– отозвалась Леди Павлин-Сирамарк.

Я побуду здесь до конца недели. У меня настоящее приключение. Город очень красивый. Он чем-то напоминает Сан-Франциско: горбатые улицы, вечно стелется туман, и дует ветер с моря, а в самых неожиданных местах натыкаешься на каких-то неформалов. Это урбанистическая головоломка. Это больше, чем один город, это словно несколько городов в одном. И между прочим, потрясающая кухня. Рай для всякого армянина.


Армануш остановилась, в ужасе перечитала напечатанное и поспешно добавила:

Ну, в смысле еды.
Э-ге-ге, Мадам Душа-Изгнанница, ты же была нашим военным корреспондентом в тылу врага, а сейчас сама говоришь, как турчанка. Неужели ты отуречилась?


Так написал Анти-Кавурма.

Армануш перевела дыхание.

Совсем напротив. Я никогда не ощущала себя армянкой так сильно, как сейчас. Понимаете, мне надо было приехать в Турцию и пообщаться с турками, чтобы прочувствовать свою армянскую природу.
Я живу в очень интересной семье, они немножко чокнутые, хотя, возможно, все семьи таковы. Но тут довольно сюрно. Вся их жизнь основана на совершеннейшем абсурде. Я словно попала в роман Маркеса. Одна из сестер – мастер по татуировкам; другая – гадалка; третья – преподавательница отечественной истории; а четвертая – чудаковатая старая дева или просто стебанутая по полной программе, как выразилась бы Асия.
Асия? Кто такая Асия?


– тотчас задала вопрос Леди Павлин-Сирамарк.

Это хозяйская дочь. Девушка с четырьмя матерями, но без отца. Большая оригиналка, яростная, язвительная и остроумная, из нее получился бы отличный персонаж Достоевского.


«Где же Барон Багдасарян?» – недоумевала про себя Армануш.

Мадам Душа-Изгнанница, а ты разговаривала с кем-нибудь о геноциде?

– поинтересовалась Жалкое Сосуществование.

Да, пару раз, но это так сложно. Мои слушательницы были полны искреннего участия, но не более того. Турки не воспринимают прошлое. Для них это все происходило совсем в другой стране.
Если даже женщины на большее не способны, то уж на мужчин надеяться не приходится.


Это вклинилась Дочь Сапфо.

Вообще-то, мне пока не приходилось разговаривать с турецкими мужчинами, но на днях Асия сводит меня в это свое кафе, где они всегда собираются, и там, надо думать, я уж хоть с какими-то мужчинами познакомлюсь.


Так ответила Мадам Душа-Изгнанница, сама прежде не осознававшая этого обстоятельства. А Алекс Стоик предостерег ее:

Осторожнее, если будешь с ними выпивать. Знаешь, по пьяни люди проявляют самое мерзкое, что в них есть.
Не думаю, что Асия пьет. Они же мусульмане. Хотя, надо отдать ей должное, дымит она, как паровоз.


Леди Павлин-Сирамарк написала:

В Армении тоже очень много курят. Я недавно снова была в Ереване. Сигареты просто убивают этот народ.


Армануш беспокойно вертелась на стуле. Где же он? Почему не пишет? Он что, сердится или обижен? Он вообще о ней вспоминал? Она бы еще долго терзалась подобными вопросами, если бы не очередная строчка, возникшая на мерцающем экране.

Скажи, Мадам Душа-Изгнанница, ты размышляла над парадоксом янычар, с тех пор как приехала в Турцию?


Это был Он! Он! Армануш перечитала сообщение и напечатала:

Да, размышляла.


Но не знала, что написать дальше.

Барон Багдасарян словно почувствовал ее замешательство и продолжил сам:

Как мило, что ты так хорошо ладишь с этой семьей. И когда ты говоришь, что они добросердечные люди, в своем роде интересные, я тебе верю. Но разве ты не видишь? Ты можешь быть им другом лишь настолько, насколько отрекаешься от своей идентичности. С турками всегда так было, на протяжении всей истории.


Армануш расстроенно закусила губу. В противоположном углу комнаты ворочалась в постели Асия. Похоже, ее мучил кошмар, она бормотала во сне что-то непонятное, снова и снова повторяя какую-то нечленораздельную фразу.

Мы, армяне, хотим, чтобы нашу утрату и боль признали. Это то, без чего не могут развиваться никакие подлинные отношения между людьми. Мы говорим туркам: смотрите, мы скорбим, мы уже почти целый век не перестаем скорбеть, потому что мы потеряли близких, нас выгнали из дома, выслали из страны, с нами обращались, как со скотом, нас резали, как баранов. Нам даже умереть достойно не давали. Но последовавшее потом систематическое отрицание всех этих ужасов еще хуже, чем страдания, причиненные нашим предкам.
Если сказать так, какой последует ответ? Да никакого. Турки ничего тебе на это не скажут. С турками можно дружить только в одном случае: если стать таким же невежественным и беспамятным. Они не хотят вместе с нами признать наше прошлое, поэтому предполагается, что мы вместе с ними это прошлое забудем.


Неожиданно в дверь тихонько постучали. Потом еще и еще.

У Армануш замерло сердце, она вся сжалась на стуле, инстинктивно выключила экран компьютера и прошептала:

– Да?

Из-за бесшумно открывшейся двери появилась голова тетушки Бану, в это время суток свободно повязанная розовым платком, в то время как тело облекала длинная ночная рубашка какого-то белесого цвета. Поднявшись в столь ранний час для совершения молитвы, она заметила, что в комнате девочек горит свет.

Тетушка Бану отчаянно пыталась что-то показать знаками, словно играла в шарады. Было видно, как мучительно ей не хватает английских слов. Она качала головой, хмурилась и грозила пальцем, что Армануш в целом истолковала так: «Ты слишком много занимаешься, не переутомляйся». После чего тетушка Бану протянула ей принесенную тарелку и стала знаками показывать, будто ест. Это уже было очевидно и не нуждалось в толковании. С улыбкой она потрепала Армануш по плечу, поставила тарелку рядом с ноутбуком и ушла, бесшумно затворив за собой дверь. На тарелке лежали два очищенных и разобранных на дольки апельсина.

Армануш снова включила экран, съела одну дольку и стала думать, что ответить Барону Багдасаряну.

Глава 10

Миндаль

На пятый день Армануш открыла для себя внутренний распорядок в особняке Казанчи. По будням завтрак подавали на стол уже в шесть утра и не убирали до половины десятого. Все это время непрерывно кипел самовар и ежечасно заваривали свежий чай. Вместо того чтобы садиться за стол всем вместе, члены семьи приходили по отдельности, у кого как получалось из-за работы, расписания или по настроению. Поэтому, в отличие от ужина, когда все вместе одновременно садились за стол, завтрак в будни напоминал, скорее, утреннюю электричку: одни пассажиры заходили на этой станции, другие выходили, третьи ехали дальше.

На стол почти всегда накрывала тетушка Бану, которая раньше всех в доме вставала на предрассветную молитву. Она вылезала из постели, бормоча: «Воистину, лучше», – в то время, когда муэдзин с соседней мечети во второй раз возглашал: «Молитва лучше сна».

Тетушка Бану шла в ванную и готовилась к молитве, омывала руки по локоть и ноги по щиколотки. Вода бывала ледяной, но это не страшно. Душе нужно продрогнуть, чтобы проснуться. Душе вообще полезно встрепенуться. То, что все остальное семейство спит, было тоже не страшно. Бану просто молилась вдвое горячее, чтобы замолить и их прегрешения.

Этим утром, когда гулко раздался крик муэдзина: «Аллах велик, Аллах велик», – тетушка Бану уже лежала с открытыми глазами и протянула было руку к халату и платку. Но, против обыкновения, она чувствовала страшную тяжесть во всем теле. Муэдзин прокричал: «Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха». А тетушка Бану все равно не могла встать. И даже услышав: «Спешите на молитву» и «Спешите к лучшему действию», – она смогла вылезти из кровати только наполовину. Из другой половины словно всю кровь выкачали, остался какой-то тяжеловесный неповоротливый мешок.

