинаются мои отношения с Карменситой. Что же я наделала? Разрушаю свою жизнь, да, это я умею, как никто другой. Нужно спасать положение, я чувствую, как гнев отступает и остается только страх.

– Ваше имя, – повторяет она.

Я не могу назвать ей свое имя. Как только она услышит мою фамилию, она сразу все поймет.

– Я понимаю ваше раздражение, мисс Касанова… – Ушам своим не верю, что называю ее по имени, вслух. Колени подкашиваются. Я слышу эти слова у себя в голове будто эхо, меня охватывает страх и восхищение – подумать только, с кем я сейчас говорю.

– Ну что, теперь-то вы запели по-другому, – смеется она. – Теперь-то вы испугались, – издевается она.

– Я бываю здесь почти каждый день, – говорю я, – не знаю, заметили ли вы меня, но ваши данные по парковке всегда безупречны.

Она немного опешила от такого поворота, но все равно настроена воинственно. Будто она победила; но я не могу этого допустить. Снова.

– Я уже выписала вам штраф, уже внесла ваши данные через терминал. Но у вас есть полное право обжаловать штраф. Мой долг – зафиксировать правонарушение, но вы можете решить этот вопрос в совете.

– Не сомневайтесь, – говорит она, руки в боки, будто снова готовится к драке. – Я президент Торговой палаты, я прекрасно знаю членов совета.

– Как только ваше обжалование будет получено, штраф будет заморожен до вынесения решения, – объясняю я спокойно и благоразумно, а она продолжает пыхтеть от негодования. – Для принятия этого решения нужно будет свериться с нормативными актами, изучить фотографии, которые я сделала, и ваше объяснение.

«Смотри, как хорошо я знаю свою работу, дорогая мама, – хочется мне кричать. – Смотри на меня, слушай меня, я безукоризненно следую всем правилам. Если бы ты была дома и я бы вернулась к тебе вечером и рассказала бы тебе о женщине, похожей на тебя, ты бы гордилась мной, поздравила бы с тем, как замечательно я справилась с ситуацией. Смотри на меня, мамочка, смотри!»

– Что за ерунда! Вы могли бы просто закрыть на это глаза. А теперь столько трудов, жалобу подавать, и все из-за того, что я взяла машину мужа.

Что ж, понятно, я отвожу глаза, замечаю лицо Тристана, он смотрит с таким сочувствием, что я его ненавижу еще больше. Я начинаю пятиться.

– Просто выполняю свою работу, – говорю я.

– И ты лишишься ее. Я добьюсь этого, можешь не сомневаться, ты всего лишь странная чудачка, вот кто ты! – кричит она на меня и исчезает в салоне, хлопнув дверью.

Тристан подбегает ко мне.

– Аллегра, – говорит он нежно, и мне сейчас так хочется стукнуть его прямо в эти вкрадчивые и такие лживые глаза.

Я останавливаюсь и смотрю на него пристально.

– Больше никогда не разговаривай со мной, – говорю я. – Слышишь? Держись от меня подальше, – рычу я на него, будто дикий зверь, гнев вырывается из таких темных глубин, что даже меня это пугает.

Глава двадцать четвертая

Странная чудачка. Вот что она думает обо мне. Вот что я для нее значу.

Может, она и права. Может, она поняла меня, как никто другой. Может, она замечательная мать – догадалась, кто я, с первого раза. Наверное, ничего другого и не могло получиться от замороченной, неуравновешенной, бестолковой женщины, которая любит устраивать сцены, и эксцентричного, неверующего учителя музыки. Вот что рождается из незаконной связи. Странная чудачка.

Забыть про работу, забыть про маршрут. Забыть, ради чего я сюда приехала. Все пошло насмарку, коту под хвост, к чертям собачьим. Водоворот мусора посреди океана, растаявший ледник, весь целиком, кит, задыхающийся от пластика, бедолага на песке, беженец, выброшенный на берег фешенебельного курорта. Хуже не придумаешь.