Молитва лучше, чем сон. Молитва лучше, чем сон.

– Эй, ребята, вы что, дайте хоть пошевелиться! – воззвала тетушка Бану с некоторым отчаянием в голосе.

Сидевшие у нее на плечах джинны переглянулись.

– А я-то что, ты ему скажи. Это все он, – отвечала со своего места на правом плече мадам Милашка.

В полном соответствии с именем мадам Милашка была из числа добрых, праведных джиннов. У нее было милое лучезарное личико, а голову венчала переливавшаяся всеми оттенками лилового, пурпурного и розового корона. Голова держалась на изящной тонкой шейке, а вот дальше не было ничего, кроме небольшого облачка. Без собственно тела она имела вид головы на постаменте, и это ее ничуть не портило. Прекрасным представительницам народа джиннов, в отличие от смертных женщин, совсем не обязательно иметь соразмерное телосложение.

Тетушка Бану безгранично доверяла мадам Милашке. Она была не чета всем этим вероотступникам, вовсе нет, то была благочестивая джинния, которая давным-давно отошла от безбожия, весьма частого среди джиннов заблуждения, и обратилась в ислам. Мадам Милашка часто посещала мечети и святые места и прекрасно разбиралась в Священном Коране. С годами они с тетушкой Бану очень сблизились, чего никак нельзя было сказать о мсье Стервеце – существе совсем другого сорта, родом из областей, где вечно завывает ветер. Он был очень стар, даже для джинна. А значит, был куда могущественней, чем хотел казаться, ведь общеизвестно, что с возрастом сила джинна только возрастает.

В особняке Казанчи мсье Стервец был вынужден оставаться лишь потому, что тетушка Бану наложила на него заклятие в последнее утро своего сорокадневного покаянного искуса. С тех самых пор она могла повелевать джинном и ни на миг не расставалась с талисманом, который позволял над ним господствовать. Сковать джинна непросто. Самое главное – овладеть именем, его надо было правильно отгадать. Это была смертельно опасная игра, ведь если джинн опередит вас и первый выяснит ваше имя, то он станет повелителем, а вы – рабом. Но, даже угадав имя и пленив джинна, не стоит самонадеянно думать, что вашей власти ничего не грозит. О, это было бы опаснейшее заблуждение! За все века лишь великому царю Соломону удалось окончательно разгромить джиннов, целые полчища джиннов. Но даже он не смог бы сделать этого без волшебного железного перстня. Ясное дело, великому Соломону нет равных, и только самовлюбленный дурак станет кичиться тем, что якобы подчинил себе джинна. А тетушка Бану была кем угодно, но не самовлюбленной дурой. Мсье Стервец служил ей уже шесть лет, но она продолжала смотреть на их отношения как на временный, периодически возобновляемый договор. Она никогда не бывала с ним неучтива или груба, ибо знала, что джинны, в отличие от людей, навеки хранят в памяти все причиненные им обиды и не забывают ни малейшей несправедливости. Память джинна, словно усердный клерк, скрупулезно фиксирует мельчайшие подробности любого происшествия, и в один прекрасный день он все вам припомнит. Стало быть, тетушка Бану никогда не злоупотребляла своей властью над пленником и с уважением относилась к его правам.

И все же данную ей власть можно было употребить иначе: попросить каких-нибудь мирских благ, например денег, драгоценностей или славы. Но она знала, что все эти вещи иллюзорны, а джинны самые искусные иллюзионисты. К тому же такое внезапное богатство не приходит ниоткуда, оно, очевидно, должно быть похищено у прежнего хозяина, ведь природа не терпит пустоты, а людские судьбы переплетены, как нити в ажурной вышивке. Все эти годы тетушка Бану сохраняла благоразумие и не просила никаких материальных благ. Она хотела одного: знать.

От него она узнавала о забытых происшествиях, о непонятных незнакомцах, имущественных спорах, семейных ссорах, непогребенных тайнах. По сути, это были основные сведения, исходя из которых она могла помогать своим бесчисленным клиентам. Если в какой-то семье терялся важный документ, люди приходили к тетушке Бану, чтобы узнать, где он может быть. А если какой-то женщине казалось, что на нее навели порчу, она шла к тетушке Бану выяснить, кто это сделал. Однажды к ней привели беременную, которая внезапно занемогла и, ко всеобщему ужасу, с каждым днем чувствовала себя все хуже и хуже. Посовещавшись с джинном, тетушка Бану велела беременной женщине пойти к росшему в ее собственном саду лимонному дереву, которое уже давно не приносило плодов. Под ним она должна была найти черный бархатный кошель, а в кошеле – кусок оливкового мыла, с вдавленными в него обрезками ногтей. Это были ногти самой больной, а навела чары злокозненная соседка. Тетушка Бану не стала называть соседку, чтобы не подпитывать дальнейшую вражду. Через пару дней выяснилось, что беременная поправилась и прекрасно себя чувствует. И в дальнейшем тетушка Бану сотрудничала с мсье Стервецом именно в таком ключе. И лишь один-единственный раз она попросила оказать услугу лично ей. Это был вопрос самого конфиденциального свойства. Тетушка Бану хотела знать, кто отец Асии.

Мсье Стервец дал ответ, тот самый ответ. Но она не хотела верить. Она негодовала и с жаром отказывалась принять такой ответ, хотя прекрасно знала, что пленный джинн не может лгать своему повелителю. Она отказывалась верить, пока в один прекрасный день ее сердце просто устало опровергать то, что давным-давно признал разум. С той поры тетушка Бану уже не была прежней. И время от времени думала, что, может быть, лучше бы ей не знать, ведь это был тот случай, когда знание не давало ничего, кроме мучений и скорбей, извечного проклятия мудрых.

Сегодня, много лет спустя, тетушка Бану снова думала о том, чтобы обратиться к джинну с личной просьбой. Оттого и не было у нее сил с самого утра: терзавшие ум сомнения ослабляли власть над порабощенным духом, который становился тем тяжелее, чем больше она билась над неразрешимыми дилеммами. Действительно, стоит ли снова задавать ему вопрос от собственного имени? Она ведь так пожалела об этом в прошлый раз. Может, вообще заканчивать с этими играми, снять талисман и освободить джинна? Она могла бы предсказывать будущее, обходясь помощью мадам Милашки. Конечно, это несколько ослабит ее ворожейные способности. Но что поделать? Разве этого недостаточно? Внутренний голос предостерегал тетушку Бану от проклятия мудрых, напоминал ей о том, что слишком много знания приносит много нестерпимой печали. И в то же время другая половина ее души, всегда жаждавшая честно во всем разобраться, до смерти хотела узнать правду.

Мсье Стервец прекрасно знал о мучившем ее противоречии и, похоже, им наслаждался. С каждым сомнением он сильнее давил на ее левое плечо, как если бы тяжкие думы были недостаточным бременем.

– А ну слезай! – велела тетушка Бану и произнесла молитву, которую Коран предписывает читать, если имеешь дело с джинном, не внушающим доверия.

Мсье Стервец сразу стал куда покладистее, соскочил с плеча и дал ей наконец встать с постели.

– Вы хотите отпустить меня на волю? – спросил мсье Стервец, прочитавший ее мысли. – Или вы хотите воспользоваться моими волшебными силами, чтобы выяснить что-то особенное?

Из приоткрытых губ тетушки Бану вырвалось какое-то еле слышное слово, но шепот этот больше напоминал стон, чем «да» или «нет». Она словно потерялась в безграничных пустых пространствах, стала такой маленькой, а вокруг была огромная земля, огромное небо, огромные звезды и огромный мучительный выбор.

– Можете спросить меня о том, что так хотите выяснить с того самого момента, как эта девушка из Америки рассказала все эти душераздирающие подробности про свою семью. Вы разве не мечтаете узнать, правда это или нет? Разве не хотите помочь ей тоже выяснить правду? Или ваши магические силы предназначены только для работы с клиентами? – Мсье Стервец говорил с вызовом, яростно и торжествующе выпучив горящие, как угольки, глаза, а потом добавил совсем тихо: – Я такой старый, что знаю. Могу рассказать. Я ведь сам там был.

– Прекрати! – почти закричала тетушка Бану; у нее скрутило живот, во рту был привкус желчи. – Не желаю ничего знать. Мне не интересно. Я до сих пор кляну тот день, когда спросила тебя про отца Асии. И зачем я это сделала? Что толку от знания, если все равно ничего уже не исправить? Это же яд, который искалечит тебя навсегда. Его не выблевать, и умереть от него невозможно. Не хочу больше. К тому же что ты, вообще, знаешь?

Она сама не понимала, почему сорвался с языка последний вопрос, ведь прекрасно знала, что если кто-то и мог рассказать ей о прошлом Армануш, то это мсье Стервец. Он был из числа гульябани. Самые из самых вероломных среди джиннов, гульябани лучше других осведомлены о трагических событиях. Обреченные солдаты, угодившие в засаду и убитые за сотни миль от дома, странники, насмерть замерзшие в горах, жертвы чумы, изгнанные в пустыню, путники, ограбленные и убитые разбойниками, путешественники, затерявшиеся неизвестно где, осужденные преступники, которым пришлось доживать свои дни на каком-то затерянном острове. Все это наблюдали гульябани. Они видели, как на поле боя погибали батальоны солдат, видели целые деревни, обреченные на голодную смерть, видели, как неприятельский огонь испепелял караваны.

Были они и в битве при Ярмуке, когда мусульмане разгромили огромную армию византийского императора Ираклия. Были и когда берберский полководец Тарик ибн Зияд прогремел своим солдатам: «За вами море, перед вами – враг! Куда же вам бежать, мои воины?» И тогда, сметая все живое, они вторглись в Вестготскую Испанию. Или когда Карл, впоследствии известный, как Мартелл, уничтожил в сражении при Туре триста тысяч арабов. Или когда одурманенные гашишем ассасины убили славного визиря Низам-аль-Мулька, а потом продолжали наводить ужас на весь Ближний Восток, до тех пор пока монгольский военачальник Хулагу не смел с лица земли все, что встречалось на его пути, в том числе их крепость. Все эти бедствия гульябани видели воочию.

Особенно любили они подстерегать заблудившихся в пустыне без воды и пищи путников. А если какой-то несчастный оставался без погребения, они обязательно появлялись рядом с трупом. Если надо, могли принять вид растений, скал или животных, но чаще всего оборачивались стервятниками. Обычно они наблюдали за бедствием сверху или со стороны. Но известны случаи, когда они преследовали караваны, похищали у несчастных необходимые для выживания припасы, вселяли ужас в паломников, направлявшихся к святым местам, нападали на процессии и шепотом напевали жуткую мелодию смерти осужденным на галеры каторжникам или узникам, которых гнали по этапу. Они наблюдали те страшные моменты истории, о которых у человечества не осталось ни записей, ни доказательств.

Гульябани были уродливыми свидетелями отвратительных преступлений, которые люди совершали по отношению к себе подобным. Следовательно, рассудила тетушка Бану, если Армануш говорит правду и ее родственников действительно погнали маршем смерти в 1915 году, мсье Стервец наверняка сможет об этом рассказать.

– Ну что, ни о чем не хотите меня спросить? – процедил джинн, примостившись на краешке кровати и явно наслаждаясь смятением хозяйки. – Я был стервятником, – продолжил он с ожесточением, ведь по-другому говорить не мог, – я все видел. Я смотрел, как они шли, и шли, и шли, женщины и дети. Я кружил над ними и ждал, когда они упадут на колени.

– Заткнись! – рявкнула тетушка Бану. – Не хочу ничего знать. Не забывай, кто тут главный.

– Да, госпожа, – отшатнулся мсье Стервец. – Слушаю и повинуюсь. Пока вы носите амулет, ваше желание для меня закон. Но если вы вдруг захотите узнать, что постигло семью этой девушки в тысяча девятьсот пятнадцатом, просто сообщите. Моя память к вашим услугам.

Тетушка Бану села в кровати и закусила губу, изо всех сил пытаясь изобразить непоколебимость. Она не допустит, чтобы мсье Стервец видел ее слабой. Она сидела очень прямо и старалась сохранить стойкость. Между тем в комнате запахло пылью и плесенью, словно все вокруг вдруг начало разлагаться, то ли настоящее стремительно распадалось, оставляя лишь гнилой осадок времени, то ли гнилой осадок прошлого просачивался в настоящее. Сокровенные врата времени готовы были отвориться. Чтобы не дать им открыться, чтобы оставить все как есть, тетушка Бану вытащила Священный Коран, который хранился у ее изголовья, завернутый в расшитый перламутром покров, раскрыла книгу наугад и прочитала: «Я ближе к тебе, чем твоя яремная вена» (50: 16).

– Аллах, – вздохнула она, – Ты ближе ко мне, чем моя яремная вена. Помоги мне сделать трудный выбор. Даруй мне блаженство неведения или дай силы вынести знание. Я с благодарностью приму и то и другое, только молю Тебя, не давай мне знания, не дав прежде сил, чтобы его вынести.

Помолившись, тетушка Бану выскользнула из постели, надела ночную рубашку и быстрыми неслышными шагами прокралась в ванную комнату, чтобы приготовиться к совершению утренней молитвы. Часы на серванте показывали семь сорок пять. Неужели она так долго пролежала в постели, препираясь с мсье Стервецом и с собственной совестью? Она поспешно вымыла лицо, руки и ноги и, накинув на голову газовый платок, вернулась в спальню, расстелила коврик и встала на молитву.

Если тетушка Бану и опоздала с завтраком, то Армануш заметила это в последнюю очередь. Она допоздна сидела в Интернете, а потом проснулась позже обычного и с удовольствием поспала бы еще. Она ворочалась, вертелась, то укрывалась с головой, то вылезала из-под одеяла, лишь бы урвать еще чуточку сна. С трудом приоткрыв один глаз, она увидела, что Асия сидит за письменным столом, читает книгу и слушает музыку через наушники.

– Что ты слушаешь? – громко спросила Армануш.

– А? – крикнула в ответ Асия. – Джонни Кэша!

– Ну да, конечно! А читаешь что?

– «Иррациональный человек. Обзор экзистенциальной философии»[11], – последовал такой же уверенный и громкий ответ.

– А ты не думаешь, что это тоже немного иррационально? Разве можно сосредоточиться на экзистенциальной философии, когда слушаешь музыку?

– Они прекрасно сочетаются, – ответила Асия. – Джонни Кэш делает то же самое, что философы-экзистенциалисты: они вскрывают человеческую душу, чтобы посмотреть, что там внутри, и, не удовлетворенные результатом, так и оставляют ее в разверстом состоянии.

Армануш не успела осмыслить эту идею, как в дверь постучали и напомнили девочкам, что они рискуют упустить свой последний шанс позавтракать.



Стол был накрыт на двоих, остальные уже поели. Бабушка Гульсум и Петит-Ma ушли в гости к родственникам, тетушка Севрие – на службу в школу, тетушка Зелиха – в салон татуировок, а тетушка Фериде в ванной комнате красила волосы в огненно-рыжий цвет. В гостиной оставалась только одна тетушка, и вид у нее был удивительно сердитый.

– Что случилось? Тебя что, твой джинн бросил? – спросила Асия.

Вместо ответа тетушка Бану рванула на кухню. За следующие два часа она рассортировала и по-новому расставила банки с крупами, вымыла полы, испекла печенье с изюмом и грецкими орехами, отмыла украшавшие прилавок пластмассовые фрукты и отскребла с угла плиты пятно присохшей горчицы.