Интрига и любопытство, которое я испытывала, когда провоцировала ее, улетучились. Теперь мне чудовищно одиноко. Вот так, внутри все пусто, уничтожили все-таки парковочного инспектора. И при этом меня переполняет невыносимое презрение к себе. Почему я не оставила ее в покое? Почему мне так приспичило выписывать этот штраф? Если бы я закрыла глаза, она бы не стала меня ненавидеть, она бы вообще не думала обо мне, так и говорила бы мне «доброе утро» и «льет как из ведра, – чудесная погода, если ты утка». Может, я хотела заставить ее что-то почувствовать, обратить на меня внимание, или я хотела наказать ее или себя за то, что я такая идиотка и посмела на что-то надеяться. Позволила себе мечтать о том, что могло бы быть, вместо того чтобы набраться смелости и сделать что-то. Неужели моей отваги хватило только на то, чтобы переехать сюда, а потом споткнуться на последнем препятствии.

Слезы текут по лицу. Совсем расклеилась, плакса несчастная. Сворачиваю с Олд-стрит на Мейн-стрит, мимо пекарни.

– Ты в порядке, Веснушка? – слышу голос Спеннера, который стоит у двери и курит.

Продолжаю идти, мимо церкви – тут сегодня столпотворение в честь первого причастия, – перехожу мост, иду к замку Малахайд.

Все-таки я злой инспектор из игры Рустера, это меня бьют, пинают, уничтожают. Я все испортила, все, остается только забыть про эту работу, забыть о том, чтобы извиниться перед Пэдди, забыть о художественной галерее и прелюбодейке Бекки – забыть обо всех. Мне конец, моя песенка спета. Всем привет от странной чудачки.

Иду мимо Доннахи, который сидит в своей студии. Наверное, он удивлен, что я так рано вернулась, да еще и слезы текут по лицу и я икаю, потому что едва дышу, но мне все равно, я вообще на него не смотрю. Опухшее лицо, сопливый нос, глаза на мокром месте. Я иду по каменным плитам, выложенным в тайном саду, незримо, тайком, будто никто не узнает, что я здесь. Странная чудачка на их заднем дворе. Наверное, им так удобнее. Не Доннаха и не Бекки, а девушка по имени Ава, личный помощник Бекки, показала мне зданий двор, четко обозначив дорогу, по которой я должна ходить. Через боковую калитку, мимо мусорки, завернуть прямо в сад через проход в кустах, в тайный сад, по каменным плитам, ведущим к спортзалу в глубине.

– Чтобы не беспокоить семью, – сказала она.

Мне разрешалось сидеть в тайном саду, но не в остальных частях сада.

Чтобы не беспокоить семью.

Интересно, что бы она сказала о том, как меня побеспокоила эта семья, если бы я отправила ей видео, где Бекки трахается с волосатой задницей в моей постели. Я была готова на все, лишь бы не делить квартиру с соседями… там была чудовищная атмосфера, они ругались каждый вечер, я даже из комнаты не могла выйти. Он боялся смотреть на меня, а она смотрела так, будто хотела придушить.

– Убирайся, – орала она на меня, – убирайся ко всем чертям!

Но мне было некуда идти. Найти место – это как получить благословение с небес, мне казалось, я выиграла в лотерею. Пятизвездочная роскошь, и мне было плевать на тайный сад и на то, что нельзя беспокоить семью, а также на тот факт, что квартира расположена на заднем дворе. Это был настоящий дар свыше. Я бы согласилась семь раз в неделю сидеть с детьми, лишь бы убраться оттуда, где я жила. Но сначала мне предстояла встреча с Бекки, чтобы она одобрила выбор Авы. Я не заходила к ним в дом до того вечера, когда они первый раз попросили меня посидеть с детьми. Чтобы не беспокоить семью.

Я швыряю свою фуражку, падаю на кровать и рыдаю, на этот раз громко, взахлеб, со злостью. Вид еще тот. Потом я засыпаю.

Просыпаюсь от стука в дверь. С минуту никак не могу сообразить, где я, сначала мне кажется, что я в своей комнате, на Валентии, или в гостинице Полин, и только потом я вдруг вспоминаю. За окном еще светло – значит, не поздно, теперь уже не темнеет раньше 21:30 или 22:00. Я смотрю на телефон. Восемь пропущенных звонков от Бекки. И снова стучат в дверь.

– Аллегра.

Это Доннаха.

Я убираю волосы с лица, мою дикую гриву, какая и полагается странной чудачке, и открываю дверь. Он смотрит на меня, на мое лицо, затем бросает взгляд на мою униформу и на кровать позади меня. Он одет шикарно, будто собирается в какое-нибудь дорогое место, и вдруг я вспоминаю.

– Черт, черт, Доннаха, черт, прости!