Когда она вернулась в гостиную, девочки так и сидели за остатками завтрака и развлекались тем, что изощренно высмеивали практически каждый кадр очередной серии «Проклятия плюща любовной страсти», самого длинного сериала на турецком телевидении. Видя, как они глумятся над столь дорогой ее сердцу мыльной оперой, тетушка Бану даже не рассердилась. До нее вдруг дошло, что она напрочь забыла про свой любимый фильм и впервые за много-много лет пропустила новую серию. Прежде такое случилось только один раз, во время ее молитвенного затвора. Да и тогда, да простит ее Аллах, она частенько думала о «Проклятии плюща любовной страсти» и гадала, что же там происходит, пока она кается. Но сейчас ничто не заставляло ее пропускать очередную серию, и как ее только угораздило? И чем у нее голова была забита?

Тетушка Бану вдруг заметила, что Асия и Армануш с любопытством на нее поглядывают. Ей стало как-то не по себе, к тому же она поняла, что мыльная опера закончилась и девочки, наверное, ищут новый предмет для насмешек. Но, похоже, у Асии было другое на уме.

– Армануш спрашивает, не разложишь ли ты на нее карты Таро.

– К чему? – тихо проговорила тетушка Бану. – Скажи ей, она красивая, умная молодая женщина, и у нее все впереди, а узнавать о будущем надо только тем, у кого впереди ничего нет.

– Ну, погадай ей на жареном фундуке, – настаивала Асия, не утруждая себя переводом.

– Я этого больше не делаю. Оказался не такой уж надежный метод.

– Ах да, понимаешь, моя тетушка-гадалка – позитивист. Она проводит научное измерение допустимой погрешности своих гаданий, – сказала Асия по-английски и продолжила уже серьезным тоном, по-турецки: – Давай на кофейной гуще?

– Ну, это другое дело, – согласилась тетушка Бану, от гадания на кофейной гуще она уж никак не могла отказаться. – Это я всегда могу.

Сварили две чашки кофе, Армануш пила без сахара, Асия – очень сладкий, впрочем, ей не нужно было гадать, ее интересовал кофеин, а не предначертания судьбы.

Когда Армануш допила кофе, чашку плотно накрыли блюдечком, описали ею три круга в горизонтальной плоскости и опрокинули чашку вверх дном, так, чтобы гуща медленно стекла по стенкам, образуя разные узоры. Когда донышко остыло, чашку перевернули, и тетушка Бану принялась толковать кофейные подтеки, двигаясь по часовой стрелке.

– Вижу какую-то женщину, она очень беспокоится.

– Это наверняка мама, – вздохнула Армануш.

– Она страшно волнуется, думает о тебе день и ночь, очень тебя любит, но в душе у нее раздрай. Потом какой-то город, с красивыми мостами. Вода, море, ветер и… туман. Вижу семью: смотри сюда, много голов, много народу, много любви и заботы, и еды тоже много.

Армануш кивнула, ее немного смущало, что ее читали, словно книгу.

– Потом… – проговорила тетушка Бану, пропуская увиденные на донышке чашки плохие новости, цветы, которые скоро будут возложены на какую-то далекую могилу. Она повертела чашечку пухлыми пальцами и сказала громче, чем хотела, так что они даже вздрогнули: – А вот молодой человек, ты ему очень дорога. Но почему же он будто за каким-то покрывалом? Что-то вроде покрывала.

У Армануш замерло сердце.

– Это может быть экран компьютера? – лукаво спросила Асия и посадила на колени Султана Пятого.

– Нет, никаких компьютеров я в гуще не вижу, – возразила тетушка Бану, неохотно допускавшая современные технологии в свой магический мир. Она слегка повернула чашку, торжественно замерла и сказала с озадаченным видом: – Вижу девушку, твою ровесницу. У нее кудри, черные кудри… роскошная грудь…

– Спасибо, тетушка, я уже поняла, – рассмеялась Асия. – Но, знаешь, когда гадаешь, совсем не обязательно засовывать родственников в каждую чашку. Это называется непотизм.

Тетушка Бану только моргнула и сделала каменное лицо.

– Вот веревка, толстая, крепкая веревка, а на конце петля вроде лассо. Между вами, девочки, будет сильная связь… да, вижу духовную связь…

Больше она, к вящему разочарованию девушек, ничего не сказала. Закончив гадание, поставила чашку на блюдце и залила в нее холодную воду. Все узоры смешались и исчезли, так что никакой посторонний взгляд, злой или добрый, не смог бы в них заглянуть.

В этом большой плюс гадания на кофейной гуще: в отличие от предначертанной свыше судьбы, начертанное на кофе всегда можно смыть.



По дороге в кафе «Кундера» они проехали на пароме, чтобы Армануш могла увидеть грандиозную панораму города во всем его великолепии. Под стать самому судну все пассажиры имели какой-то ленивый, томный вид, который с них, впрочем, сдуло первым же порывом ветра, как только паром взял курс в лазурное море. Сначала толпа загалдела еще больше, но уже минуту спустя ее монотонный гул пошел на убыль, смешавшись с другими звуками: грохотом подвесного мотора, плеском волн, криком чаек. Армануш пришла в полный восторг, заметив, что за ними последовали и ленивые береговые чайки. Почти весь паром кормил их крошками симитов, которые эти хищные птицы просто обожали.

Скамейку напротив девушек занимали крупная статная дама в строгом костюме и подросток. Мать и сын вроде сидели рядом, но на деле их разделяла целая бездна. Армануш сразу поняла, что дама не любительница общественного транспорта. У нее на лице было написано, как глубоко она презирает всю эту публику и с какой радостью выбросила бы за борт плохо одетых пассажиров. Мальчик прятался за толстыми стеклами очков, было видно, что ему неловко от материнской чопорности.

«Они словно сошли со страниц Фланнери О’Коннор»[12], – подумала Армануш.

– Расскажи мне про этого своего Барона, – неожиданно попросила Асия. – Как он выглядит? Сколько ему лет?

Армануш покраснела. Прорывавшиеся из-за темных туч лучи зимнего солнца осветили лицо юной влюбленной.

– Не знаю. Мы с ним никогда не встречались лично. Мы кибердрузья. Наверное, меня восхищает страстная сила его ума.

– Неужели ты не хочешь с ним когда-нибудь встретиться?

– Да и нет, – призналась Армануш.

Она перегнулась через окружавшие палубу перила, отломила кусочек от купленного в переполненном буфете симита и протянула руку в ожидании чайки.

– Не надо дожидаться, пока они прилетят, – улыбнулась Асия. – Бросай кусочек в воздух, они сразу поймают.

Армануш послушалась. Лакомство тотчас исчезло в клюве неизвестно откуда появившейся чайки.

– Мне до смерти хочется узнать о нем побольше, и при этом в глубине души я понимаю, что не стремлюсь увидеть его в реальной жизни. Когда начинаешь встречаться с человеком, все волшебство пропадает. Я не переживу, если и с ним так выйдет. А отношения, секс… это совсем другая история, все слишком сложно.

Похоже, они вступали в туманную область «трех запретных тем». Хороший знак, они становились ближе.

– Волшебство! – бросила Асия. – Кому оно нужно, это волшебство? Все эти истории про Лейлу и Меджнуна, Юсуфа и Зулейху, Мотылька и Свечку, Соловья и Розу… Любовь издалека, совокупление без единого прикосновения, платонические отношения. Лестница любви, по которой надо бесконечно лезть наверх, все выше и выше, возвышая и себя, и другого. Платон недвусмысленно считает, что всякая телесная близость – грязная и низменная вещь, ибо истинной целью эроса полагает красоту. А разве в сексе нет красоты? Для Платона – нет. Его интересуют более возвышенные порывы. Но если меня спросить, то проблема Платона (и не только его) состояла в том, что его ни разу как следует не трахнули.

Армануш изумленно посмотрела на подругу:

– Я думала, ты любишь философию. – И осеклась, сама не понимая, зачем это сказала.

– Да, я преклоняюсь перед философией, – согласилась Асия, – но это совсем не значит, что я во всем согласна с философами.

– То есть я могу исходить из того, что ты не большая поклонница платонической любви?

А вот этого вопроса Асия предпочла бы не касаться, и не потому, что не могла на него ответить, просто она опасалась последствий честного ответа. Армануш была такая правильная, такая благовоспитанная, что Асия не хотела ее смущать.

Ну как она ей скажет, что в свои девятнадцать лет без малейших угрызений совести прошла через руки многих мужчин и нисколько в этом не раскаивается? К тому же разве она может рассказать правду, не создав у чужестранки превратного мнения о «целомудрии турецких девушек»? Вообще-то, Асии Казанчи было совершенно чуждо подобное представление о «национальной ответственности». Она никогда не считала себя частью коллектива и не планировала этого в будущем. Но сейчас она довольно удачно изображала кого-то совсем другого, кого-то, кто в одночасье сделался патриотом. Как же теперь сбросить эту маску национальной принадлежности и снова стать собой, такой какая есть, со всеми прегрешениями?

Признаться ли Армануш, что в глубине души она вот в чем уверена? Только переспав с мужчиной, можно наверняка понять, подходит ли он тебе вообще. Только в постели проявляются самые глубокие, скрытые комплексы; и что бы там люди ни говорили, секс – это, скорее, нечто чувственное, а не физическое.

Разве может она поведать Армануш обо всех своих бесчисленных связях? У нее их было так много, слишком много, словно она за что-то мстила мужчинам, неизвестно за что. У нее было столько любовников, часто параллельно, и после этих полигамных романов неизменно оставались груды разбитых сердец. Так у нее накопилась целая куча секретов, которую она предусмотрительно прятала подальше от стен родного дома. Может ли она посвятить Армануш во все это? Готова ли та понять и не осудить? Способна ли заглянуть к ней в душу с высоты своей башни из слоновой кости?

А можно ли рассказать ей о попытке самоубийства? Пренеприятная история, из которой Асия извлекла два важных урока: если хочешь наложить на себя руки, то, во-первых, не стоит делать это с помощью таблеток твоей чокнутой тетушки, а во-вторых, лучше заранее заготовить приличное оправдание, на случай если спасут, потому что только ленивый не спросит «почему?». А потом еще признаться, что она до сего дня не знает ответа на этот вопрос, разве что может вспомнить, что была слишком молода, слишком глупа, слишком яростна и слишком чувствительна для мира, в котором жила. Сможет ли Армануш это понять?

И рассказать ли о том, как в последнее время она несколько продвинулась в сторону стабильности и душевного спокойствия, вступив наконец в моногамные отношения, правда с женатым мужчиной вдвое старше ее, с которым они иногда делили постель, косяк и временное прибежище от одиночества?

И как признаться Армануш во всем этом, ведь, по правде говоря, она была сущим наказанием? С ней просто беда.

Вместо того чтобы отвечать, Асия вытащила из рюкзака плеер и спросила, можно ли послушать песню, всего одну. Ей было необходимо закинуться Джонни Кэшем.

Она предложила Армануш наушник, та взяла его с некоторой опаской и спросила:

– А что будем слушать?

– Про грязную старую собаку, сосущую яйца[13].

– Это песня так называется? Не знаю такую.

– Ага, – мрачно ответила Асия. – Сейчас…

Заиграла песня. Вялые аккорды прелюдии сменила мелодия в стиле кантри. Она зазвучала, смешиваясь с криками чаек и обрывками турецкой речи. Армануш сложно было получать удовольствие от песни, слишком силен был контраст между текстом и всем вокруг. Ей подумалось, что эта песня – совсем как сама Асия: полная противоречий и норова, в неладах со всем миром, чувствительная, готовая взорваться в любой момент. Армануш откинулась на спинку скамейки. Шум постепенно превратился в монотонное гудение, кусочки бублика исчезали в воздухе, веял чарующий морской бриз, паром плавно скользил по поверхности вод, а в их лазурной толще за ним плыли призраки всех рыб, когда-либо обитавших в этом море.

Песня закончилась уже у самого берега. Иные пассажиры спрыгивали с парома еще до того, как они вплотную подошли к причалу. Армануш с изумлением наблюдала эти чудеса акробатики и восхищалась тем, как жители Стамбула развивают в себе разнообразные дарования, чтобы поспевать за бешеным ритмом своего города.

Четверть часа спустя хлипкие деревянные двери кафе «Кундера» распахнулись с резким скрипом и дребезжанием. В зал вошли Асия Казанчи в лиловом хипповском платье и ее гостья в джинсах и свитере. Компания сидела на своем привычном месте и пребывала в привычном расположении духа.

– Всем привет! – звонко окликнула их Асия. – Это Эми, моя американская подруга.

Все дружно ответили:

– Привет Эми! Добро пожаловать в Стамбул!

Кто-то осведомился:

– Ты здесь впервые?

Остальные тоже принялись задавать вопросы:

– Как тебе понравился город? А еда? Долго пробудешь? Собираешься снова приехать?

Они встретили ее радушно, но потом почти сразу впали в привычное состояние беспросветной апатии, ведь ничто не могло нарушить здешнюю сонную атмосферу. Те, кто хотел чего-то более динамичного и разнообразного, могли выйти на улицу, там этого хоть отбавляй. А здесь была обитель вечного коловращения и обязательной для всех праздности. Кафе «Кундера» было царством фиксаций, повторений и навязчивостей, местом для тех, кому не было дела до более масштабных проблем, если нечто подобное вообще существует.

Когда между вопросами возникали паузы, Армануш внимательно разглядывала само кафе и его посетителей и внутренним чутьем уловила, почему оно так называется. Постоянное напряжение между пошлой реальностью и обманчивой фантазией, противопоставление тех, кто внутри, и тех, кто снаружи, что-то призрачное во всем заведении и горечь на лицах у посетителей, которые, казалось, никак не могли выбрать между бременем своих сумбурных любовных историй и полуреальной легкостью бытия, – все это словно сошло со страниц Кундеры. Но сами они об этом не подозревали, они были слишком погружены во все это, совсем как рыба, неспособная сквозь мутную призму окружающей ее воды осознать всю беспредельность океана.

Ассоциация с романами Кундеры только подхлестнула любопытство Армануш. От ее внимания не ускользнуло и множество других мелочей, например, то, что за их столиком все говорили по-английски, пусть с акцентом и с ошибками. В целом казалось, что они без труда переключались с английского на турецкий и обратно. Сначала Армануш объяснила это уверенностью в своих силах, но под конец заподозрила, что дело совсем не в том, что они так свободно владеют английским, а в том, что они ни одним языком толком не владеют. Они разговаривали и держались так, словно никакие слова все равно не смогут выразить их внутренний мир, а язык в конечном итоге – всего лишь отвратительный остов прогнивших слов.

Еще Армануш заметила, что украшавшие стены дорожные картинки изображали в большинстве своем или европейские страны, или какие-то экзотические дальние края, и лишь очень немногие – местные пейзажи. Это наблюдение она затруднялась истолковать. Может быть, воображение посетителей тоже устремлялось или на запад, или в чудесные дальние страны.

В кафе осторожно проскользнул худощавый, чернявый уличный торговец. Стараясь не особенно светиться перед официантами из-за опасения, что его выгонят, он притащил огромный поднос с неочищенным желтым миндалем на льду.

– Миндаль! – крикнул он, словно выкликал кого-то и уже отчаялся найти.

– Сюда! – отозвался Карикатурист-Пьяница, словно это окликнули его.