Я ведь должна была сидеть с детьми. Я отпускаю дверь, тут же берусь за дело, хватаю обувь, все плывет перед глазами, чуть не падаю.

– Который час? – спрашиваю я. Оглядываюсь в поисках своего телефона.

– Восемь сорок пять.

Я должна была прийти к ним в восемь.

– Боже мой. Черт. Прости, пожалуйста. Еще минуточку, и я буду готова.

Я начинаю закрывать дверь, но он протягивает руку.

– Ничего страшного, не переживай, – говорит он, – Бекки уже уехала, она не могла больше ждать. Это ужин у друзей. Ее друзей, не моих. Я, честно, даже рад, что задерживаюсь.

– А я совсем не рада, что задерживаю тебя.

– Ничего страшного. Я видел тебя, когда ты вернулась домой. Ты была расстроена. Вот я и решил не дергать тебя.

– Ах да. – Я опускаю глаза, потому что чувствую, что они снова наполняются слезами.

– Все хорошо? – спрашивает он. – Глупый вопрос, – поправляется он тут же. – Чем я могу помочь? Чем мы можем помочь?

– Нет, нет, ничем, спасибо.

– Хорошо. За пятнадцать минут успеешь собраться? – спрашивает он. – Хочу пропустить неловкие разговоры за аперитивом и, если повезет, за закусками тоже.

– Хорошо, я мигом.

– Не спеши, – доносится его голос с винтовой лестницы, он уже спускается в спортзал.

Я бросаюсь в душ, затем натягиваю домашнюю одежду и с мокрыми волосами, в шлепках иду через сад. Чтобы не беспокоить семью. Мальчики уже в пижамах и пьют молоко у телевизора.

Доннаха смотрит на меня с заботой и нежностью, и вдруг я проникаюсь к нему симпатией. Я не знаю, какой он муж, но Доннаха хороший отец. Он не заслуживает того, что Бекки с ним сделала. Но мой рот на замке. Это не мое дело.

– Что ж. – Он оглядывается, затем смотрит на меня, будто читает мои мысли, и хочет что-то сказать. Может, у творческих людей действительно развито шестое чувство. Но, что бы то ни было, он передумал и говорит: – В холодильнике полно еды, угощайся. Мальчики, увидимся утром. – Он целует детей и уходит.

Я сижу с детьми, мне так уютно с ними, когда они такие тихие и сонные. Киллин любит обниматься, и его теплое тело и мягкое дыхание как бальзам на душу.

В одиннадцать тридцать, намного раньше, чем я думала, возвращаются Бекки и Доннаха. Бекки бросает на меня укоризненный взгляд и поднимается наверх, не проронив ни слова, опять чувствуется напряжение между ними. Так бывает перед ссорой. Доннаха неторопливо подходит ко мне, пока я собираю свои вещи.

– Мальчики сразу отправились спать, – говорю я нервно. – Киллин дважды спускался вниз, один раз за водой, а второй раз он спросил, что будет, если смыть в туалете карточку Покемона. Не переживай, я ее выудила оттуда.

Он не улыбается.

– Хорошо, спасибо, Аллегра.

Его руки в карманах, и он оглядывается, будто проверяет, не подслушивает ли кто. Я не могу с ним ничего обсуждать.

Я торопливо собираю вещи и ухожу.

– Доброй ночи, Доннаха.

Я поднимаюсь к себе в квартиру, бросаю вещи, беру мягкое флисовое одеяло, в которое Бекки завернула свое потное от секса тело, и снова выхожу в сад с вчерашним стейком. Я кладу его на лужайку, в том месте, где мне разрешено быть, чтобы не беспокоить хозяев. Я сажусь на скамейку и зажигаю сигарету. Через несколько минут на пороге тайного сада появляется Доннаха. Я зажигаю еще одну сигарету. Он подходит ко мне. Может, ссора уже закончилась. А может, и не начиналась.

– Не знал, что ты куришь, – говорит он.

– Я не курю.

Он садится рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не нарушать приличий.

– Я тоже. Угостишь? – спрашивает он.

Я протягиваю ему пачку и зажигалку.

Он зажигает, вдыхает, собирается что-то сказать, чтобы заполнить тишину, но потом, наверное, улавливает мое настроение – или ему просто лень что-то говорить, и он молчит. Необычно для него. Я ему благодарна. Оказывается, он умеет молчать, а я и не подозревала об этом. Я не свожу глаз с лужайки.