Миндаль идеально шел под пиво, которое он сейчас пил. К тому времени он уже открыто покинул ряды анонимных алкоголиков, не столько потому, что решил не бороться больше со своим пьянством, сколько из желания быть честным. Он не понимал, почему должен именовать себя алкоголиком, если таковым не является. Ему казалось, что это нечестно. Зато он решил, что станет сам себе супервизор. Так, на сегодня он установил себе лимит в три пива. Одно он уже выпил, осталось два, потом все. Да, заверил он окружающих, так он справится куда лучше, без профессионального руководства. Он решительно купил четыре черпака миндаля и водрузил в центре стола, чтобы все могли угощаться.

Армануш между тем было о чем поразмыслить. Она глядела, как официант с потерянным видом принимает заказ за заказом, и с удивлением отметила, что очень многие посетители требуют выпивку. Она вспомнила свое огульное замечание по поводу мусульман и алкоголя. А теперь что, надо рассказать френдам в «Кафе Константинополь» о том, как турки любят выпить? И вообще, что из происходящего стоит им сообщать?

Вскоре официант вернулся с большим стаканом запотевшего пива для Карикатуриста-Пьяницы и с кувшином красного сухого для всех остальных. Пока он разливал пурпурную жидкость по элегантным бокалам, Армануш смогла как следует рассмотреть компанию за столом. Вот эта нервная женщина явно жена того крупного носатого мужчины. Вроде рядом сидят, а видно, что между ними километры. Так она изучала их всех, одного за другим: жену Карикатуриста-Пьяницы, самого Карикатуриста-Пьяницу, Публициста Тайного Гея, Исключительно Бездарного Поэта, Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов, и… Она невольно задержала взор на сидевшей напротив молодой сексапильной брюнетке, которая явно не была частью компании, а как-то неловко примазалась. Определенно девушка была фанаткой мобильников. Она все время играла со своим блестящим розовым телефончиком, открывала и закрывала его без видимой причины, нажимала на какую-нибудь кнопку, отправляла или читала сообщения, с головой ушла в свою игрушку. Время от времени она прижималась к сидевшему рядом бородатому мужчине и носом тыкалась в его ухо. Похоже, у Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов была новая подружка.

– А я вчера сделала татуировку.

Эта фраза была настолько не к месту, что Армануш вообще не поняла, что слова обращены к кому-то, а уж тем более – к ней самой. Но это было так. То ли движимая скукой, то ли пытаясь сблизиться с другой новенькой, подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов разговаривала именно с ней.

– Хочешь посмотреть?

Вокруг пупка девушки обвивалась дикая орхидея цвета адского пламени.

– Круто, – сказала Армануш.

Девушка улыбнулась с довольным видом.

– Спасибо, – ответила она и, хотя ничего не ела, промокнула губы салфеткой.

Между тем на брюнетку был устремлен еще один, куда менее дружелюбный взгляд. Асия, как всегда, при первой встрече с любой новой особой женского пола выбирала между двумя возможными стратегиями: подождать, когда новая знакомая станет ей ненавистна, или не затягивать дело и сразу ее возненавидеть. Она остановилась на втором варианте.

Асия откинулась на спинку стула, взяла бокал большим и указательным пальцами и стала внимательно разглядывать темно-красную жидкость.

Не отрывая глаз от бокала, она произнесла:

– Вообще-то, если задуматься о том, какая древняя это традиция – наносить на тело татуировки… – Не закончив предложения, она заговорила снова: – В начале тысяча девятьсот девяностых годов ученые нашли в итальянских Альпах прекрасно сохранившееся тело, которому пять тысяч с лишним лет, все покрытое татуировками. Их было пятьдесят семь. Самые древние татуировки в мире.

– Да ты что! – удивилась Армануш. – Интересно, а какие тогда делали тату?

– Обычно они набивали животных, свои тотемы… Ослов, наверное, оленей, сов, горных баранов и, конечно, змей. Думаю, на змей всегда был спрос.

– Ничего себе, пять тысяч с лишним лет… – восхитилась новая подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов.

– Но не думаю, что у него была татуировка на пупке, – проворковал он и, засмеявшись, привлек ее к себе для поцелуя.

На тротуар тоже были выставлены столики. За один села какая-то мрачного вида пара, потом за другой еще одна, типичные обитатели мегаполиса с напряженными, серьезными лицами. Армануш с любопытством наблюдала за этими людьми, ей казалось, что они похожи на персонажей Фицджеральда.

– Почему-то татуировки стали у нас признаком своеобразия, выдумки и даже ультрасовременности. Но на поверку делать татуировки вокруг пупка – один из древнейших обычаев в мировой истории. Позвольте вам напомнить, что в конце девятнадцатого века группа западных ученых нашла мумию древнеегипетской принцессы по имени Амунет. И знаете что? У нее была татуировка. Угадайте где? – Асия повернулась к Интернационалисту – Сценаристу Ультранационалистических Фильмов и в упор на него посмотрела. – Вокруг пупка.

Он только глазами хлопал, не в силах переварить такое количество информации. Его девушка тоже была под большим впечатлением.

– Откуда ты все это знаешь?

– Ее мать держит салон татуировок, – вмешался Карикатурист-Пьяница, все это время не сводивший глаз с Асии.

Он опустился на стул, ему так хотелось поцеловать ее сердитый рот, так хотелось сразу взять еще одно пиво, так хотелось перестать играть чужую роль…

Никто из собутыльников не заметил, что с ним происходит. Только Армануш обратила внимание на то, с какой особенной теплотой он смотрит на Асию, и догадалась, что он, наверное, влюблен. Асия между тем, судя по всему, пришла в весьма воинственное расположение духа и готовила очередную атаку на подружку Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов.

Она подалась вперед, пристально и жестко на нее поглядела и произнесла:

– Между прочим, татуировки могут оказаться весьма опасной штукой. – Подождала, пока слово «опасный» произведет на слушателей должный эффект, и продолжила: – Инструменты необходимо тщательнейшим образом дезинфицировать, но на самом деле полностью исключить риск заражения все равно невозможно. А это не шутки, если учесть, что самая распространенная техника нанесения татуировки состоит в том, что мастер впрыскивает чернила под кожу с помощью игл.

Слово «иглы» она произнесла таким зловещим тоном, что все присутствующие похолодели. Один лишь Карикатурист-Пьяница наблюдал за ней, хитро поблескивая глазами. Было видно, что он получает огромное удовольствие от всего этого представления.

– Иголка втыкается в кожу со скоростью примерно три тысячи раз в минуту, туда-сюда, туда-сюда, – сказала Асия.

Она вынула из пачки сигарету и, прежде чем закурить, стала толкать ее взад-вперед как бы для наглядности. Новая подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов улыбнулась было на этот откровенно непристойный жест, но, посмотрев Асии в глаза, сразу передумала.

– Заражение крови и гепатит – только две из огромного списка смертельных болезней, которые вы рискуете подцепить в салоне татуировок. Мастер должен каждый раз открывать новую стерильную упаковку иголок, каждый раз мыть руки горячей водой с мылом, дезинфицировать руки специальными средствами и работать в резиновых перчатках… Теоретически должен, но, сами понимаете, кому охота заморачиваться?

– Он все это сделал. Иголки были новые, и руки у него были чистые. – Новая подружка перешла на турецкий, в голосе послышались панические нотки.

Но Асия была неумолима и продолжала по-английски:

– Ну и то хорошо. Хотя, увы, этого недостаточно. А вы не знали, что не только иглы, но и чернила каждый раз надо брать новые? Новые чернила для каждого сеанса, для каждого клиента.

– Чернила… – не на шутку забеспокоилась новая подружка.

– Именно чернила! – твердо провозгласила Асия. – При нанесении татуировки огромное число инфекций может передаться непосредственно через чернила. Одна из самых частых – золотистый стафилококк, который, к несчастью, вызывает серьезное поражение сердечной мышцы.

Новая подруга Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов старалась держать себя в руках, но, услышав это, побелела как мел, даже не заметила, что запищал ее телефон.