– Что там? – спрашивает он.

– Вчерашний стейк. Для лисицы.

– Ты ее видела? – спрашивает он. – Бекки решила, что у меня галлюцинации.

– Да нет, я видела ее несколько раз. Думаю, это самка. Она приходит почти каждую ночь. Кажется, у нее лазейка за сараем.

Он смотрит в сторону сарая, хотя сейчас слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

– Как ты догадалась, что это самка? – спрашивает он.

– По соскам. У нее молоко. Я погуглила, хотя могу и ошибаться. Думаю, это она включила сигнализацию, когда вы были в отпуске, – объясняю я.

Он затягивается сигаретой.

– Буду честен, – говорит он, – полицейские сказали, что видели тебя, когда приехали на вызов. Они решили, что ты вела себя очень подозрительно.

– Что?! – кричу я. – Я проверяла, не проник ли кто в твою студию. Ради тебя. Бекки позвонила мне, чтобы узнать, все ли в порядке.

– Она сказала, что ты запыхалась.

– Я была в саду, с лисой. Мне пришлось бежать наверх, к себе, за телефоном.

– Может, это ты споткнулась о мусорные контейнеры и включила сигнализацию…

– Это было всего один раз.

– У тебя последнее время частенько случаются веселые ночи.

– Больше это не повторится. Неужели полицейские сказали, что это я?

– Они посоветовали нам проверить камеры.

– И почему ты не проверил?

Он не отвечает.

Я вспоминаю свой разговор с Лорой в саду и потом, когда я столкнулась с ней у полицейского участка. Я пыталась быть вежливой, искренне подружиться с ней, а она меня подозревала все это время. Снова люди ранят меня. Лживые, ничего не понимающие мерзавцы. Все выворачивают наизнанку и ставят с ног на голову. Не понимаю я людей.

– Вчера они опять приходили. Предположили, что это опять ты виновата. Но полной уверенности у них не было.

Как же хочется выть от отчаяния.

– Вчера это была Дейзи, – говорю я. – Моя подруга, которая уже не подруга. Извини. Я говорила ей не задевать сенсор, но у нее проблемы с головой. Господи, – вздыхаю я, – а я еще хотела, чтобы она стала моей подругой, – вдруг говорю я вслух, хотя и не собиралась. – Я хотела, чтобы гарда Лора была моей подругой.

Он внимательно смотрит на меня.

– Знаешь, если хочешь познакомиться с человеком, не обязательно включать сигнализацию, – говорит он.

– Да не включала я ее, – огрызаюсь я раздраженно.

Он смеется. Глубоким смехом.

– Да я шучу, Аллегра, я тебе верю.

– Значит, ты проверил камеры.

– Проверил.

– И?

– Кто-то все стер. Странно, обычно записи хранятся несколько месяцев, а потом только делается новая.

– Это не я, – говорю я, и вдруг меня осенило. Это наверняка Бекки. Чтобы никто не видел ее шашни с волосатой задницей. Но в итоге я лишилась доказательства своей невиновности.

Я смотрю на стейк, Доннаха смотрит на меня.

– На что ты уставился?

– Твой профиль.

– Прекрати, – говорю я, отодвигаясь от него. – Чудик.

Он улыбается и отворачивается.

Шорох в кустах – мы оба поднимаем глаза. Никого.

– Надо было положить стейк в одну из твоих мисок, – говорю я, и он не может сдержать смех.

Я не привыкла, что он такой молчаливый, но вид у него утомленный.

– Почему ты делаешь миски? – спрашиваю я неожиданно.

– Ну, знаешь… – Он думает долго и усердно. – Это очень серьезный вопрос.

– Правда? – смеюсь я.

– А известно ли тебе, что существует семь разных типов суповых мисок?

– Нет.

– Есть суповая тарелка, классическая суповая миска, глубокая миска для хлопьев, суповая миска с крышкой, миска с ручками…

– Очень увлекательно, но вроде я не спрашивала, – перебиваю я его.

– Миски – удивительные творения, – продолжает он улыбаясь, и мне кажется, он наслаждается моим полнейшим безразличием к его мискам. – Намного интереснее, чем тебе кажется, в них столько глубины.

– Только не в твоих мисках. В них даже сухой завтрак не поместится.

Он смеется.

– В них тоже есть смысл, если приглядеться, – говорит он, глядя мне в глаза. – Как и во многом другом.