– А ты показалась врачу, перед тем как ее делать? – спросила Асия, придав лицу как можно более натурально озабоченное выражение.

– Ой, нет, – ответила новая подружка и совсем помрачнела, вокруг глаз и рта пролегли морщинки.

– Да ты что? Ну ничего, не волнуйся, – всплеснула руками Асия, – почти наверняка все обойдется.

С этими словами она откинулась на спинку стула. Карикатурист-Пьяница и Асия улыбались, остальные вообще никак не реагировали.

Карикатурист-Пьяница тоже решил вступить в игру. Он повернулся к Асии с лукавым удивлением и спросил:

– Но она же может удалить татуировку, когда захочет, правда? Ее же можно будет, если что, свести?

– Да, возможно, – подыграла ему Асия, – однако даже в самом лучшем случае это будет долгий и довольно стремный процесс. Можно выбрать один из трех методов: пластическая операция, удаление с помощью лазера и химический пилинг кожи.

С этими словами Асия взяла миндалину и сняла с нее кожицу. Все присутствующие, даже Армануш, в ужасе уставились на орех. Довольная произведенным эффектом, Асия отправила очищенный орех в рот и стала его смачно жевать. Новая подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов смотрела на это вытаращенными от ужаса глазами.

– Я лично никому не стала бы советовать последний способ. Хотя нельзя сказать, что другие намного лучше. Надо найти очень хорошего дерматолога или пластического хирурга. Это дорогое удовольствие, но ничего не поделаешь. Каждый сеанс обойдется в кучу денег, и таких сеансов надо провести немало. И даже после удаления татуировки останется заметный шрам, не говоря уже об изменении пигментации. От них избавит только еще одна косметическая операция. Но и в этом случае нет стопроцентной гарантии.

Армануш ущипнула себя, чтобы не расхохотаться.

– Почему бы нам не выпить? – с усталой улыбкой вмешалась в разговор жена Карикатуриста-Пьяницы. – А разве есть повод выпить более достойный, чем память Господина на цыпочках? Как его звали? Че-че?

– Чекетти, – поправила ее Асия, в очередной раз проклиная день, когда произнесла свою пьяную речь об истории балета.

– Да-да, Чекетти, – захихикал Исключительно Бездарный Поэт и, желая ввести Армануш в курс дела, пояснил: – Если бы не он, балеринам не пришлось бы мучиться и все время ходить на цыпочках.

– И что он только себе думал? – добавил кто-то, и остальные засмеялись.

– А теперь, Эми, расскажи нам, откуда ты, – обратился к Армануш Исключительно Бездарный Поэт, перекрикивая стоявший в кафе гул.

– Вообще-то, Эми – это сокращенное от Армануш, – встряла Асия, еще не растерявшая задора. – Она армянская американка.

Просто армянка – это, конечно, обычное дело, этим в кафе «Кундера» никого не удивишь, а вот армянская американка – это уже совсем другая история. C армянской армянкой никаких проблем: все понятно, общая культура, общие сложности. Но вот армянская американка сразу означало: армянка, которая люто ненавидит турок. Все головы обернулись к Армануш. Они смотрели на нее с опасливым любопытством, словно она была этакой нарядно запакованной коробкой, внутри которой – неизвестно что. Может быть, подарок, такой же прелестный, как обертка, может быть – бомба. Армануш расправила плечи, словно приготовилась принять удар, но вся компания слишком давно обреталась в кафе «Кундера» и была слишком глубоко пропитана общей вялостью этого заведения, так что все их оживление угасло, не успев толком разгореться.

Но Асия этого так не оставила и немедленно подлила масла в огонь.

– Представляете, семья Армануш родом из Стамбула, – продолжила она, хрустя миндалем. – В тысяча девятьсот пятнадцатом году они претерпели невообразимые страдания. Многие умерли во время депортации, умерли от голода, изнеможения, от зверского обращения.

Тишина. Никакой реакции.

Чувствуя на себе встревоженный взгляд Карикатуриста-Пьяницы, Асия поддала еще жару:

– Но ее прадедушку еще раньше убили, главным образом потому… – Асия повернулась к Армануш, хотя обращалась скорее ко всей остальной компании, – потому что он был представителем интеллигенции! – Она медленно отпила глоток вина. – Дело в том, что первыми истребили армянскую интеллигенцию, чтобы лишить народ его лучших, ведущих умов.

На этот раз тишина не продлилась слишком долго.

– Этого не было! – яростно замотал головой Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов. – Ничего подобного никогда не слышал.

Он затянулся трубкой и сквозь клубы дыма посмотрел на Армануш, заглянул ей прямо в глаза и сострадательно прошептал:

– Послушай, мне очень жаль твоих родных. Прими мои соболезнования. Но пойми, это было военное время. Люди гибли с обеих сторон. Ты хоть представляешь, сколько турок погибло от рук армянских повстанцев? Ты когда-нибудь задумывалась об оборотной стороне всей этой истории? Готов поспорить, что нет. Это все очень трагично, но мы не должны забывать, что тысяча девятьсот пятнадцатый год – это тебе не две тысячи пятый. Помилуйте, это же даже не турецкое государство, это была Османская империя. Это была эпоха премодерна со своими трагедиями.

Армануш сжала губы так, что они побелели. Она даже не знала, с чего начать, столько у нее было возражений. Эх, был бы с ними Барон Багдасарян, слышал бы он все это.

– Да ты что? – снова встряла Асия. – А я думала, ты не националист.

– Конечно нет! – почти взвизгнул Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов и продолжил, для успокоения поглаживая бороду: – Но я с уважением отношусь к исторической правде.

– Людям промыли мозги, – вставила его новая подружка то ли из солидарности с возлюбленным, то ли в отместку за обсуждение татуировки.

Асия и Армануш переглянулись. В этот миг появился официант с новым графином вина.

– А ты откуда знаешь? Может, это тебе мозги промыли? – медленно проговорила Армануш.

– Именно, что ты вообще знаешь? – поддакнула Асия. – Что мы знаем про пятнадцатый год? Вы много книг на эту тему прочитали? Сколько мнений сопоставили? Познакомились с научной литературой? Знаете результаты последних исследований?.. Зуб даю, ничего вы не читали! Но вы так убеждены в своей правоте. Да мы радостно хаваем все, что нам скармливают. Пожалуйста, вот пилюли с информацией, вот пилюли с дезинформацией. И мы их глотаем каждый день пригоршнями.

– Согласен, капиталистическая система нивелирует наши чувства и подрезает крылья воображению, – вмешался в дискуссию Исключительно Бездарный Поэт. – Эта система виновата в расколдовывании мира. Нас может спасти только поэзия.

– Послушай, – ответил ему Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, – в отличие от большинства моих соотечественников, я в силу профессии много времени посвятил исследованию этого вопроса. Я пишу сценарии исторических фильмов и постоянно читаю историческую литературу. И я говорю все это не потому, что повторяю за кем-то, и не потому, что меня дезинформировали. Напротив. Я говорю как человек, досконально изучивший этот вопрос. – Он сделал паузу и глотнул вина. – Все, что утверждают армяне, основано на преувеличении и искажении исторических фактов. Послушайте, некоторые дошли до того, что говорят, будто мы убили два миллиона армян. Ни один здравомыслящий историк не примет такое всерьез.

– Одного миллиона более чем достаточно, – огрызнулась Асия.

Снова появился официант с графином. Он поглядел озабоченно и жестом спросил у Карикатуриста-Пьяницы:

– Будете еще заказывать?

Тот ответил утвердительно. Он уже давно выпил свои положенные три пива и, не желая превышать установленный лимит, перешел на вино.

– Асия, послушай меня, – сказал Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, подливая себе вина. – Ты ведь знаешь печально известное дело салемских ведьм? Интересно, что все обвиненные в колдовстве женщины сделали одинаковые признания, у всех были схожие симптомы, они даже в обморок падали одновременно… Они что, лгали? Нет! Притворялись? Нет! Они просто страдали от массовой истерии.