Вот он опять это делает. Я отворачиваюсь, глаза – на стейк.

– А я думала, это сосуды.

– Меня вдохновили на них суповые миски, в этом я признаюсь.

Я стараюсь не смеяться, кого могут вдохновить суповые миски?

– Помнишь суповые кухни в Ирландии во время геноцида? – спрашивает он.

Я улыбаюсь.

– Во время голода.

– Для тебя голод, для меня геноцид. Без разницы, та же картошка. Прости за каламбур.

– Да, – говорю я, – хотели накормить бедных.

– Не бедных. Целенаправленно заморенных голодом. К 1847 году три миллиона человек ежедневно получали пропитание. Но все суповые кухни закрыли, ждали большого урожая картошки, но так и не дождались. Сказали людям, пусть вместо супа отправляются в работные дома. Считай, что суповые кухни и превратились в работные дома, то есть тюрьмы для людей, которых систематически морили голодом. Работный дом в городе, где я вырос, теперь переделали в библиотеку. В былые дни там помещались тысяча восемьсот человек, хотя места хватало только на восемьсот. Плохие условия, болезни, это была настоящая клоака. Затем его продали богатой дворянской семье, и они устроили себе там частный дом. Мои бабушка и дедушка работали на них. Бабушка – на кухне, а дедушка – в саду. Прямо на том месте, где умирали от голода их предки. Поэтому я делаю суповые миски. Чтобы помнить, как нас пытались уморить голодом, чтобы помнить, как они уничтожили миллион человек, притом что мы экспортировали продукты из страны. Поэтому я и делаю миски, – говорит он просто.

Сосуды, хочется мне поправить его, но я молчу.

Не успеваю я переварить эту лекцию, как он вдруг говорит:

– Так это ты.

– Не поняла.

– У меня намечается выставка в галерее Монти.

Я вздрогнула при этих словах.

– Думаю назвать ее «Голод», – говорит он. – Все проявления голода, доступные человеку, все, чего нам так отчаянно не хватает. Любви, власти, молодости, денег, секса, успеха, понимания.

– Звучит неплохо, – говорю я нервно. Делаю глубокий вдох. Задерживаю дыхание. Затем выдыхаю: – А как тебе «Падальщик»? В честь нашей подружки лисы.

Но он не слышит меня. Он собирается сказать то, о чем он сейчас думает. Это неизбежно.

– Я заехал в галерею на прошлой неделе, чтобы взглянуть на пространство. Видел там несколько картин, набросков, портретов с сеанса рисования живой натуры, который как раз закончился. Все они были разные, конечно. Каждый художник увидел что-то свое, но в целом в них было нечто узнаваемое.

Ну же, лиса, где ты? Спаси меня. Появись прямо сейчас и заставь его замолчать.

– Ты любопытное существо, Аллегра, – говорит он, – если приглядеться.

Он произносит это мягко, нежно, затем уходит.

Странная чудачка, шепчу я.

Глава двадцать пятая

Я взяла выходной на работе. Не хочу никого видеть. С трудом набралась смелости, чтобы позвонить Пэдди и попросить его поменяться секторами на несколько дней, он согласился. Не могу даже близко подходить к Касанове. И к «Кукареку» тоже.

– Мне очень жаль, что мы испортили тебе барбекю, – говорю я ему.

– Ты же не знала.

– Не надо было мне приглашать их. Про Джорджа я, конечно, не знала, что он заявится. Но приводить Дейзи мне точно не стоило. Они ушли сразу после меня? – спрашиваю я и со страхом жду ответа. После того случая Дейзи не писала и не звонила мне.

– Они задержались еще ненадолго.

– Во сколько они ушли?

– Около одиннадцати.

– Боже мой, Пэдди, мне так жаль. Почему ты не выставил их вон?

– Ну, понимаешь, не смог. Они были во дворе. На солнце. Жара и алкоголь – не самое лучшее сочетание. Ее тошнило потом.

Я хватаюсь руками за голову, в ужасе:

– Я не знала, Пэдди. Прости! Я больше не говорила с Дейзи. Мы с ней не подруги.

– Странно, точно так же ты сказала про меня.

Сердце бешено колотится. Щеки горят.

– Да, я так сказала, – признаюсь я Пэдди виновато. – Но я вовсе не то имела в виду. Она решила, что мы вместе, что мы пара, а я пыталась объяснить ей, что это не так. Что мы просто коллеги.