– Как это понимать? – спросила Армануш, с трудом сдерживая гнев.

– Да, как это, к чертовой матери, понимать?! – подхватила Асия, даже не пытаясь сдержать гнев.

Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов позволил себе улыбнуться грустной и усталой улыбкой:

– Есть такая вещь, как массовая истерия. Я вовсе не утверждаю, что армяне – истеричный народ, ничего такого, не поймите меня неправильно. Но это научно установленный факт, что группы могут воздействовать на убеждения, мысли и даже телесные реакции своих членов. Ты снова и снова слышишь одну и ту же историю, незаметно для себя впитываешь рассказ, так что он перестает быть чьей-то историей. Он вообще перестает быть историей и становится частью твоего опыта, твоей реальностью.

– Это словно колдовские чары, – заметил Исключительно Бездарный Поэт.

Асия прислонилась к спинке стула, провела рукой по волосам, выдохнула облачко дыма и заговорила:

– Давай я тебе расскажу, что такое истерия. Все эти вышедшие из-под твоего пера сценарии, все эти истории про Тимура Львиное Сердце, этого мощного турецкого богатыря, который победоносно сражается с византийскими придурками. Вот это, я считаю, образчик истерии. А когда ты делаешь из этого телесериал, так что миллионы зрителей впитывают твои отвратительные идеи, это превращается в массовую истерию.

На этот раз встрял Публицист Тайный Гей:

– Да, и все эти отвратительные вульгарные мачо, эти твои герои, которых ты придумал, чтобы высмеять женоподобного противника, – это все явный признак авторитаризма.

– Что с вами, народ? – воскликнул Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, и его губы затряслись от ярости. – Ребята, вы же знаете, что я во все это не верю, что сериалы просто для развлечения.

Армануш решила попытаться разрядить обстановку. Барон Багдасарян, конечно, ни за что бы с этим не согласился, но лично она была убеждена, что не нужно обострять ситуацию, это никак не поможет признанию геноцида.

– Посмотрите сюда, – указала она на стену. – Вот в этой морковной рамке фотография дороги. Это же Аризона. В детстве мы с мамой очень часто ездили по этой дороге.

– Аризона, – пробормотал Исключительно Бездарный Поэт и вздохнул, словно речь шла о каком-то земном рае, стране несбыточной мечты.

Но Асия отнюдь не собиралась останавливаться.

– В том-то и дело, – продолжила она атаку. – То, что ты делаешь, намного хуже. Если бы ты хоть немного верил в свое дело, в эти свои фильмы, я бы могла оспорить твои идеи, но хотя бы не сомневалась в твоей искренности. Ты пишешь сценарии для массового зрителя. Ты их пишешь, продаешь и загребаешь кучу денег. А потом приходишь сюда и шифруешься в этом интеллектуальном кафе, вместе с нами глумишься над собственными фильмами. Какое лицемерие!

Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов побелел как бумага, лицо его сразу сделалось жестким, а взгляд – ледяным.

– Да кто ты вообще такая, чтобы говорить мне о лицемерии, а, мисс Приблуда? Шла бы лучше поискать своего папочку, вместо того чтобы меня доставать.

Он потянулся было за вином, но в этом не было необходимости. Стакан с вином уже сам летел в его направлении: Карикатурист-Пьяница вскочил, схватил посудину и кинул в Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов. Правда, промазал. Вместо этого он угодил в одну из многочисленных картин. Все было залито вином, но стакан на удивление остался цел. Тогда Карикатурист-Пьяница закатал рукава.

От первого удара Интернационалисту – Сценаристу Ультранационалистических Фильмов удалось увернуться, даже несмотря на то, что он был вдвое меньше противника и такой же пьяный. Не спуская глаз с выхода, он бросился за угол, но не предусмотрел худшего.

Публицист Тайный Гей вскочил со стула и рванулся вперед с графином в руке. Никто и опомниться не успел, как Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов уже валялся на полу, с рассеченным лбом. Словно раненный в битве солдат, он прижимал к голове окровавленную салфетку и тупо смотрел то на Публициста Тайного Гея, то на Карикатуриста-Пьяницу, то куда-то по касательной.

Но кафе «Кундера» все равно оставалось уютным, немного скучным интеллектуальным кафе, со своим медлительным ритмом, который ничто не могло нарушить, хорошо это или плохо. Это было совсем не место для пьяных потасовок. У Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов еще кровь не успела остановиться, а все посетители кафе уже благополучно вернулись к своим прежним занятиям: кто-то кривлялся, кто-то болтал за бокалом вина или чашкой кофе, кто-то уносился мыслями в фотографии на стенах.

Глава 11

Курага

Почти рассвело, и лишь шаг оставался до таинственного порога, разделяющего ночь и день. Еще было время, чтобы найти последнее утешение в мире сновидений, но было уже поздно видеть новые сны.

Если где-то там, на седьмом небе, есть всевидящее око, Божественный взор, неусыпно глядящий на каждого из нас с высоты, то ему пришлось бы довольно долго смотреть на Стамбул, чтобы выяснить, что происходило за закрытыми дверями и не велись ли случайно богохульные речи. С неба этот город, наверное, представляется мерцающим рисунком из расходящихся во все стороны разноцветных всполохов вроде озарившей темноту петарды. Вот сейчас он светится всеми оттенками красного, оранжевого и желтого. Рисунок состоит из искр, а каждую искру зажег кто-то, кто не спит в эту ночь. Если смотреть сверху, оттуда, из обители Небесного взора, все эти случайные лампочки, наверное, составляют гармоническое целое, а их проблески словно тайнопись, одному только Богу понятные знаки.

Если не считать этих рассеянных отдельных огоньков, Стамбул погружен в полную тьму. Все спят: жители узких, извилистых, мрачных улочек старого города, жильцы многоквартирных высоток, которыми плотно застроены новые районы, обитатели шикарных предместий. Или почти все.

Как всегда, некоторые стамбульцы всегда просыпаются раньше, например имамы. Молодые и старые, сладкоголосые и не очень, имамы всех бесчисленных мечетей города просыпаются первыми, чтобы созывать верующих на утреннюю молитву. Потом – разносчики симитов. Они тоже не спят и спешат в пекарни за хрустящими кунжутными бубликами, которыми будут торговать до самого вечера. А значит, пекари тоже не спят. Многим из них удается поспать пару часов, иные вовсе не смыкают глаз. По ночам они растапливают печи, чтобы еще до рассвета булочные наполнились чудесным ароматом свежеиспеченного хлеба. И так каждый день. Каждый божий день, без исключения.

Не спят и уборщицы. Эти женщины, молодые и старые, тоже встают очень рано, чтобы, меняя по меньшей мере два-три автобуса, добраться до богатых домов, где они весь день будут что-то драить, мыть и протирать. Там совсем другой мир. Богатые женщины всегда накрашены, по ним никогда не скажешь, сколько им лет. И мужья у них тоже совсем не такие, как у уборщиц: вечно деловые, удивительно вежливые и немного женоподобные. Время там – совсем не роскошь. Жители предместий его совсем не берегут, а тратят щедро и беззаботно, как горячую воду.

Если Небесный взор смотрит сейчас на особняк Казанчи, ему, наверное, кажется, что во мраке ночи поблескивает какой-то измазанный грязью мерцающий шар. Почти во всех комнатах темно и тихо, лишь в нескольких горит огонь.

Среди тех, кто не спит, – Армануш. Она проснулась засветло и сразу полезла в Интернет, ей не терпелось сообщить своим кибердрузьям из «Кафе Константинополь» о вчерашнем скандале. Она рассказала им о стамбульской богемной тусовке, а потом и о самой ссоре, набросав портреты всех встреченных в кафе «Кундера» персонажей.

Сейчас она подробно описывала Карикатуриста-Пьяницу, не умолчав и о том, как он оригинально использовал стоявшее на столе вино.

Анти-Кавурма написал: