— В настоящее время — нигде.

– Секундочку, – сказал он.

– Я делаю все, что в моих силах, – сказал Артур. – Знаете, они ведь такие близорукие. Я стараюсь делать запасы на случай неурожайных лет. Я стараюсь хорошо вознаграждать труд своих пастухов, пахарей, кучеров и женщин, которые ухаживают за молочным скотом. Я стараюсь завершить каждый год с небольшой прибылью от продажи пшеницы, свиней и сыра. Вообразите, как это трудно. Эти люди вполне довольны, если сегодня их желудок полон. Да вы хотя бы понимаете, что только на пахоте… ну, например, необходимо давать быкам передохнуть несколько минут каждые пятьдесят пейсов[74] или около того, но если бейлиф[75] не будет следить за погонщиками, они все улягутся и проспят час. Они не любят работать без отдыха в страду, но не понимают, что выгодно всем, когда поля вспаханы и засеяны без проволочек и потери времени.

— О!

– Отпустите меня.

Следователь покосился на Ханио. Видно было, что он недоволен ответом. Тон его речи стал постепенно меняться.

– Радость моя, я тебя никогда не отпущу.

Он продолжал вдохновенно говорить про размеры урожая, суммы полученной выручки и годовых расходов и так далее, в то время как Дени, вежливо кивая, с нетерпением ждал, когда же кончится лес и в поле зрения появятся пастбища – собственность леди Мод Фитцлерой.

— У вас были связаны руки. Так?

– Оставьте девушку в покое, – сказал Фэарчайлд.

— Так.

– О Господи, боюсь, я утомил вас. Но когда я начинаю говорить на эту тему… – сказал Артур.

– А вот в полицейском дерьме мы здесь совсем не нуждаемся. Исчезни, – отозвался мужчина.

— Ну вам должно быть известно, что руки можно связать самому, помогая зубами.

Фэарчайлд сделал шаг в его сторону и поднял дубинку. Мужчина неожиданно нырнул и резко ударил левой Фэарчайлду в живот. Фэарчайлд согнулся, мужчина мощным апперкотом в челюсть отбросил его к стене. Теряя сознание, Фэарчайлд потянулся за своим пистолетом. Мужчина стал бить его ногами по голове и груди. Секретарша завизжала. Синди побежала по коридору, зовя на помощь. Воллнер стоял, сжав кулаки, готовый отразить атаку мужчины.

– Нет, мне действительно интересно, – отозвался Дени. – И я на самом деле думаю, что вы правы, в теории – вот опять это слово! Я только хотел бы узнать, как далеко нам еще предстоит идти.

— Мне, знаете ли, не до шуток. Меня сегодня чуть не убили.

Но мужчина, повернувшись, только улыбнулся и сказал:

— Это ужасно. Вы говорите, что спускались по откосу. Откуда именно?

– Передайте Синди, что я еще зайду к ней. – И вышел из офиса.

— Там на уступе стоит особняк.

– Не особенно. О, вас не очень затруднит, если здесь я сверну ненадолго? – Они подошли к ивовым зарослям и грубому бревенчатому мостику, под которым весело журчал ручеек. Вдоль дальнего берега вилась узкая, заросшая стежка, уводя в сторону от главной лесной дороги. – Мне нужно лишь заглянуть к архангелу Гавриилу и подать ему милостыню.

Воллнер подбежал к телефону. Люди входили и выходили из комнат. Секретарша все еще визжала. Воллнер быстро набрал номер полиции, его соединили с 87-м участком.

— Вот как? Должно быть, это в северной части города.

Сержант Мерчисон посоветовал Воллнеру отослать избитого полицейского в участок, детектив будет у него сегодня или завтра утром.

– Как? – Дени несколько опешил. – Архангел?

— Север или юг, вам виднее.

Воллнер поблагодарил его и повесил трубку. Руки его дрожали, секретарша продолжала визжать.

— Там у нас проживает президент компании «К*** индастриз». Замечательное место для жилья, я вам скажу. И в каком же доме вы были?

* * *

– Гавриил. Он живет в стороне отсюда на берегу ручья. Конечно, совершенно выживший из ума старик, но довольно милый. Раз в две недели я даю ему пенни на пропитание. Поскольку мы все равно идем мимо, я думаю, мне следует задержаться.

— У меня не было времени разглядывать таблички с адресами.

В другой части 87-го участка на боковой улице, отходящей от Калвер-авеню, среди трущоб стояло заурядное кирпичное здание, в котором когда-то располагался мебельный склад. Теперь оно громко называлось телевизионной студией. В этом здании каждую неделю, кроме времени летних отпусков, рождалось шоу Стэна Джиффорда.

— Ладно. Об этом потом. Расскажите в общих чертах, что всё-таки случилось.

Дени последовал за ним по тропинке. Она заканчивалась поляной, изрядно вытоптанной. На поляне стоял крошечный шалаш из прутьев, обмазанных глиной. Грубо сколоченный крест был врыт в землю у входа. Необычайно грязный косматый старик со свалявшейся бородой и с лицом, похожим на сморщенное зимнее яблоко, которое почти полностью скрывали упавшие спутанные космы волос и свалявшаяся борода, удил рыбу на берегу ручья. Подле него, наполовину завернутая в листья, лежала, сверкая чешуей, небольшая форель и стояла деревянная миска с червями. Несмотря на возраст, он, должно быть, обладал острым слухом. Он вскинул голову, обернулся и, насторожившись, точно старая, хорошо обученная собака, стал дожидаться, когда покажутся гости. Увидев, кто идет, он заулыбался беззубым ртом.

Было немного странно почти каждый день видеть среди трущоб дюжины высокообразованных, хорошо одетых рекламных и телевизионных специалистов, создающих еженедельный комедийный час Джиффорда. Жители окрестных домов с подозрением следили за процессией творцов; впрочем, передача выходила в эфир уже три года подряд, и они привыкли видеть в своей среде чужаков. Почти никогда не возникало проблем между умниками из центра и жителями окраины, и, возможно, никогда и не возникло бы – в трущобах достаточно проблем и без ссор с телевизионными компаниями. Кроме того, большинство людей в округе любили шоу Стэна Джиффорда и всегда спешили домой ко времени этой передачи. Раз все эти доходяги нужны, чтобы подготовить еженедельное шоу, так почему они должны жаловаться? Это хорошее шоу, и смотреть его может каждый.

Начался длинный, утомительный разговор.

Ханио стал горячо излагать обстоятельства случившегося. Детектив тут же поднял руку, дав понять, что просит говорить медленнее.

Хорошее шоу, которое может смотреть каждый, репетировали с предыдущей пятницы в складе на Северной Одиннадцатой улице, а сейчас было без четверти четыре, среда, а это означало, что ровно через четыре часа и пятнадцать минут на телеэкранах всей страны объявят шоу Стэна Джиффорда, а затем после рекламного ролика послышится вступительная музыкальная тема, после чего из приблизительно двадцати миллионов телевизоров понесется организованный бедлам. Телевизионная сеть, отдавая лучшее время потенциальным спонсорам, оценила, что в каждом доме с телевизором его смотрят по крайней мере двое, а это означает, что каждую среду в восемь часов вечера восемьдесят миллионов глаз уставятся на улыбающегося Стэна Джиффорда, который махнет рукой с экрана и скажет: “Ну что, еще хотите, а?” В устах другого, менее популярного человека – даже произнесенная с улыбкой – такая вводная фраза заставила бы многих зрителей переключить телевизор на другую программу или же вообще выключить его. Но Стэн Джиффорд был очарователен, умен и обладал врожденным чувством комичного. Он знал, что смешно, а что – нет, он мог даже дурную шутку превратить в хорошую, просто признавшись в неудаче кивком или виноватым взглядом на своих поклонников. Он демонстрировал легкость, которая казалась врожденной, и спокойствие, которое могло быть только естественным.

Дени терялся в догадках, как надлежит обращаться к архангелам. Но Артур, нимало не смущаясь, сказал:

— ACS, говорите? А что это такое?

– Куда, черт возьми, пропал Арт Уэзерли? – заорал он как бешеный на помощника режиссера.

— Asia Confidential Service.

– Добрый день, Ваше Небесное Высочество.

– Всего минуту назад он был здесь, мистер Джиффорд, – проорал в ответ помощник режиссера, а затем крикнул: “Тише!”. Восстановив на миг тишину в студии, он сам же ее и нарушил криком: – Арт Уэзерли! Вас ждут в студии, в центре справа!

— Asia Con-fi-den-tial Service? Это что такое? Нефтяная компания какая-нибудь?

Уэзерли, маленький сочинитель смешных историй, куривший на одной из пожарных лестниц, появился в студии и подошел к Джиффорду:

— Это организация, занимающаяся контрабандой и убийствами людей.

– А, день добрый, день добрый. Это тот юный рыцарь, как бишь его? Имена этих смертных так легко забываются. Впрочем, неважно. Подходите, садитесь.

– Что стряслось, Стэн?

— Ничего себе! — На губах следователя мелькнула улыбка. — И какие у вас доказательства это утверждать?

— Я своими глазами видел.

Джиффорд был высокий человек с заметными залысинами – их вполне уже можно было считать лысиной, но сам Джиффорд предпочитал все же слово “залысины”, – проницательными карими глазами и большим ртом. Когда он улыбался, глаза его излучали столько тепла, что он становился похож на безбородого Санта Клауса, который принес подарки для бедных сирот. Сейчас он не улыбался, Уэзерли видел неулыбающегося Джиффорда достаточно часто, чтобы понимать, что его серьезная мина ничего хорошего ему не сулит.

Они уселись рядом с ним. Он легонько пошевелил удочкой, пустив наживку плыть по течению. Стрекоза зависла низко над бурой водой и вдруг метнулась прочь, поблескивая на солнце крыльями. В чаще леса не умолкая трещали синицы, и где-то высоко на дереве дрозд-деряба завел свою песнь: «Чьюрр!» – точно мальчишка стучал прутиком по штакетинам палисада.

— То есть вы видели, как кого-то убивали?

– Это что, у тебя шуткой называется? – спросил Джиффорд. Говорил он вежливо и тихо, но в его голосе слышалась нешуточная угроза.

— Нет, этого я не видел.

Уэзерли, который тоже умел быть вежливым, как любой из телевизионщиков, тихо сказал:

— Как же вы можете это знать, раз ничего не видели?

Дени улегся на спину, опираясь на локти, и стал вглядываться в крону деревьев. Артур сказал:

– Какую из них ты имеешь в виду, Стэн?

— Вы наверняка слышали о деле Рурико Киси, тело которой нашли в Сумидагаве.

– Я имею в виду всю тему тещи, – сказал Джиффорд. – Я считал, что шутки о тещах умерли вместе с изобретением ядерной бомбы.

— Киси? Рурико? Как пишется её фамилия?

– Я принес вам пенни, Ваше Небесное Высочество.

– Я бы хотел, чтобы моя теща умерла от ядерной бомбы, – произнес Уэзерли и тут же понял, что сейчас не время умножать плохие шутки. – Мы можем выбросить эту линию, – добавил он быстро.

— Теми же иероглифами, что фамилия премьер-министра Киси.

– Я не хочу ее выбрасывать. Я хочу ее заменить.

— Как у премьер-министра, говорите?.. Должно быть, хорошая девушка. Её нашли без одежды?

– Премного благодарен. Ты добрый малый. А кто второй? – спросил архангел.

– Это я и имел в виду.

— Да, скорее всего.

— Вы её тоже не видели?

В голове Дени лениво шевельнулась мысль, что архангелу следовало бы обладать чудотворной силой хотя бы в такой мере, чтобы угадывать имена. Но, вероятно, подобные вещи не казались старику достойными внимания.

– Тогда почему ты сразу не говоришь то, что имеешь в виду? – Джиффорд бросил взгляд через всю студию на стенные часы, которые неумолимо отстукивали минуты, остающиеся до эфира. – Я бы на твоем месте поторопился, – сказал он. – Не трогай тещ, не трогай Лиз Тейлор и не трогай астронавтов.

— Я видел её без одежды.

– Ничего себе, – сказал Уэзерли. – Что же тогда остается?

– Друг, – сказал Артур. – Как рыбалка?

— Это что же получается: у вас с ней были физические отношения?

– А ведь, наверное, еще есть люди, которые считают тебя остроумным? – сказал Джиффорд, потом повернулся к нему широкой спиной и ушел.

— Какое это имеет значение? Её убила ACS.

– Плохо. Жаркая погода нагоняет на них сон, знаете ли. Все, что им хочется, – это забиться под камни.

Помощник режиссера, стоявший неподалеку во время разговора, тяжело вздохнул и сказал:

— Послушай. — Следователь вдруг сделал официальное лицо и взглянул прямо в глаза Ханио. — Вот ты говоришь: ACS, ACS… Какие у тебя доказательства, что эта контора действительно существует? Я трачу своё время, а что мне писать в протокол? Ты твердишь о какой-то ACS, о которой никто ничего не слышал. Но мой долгий опыт работы подсказывает, что это всё выдумки. Полиция не для того работает, чтобы выслушивать всякие бредни. Ты, похоже, начитался дурацких историй про сыщиков, но, если будешь нести здесь бред, это будет считаться препятствием сотруднику правоохранительных органов в исполнении служебных обязанностей.

– Надеюсь, он остынет.

Будь я помоложе, я бы переловил их руками. Но я стар, и меня это не особенно волнует.

— Абсурд какой-то! Что вы можете здесь понимать, в вашей деревне? Везите меня в Главное полицейское управление. Там нормальные люди меня выслушают.

– Я надеюсь, что он сдохнет, – отозвался Уэзерли.

— Я очень извиняюсь: тебе приходится иметь дело с мелкой сошкой вроде меня. Но есть много случаев, когда у нас, убогих, опыта и интуиции оказывается побольше, чем у вышестоящего начальства. И что это значит — в деревне? Не много ли на себя берёшь, человек без адреса?

– Не знал, что архангелы ходят на рыбалку, – сонно заметил Дени.

* * *

— Вы всех, кто без адреса, в подозреваемые записываете?

Стив Карелла наблюдал, как жена наливает кофе ему в чашку.

— Конечно. — Следователь слегка смягчил тон, видимо, сообразил, что перегнул палку. — У любого порядочного человека есть дом. Все они заботятся о жёнах и детях. Разве непонятно, что в твоём возрасте не иметь семью и дом — значит лишиться доверия общества.

– Когда мы предстаем в человеческом обличье, мы поступаем как все люди. Когда-то я был настоятелем монастыря и тогда вел себя как настоятель. Понятно, трудно поверить, что аббаты[76] и человеческие существа могут иметь что-то общее…

– Ты красивая, – сказал он, но поскольку голову она склонила над кофейником, губ его она видеть не могла. Он протянул руку и дотронулся до ее подбородка, она удивленно подняла голову с полуулыбкой на губах. – Тедди, ты красивая. – На сей раз она видела его губы, поняла его слова и кивнула в ответ. А затем, словно его голос прорвал ее молчаливый мир, словно она весь день терпеливо ждала возможности поговорить, она быстро задвигала пальцами, говоря языком глухонемых.

— Хотите сказать, что каждый человек должен иметь адрес, дом, жену, детей и работу?

— Это не я придумал. Общество так считает.

Он наблюдал за ее руками, пока она рассказывала ему о событиях дня. Лицо ее при разговоре играло роль задника на сцене, внимательные карие глаза добавляли смысл в каждое молчаливое слово, черноволосая головка, подчеркивая мысль, неожиданно склонялась, губы складывались в гримаску или же вдруг счастливо улыбались. Он смотрел на ее лицо и руки, изредка вставляя слово или хмыканье, а то и останавливая ее, если она слишком быстро изображала предложение. Ему нравилась предельная концентрация ее глаз, удивительное оживление, которое она привносила даже в самый бесхитростный рассказ. Когда наступала ее очередь слушать, она следила за его губами с крайним вниманием, словно боясь пропустить хотя бы один слог, ее лицо отражало все услышанное. Поскольку интонаций и тонких модуляций голоса она никогда не слышала, ее воображение дорисовывало эмоциональное содержание, которого порой и не было вовсе. Ее можно было довести до слез или смеха самым простым сообщением; она была похожа на ребенка, который слушает сказку, дополняя ее невысказанными фантастическими деталями. Их беседа за ужином являла странную смесь домашних планов и рассказов о мелких воришках, проблемах с мясником и агентурной информации, платья, купленного подешевле, и пистолета подозреваемого 38-го калибра. Карелла говорил тихо. Громкость для Тедди не имела никакого значения, а в соседней комнате спали близняшки. В кухне было приятно и тепло, что отражало настроение города, готовящегося к ночи.

– В такой день, как сегодняшний, я могу поверить чему угодно, – ответил Дени. – Я могу понять, почему вы предпочитаете быть скорее архангелом Гавриилом, сидеть здесь и ловить рыбу, чем настоятелем монастыря, занимаясь управлением хозяйством и поддерживая дисциплину.

— А у кого чего-то нет, тот отброс?

Через десять минут в двадцати миллионах домов сорок миллионов людей увидят восьмьюдесятью миллионами глаз улыбающегося Стэна Джиффорда, который посмотрит на них и скажет: “Ну, что, еще хотите, а?”

— Это ты сказал. Неустроенных одиночек мучают странные фантазии, и они бегут в полицию жаловаться, что они от кого-то пострадали. Таких случаев сколько угодно. Ты не один такой.

Карелла, который вообще-то не любил смотреть телевизор, должен был признать, что является одним из сорока миллионов поклонников, которые каждый вечер в среду включают канал Джиффорда. Вытирая посуду, он бессознательно следил за часами. Какими бы ни были причины, он испытывал большое удовольствие от начальной издевательской фразы Джиффорда и считал себя обделенным, если не успевал включить телевизор вовремя. Его реакция на Джиффорда удивляла его самого. Большинство телевизионных передач казались ему скучными, это отношение, без сомнения, он разделял с Тедди, которая не получала от домашнего экрана почти никакого удовольствия. Она могла читать на экране по губам при крупных планах говорящего. Но когда актер отворачивался или же режиссер избирал общий план, она теряла нить и начинала задавать вопросы Карелле. Следить за ее руками и экраном одновременно – задача невыполнимая. Ее огорчение вызывало его замешательство, которое, в свою очередь, лишь увеличивало ее огорчение, так что он решил: “Черт с ним, с телевизором”.

– Все не так просто, – хихикнул архангел. – Но ты сообразительный парень. И потому не хочешь ли, чтобы я предсказал тебе судьбу? – сказал он.

— Так, значит? В таком случае прошу записать меня в преступники. Я занимался аморальным бизнесом — торговал своей жизнью. Так что подхожу по всем статьям.

За исключением Стэна Джиффорда.

— Хм. Жизнью, говоришь? Непростое дело. Впрочем, ты можешь распоряжаться жизнью по своему усмотрению. Законом это не запрещено. Преступником будет считаться тот, кто эту жизнь купит и использует в дурных целях. А продавец — не преступник. Просто человеческий отброс. Вот и всё.

– Нет, не стоит, – ответил Дени. – Предположим, мне было бы назначено судьбой умереть завтра. Как бы я тогда смог насладиться сегодняшним днем? Тогда вместо одного будет испорчено целых два дня.

Без трех минут восемь в ту среду Карелла включил телевизор и устроился поудобней в кресле. Тедди читала. Он посмотрел заключительные кадры передачи, предшествующей Джиффорду (какая-то толстуха выиграла холодильник), а потом увидел заставку СМОТРИТЕ СТЭНА ДЖИФФОРДА, а затем за коммерческой рекламой (очень красивый блондин занимался любовью с сигаретой) послышалась музыкальная тема передачи Джиффорда.

Ханио показалось, что в сердце впилась холодная игла. Надо сменить тактику и во что бы то ни стало уломать следователя.

– Не возражаешь, если я потушу верхний свет? – спросил Карелла. Тедди, поглощенная чтением, не видела, что он говорит. Он нежно притронулся к ее руке, и она взглянула на него. – Не возражаешь, если я выключу свет? – снова спросил он, и она кивнула в тот момент, когда лицо Джиффорда появилось на экране.

— Прошу вас! Посадите меня на несколько дней в камеру. Защиты прошу! От меня в самом деле хотят избавиться. Они обязательно меня убьют, если вы ничего не сделаете. Умоляю!

Архангел пристально посмотрел на него воспаленными, но проницательными глазами.

Его улыбка блеснула, как молния во время грозы.

— Нет, так дело не пойдёт. Здесь вам не гостиница. Забудьте-ка вы эти глупые фантазии насчёт ACS.

Следователь глотнул остывшего чая и, отвернувшись от Ханио, замолчал.

“Еще хотите, а?” – произнес Джиффорд, и Карелла, рассмеявшись, потушил свет. Единственная лампа за стулом Тедди заполняла комнату мягким светом. Прямо напротив нее холодный свет электронной трубки отбрасывал голубоватый четырехугольник света на пол. Джиффорд подошел к столу, сел и тут же заговорил. Именно так он начинал свое шоу.

– Ты не умрешь ни завтра, ни послезавтра, – изрек он. – Тебя ждет путь длиннее, чем ты думаешь, но ты не найдешь того, что ищешь. Однако, если это хоть немного утешит тебя, ты найдешь нечто другое, столь же ценное, только ты не поймешь, чем обладаешь, пока едва не утратишь этого.

Ханио плачущим голосом продолжал умолять, но никому до него уже не было дела. Кончилось тем, что надоедливого просителя без особых церемоний выставили на улицу.

Ханио остался один. Над ним простиралось великолепное звёздное небо. В глубине тёмного переулка напротив входа в полицейское управление под лёгкими порывами ветерка раскачивались два-три красных бумажных фонарика, обозначавших пивнушку, куда полицейские заходили выпить. Больше вокруг ничего не было. Ночь обложила сердце, липла к лицу, словно хотела задушить.

– Не думаю, что мне нравится такое будущее, – сказал Дени. – А другого я не могу попросить?

Не в силах спуститься на две-три ступеньки, отделявшие входные двери полицейского управления от тротуара, Ханио сел прямо там, где стоял. Достал из кармана мятую сигарету, закурил. Так захотелось плакать, что свело горло. Он поднял голову и посмотрел на небо. Звёзды расплылись, и тут же их великое множество соединилось в одно целое.

В это мгновение леска натянулась. Архангел сделал подсечку и, убедившись, что крючок глубоко заглочен, потянул добычу. Из воды, трепыхаясь, выскочила вторая рыбка. Он ударил ее головой о корень дерева и осмотрел со всех сторон.

ЮКИО МИСИМА

– Какая красавица, – сказал он. – Замечательно, когда можешь насладиться как видом своей пищи, так и ее вкусом. Как изобильна земля! Когда я был настоятелем, я был слепцом. Мое ревностное служение Богу было обращено к миру внутреннему, к вещам духовным. Я не осознавал, что проявления духа существуют благодаря окружающему миру. Внутренний мир! Что за отвратительное определение, как ни взгляни. Оно позволяет ошибочно истолковать самолюбие как любовь к Богу и посчитать нашу собственную темноту в душе более яркой, чем солнечный свет, исходящий от Бога. – Он завернул форель в листья, окунул ее в ручей и положил рядом с первой рыбкой. – Вот почему я покинул небесные чертоги, – задумчиво пробормотал он, обращаясь будто к самому себе. – Чтобы сначала познать страдание как человек, а потом обрести радость как человек. Ибо, в конце концов, подобные чувства недоступны ангелам. Жить, достигнув полного совершенства, – в этом есть свои недостатки. – Он вытянул босые ноги со скрюченными пальцами и черными ногтями и подался вперед, сгорбившись и обхватив руками свой впалый живот. – Познав сомнения, муки, неопределенность, мы лучше начинаем понимать, что такое радость.

ЖИЗНЬ НИ ПРОДАЖУ



– Да, я помню, вы рассказывали мне. Многие часы вы провели, пытаясь найти ответ на этот вопрос… – заметил Артур.

Издательство «Иностранка»

МОСКВА

– Что за вопрос? – спросил Дени.



Перевод с японского Сергея Логачёва

Серийное оформление Вадима Пожидаева

– Однажды он снизошел на меня во время службы, когда читали отрывок из Священного Писания, – пояснил архангел. – Как гром среди ясного неба. Я слушал монотонный голос чтеца и разглядывал лица монахов: одни были исполнены уныния, другие кротки, словно овцы, третьи казались голодными и изможденными, и лишь немногие слушали внимательно. Проповедник читал: «И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть; а от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»[77]. И внезапно меня поразила мысль: если Бог и в самом деле всеведущ, то Он знал, что Адам отведает плод от дерева. А тогда какая была польза в заповеди? А если же Он не знал, что Адам вкусит плод, то Он не всеведущ. Но тогда как Он может быть Богом?

Оформление обложки Андрея Саукова



– Да, я понимаю, о чем вы говорите, – задумчиво сказал Дени.

Редактор Александр Гузман

Художественный редактор Вадим Пожидаев-мл.

Технический редактор Татьяна Раткевич

Компьютерная вёрстка Марии Антиповой

– Я не мог избавиться от этой мысли, – продолжал архангел. – Я удалился в свою келью и сидел в одиночестве, глядя в окно. В чем же заключалась истина? Если Бог знал все, тогда Он знал и то, что Адам отведает плодов от дерева познания. И потому разве не было сущей жестокостью заповедовать не делать этого? А если Он не знал, ибо Адам был наделен Им свободной волей, тогда Он не всеведущ и не видел последствий Своих поступков, подобно всякому тупоумному отцу, который запрещает своему сыну пить вино и тем самым пробуждает в нем неутолимую жажду. Я сказал себе: «Это всего лишь софизм[78]. Главное – вера». Однако противоречие мучило меня. Я был как жук, пригвожденный двумя булавками. «Тебе угрожает впадение в ересь», – предупреждал я сам себя, и против этого не было иных средств, кроме епитимьи[79], хлеба, воды и, наконец, бичевания. Но между ударами я не мог не думать: «Знает ли Господь, что я подвергаю себя бичеванию? И знает ли Он почему?» Это было подобно зубной боли. Но где я мог найти теолога[80], способного излечить мой недуг. И эта пытка продолжалась много дней. Я забыл уставные часы[81], обеты моего ордена и забросил управление монастырскими делами. Я не мог ни есть, ни спать. Я исхудал как щепка, остались лишь кожа да кости, и я не мог даже молиться, ибо в каждой молитве, где говорится о Господней любви и Господнем милосердии, мне виделось потаенное лицемерие. Действительно ли Бог исполнен любви? Почему он тогда допускает, чтобы процветали зло и несправедливость? Правда ли Бог столь милосерден? Почему же он позволяет множеству детей своих умирать медленной, мучительной смертью? Неужели Бог всемогущ? Почему же тогда столь часто преуспевает дьявол в похищении Его душ? Я покинул обитель и странствовал, блуждая в потемках. Крайне изможденный, я засыпал прямо на голой земле и питался корками хлеба, которые мне подавали добрые прохожие. Однажды я пришел в этот самый лес, на это самое место. Я упал на траву, отчаявшийся, обессилевший, едва ни при смерти. И в этот миг надо мной раздался глас, звавший меня по имени. «Гавриил, Гавриил! Главный среди Моих архангелов»,– возвестил он.

Корректоры Татьяна Бородулина, Юлия Теплова



Старик умолк, перебирая пальцами одной руки свою белую бороду.

Тираж 4000 экз.



– И голос открыл вам ответ! Что же он сказал? – сказал Дени, зачарованно слушавший историю. Старик слабо улыбнулся.

– Я тут на днях говорил с Юлием, – сказал он, и тут же вместе засмеялись аудитория в студии и Карелла. – У него мания преследования. Клянусь. Законченный параноик. – Снова смех. – Я говорю ему: “Послушай, Юл” – я зову его Юл, поскольку знакомы мы очень много лет, некоторые говорят, что я ему как сын. “Послушай, Юл, – говорю я, – ты почему такой смурной? Какой-то вшивый предсказатель останавливает тебя на пути в Форум и плетет какую-то чушь о Мартовских идах, а ты огорчаешься? Юл, детка, люди любят тебя”. Он поворачивается ко мне и говорит: “Брут, я знаю, ты думаешь, я глупец, но...”

И далее в таком же духе. Десять минут подряд. Джиффорд останавливался, только чтобы переждать смех или же виновато улыбнуться, когда шутка не находила понимания. В конце этих десяти минут он объявил танцевальный ансамбль, который занимал сцену еще пять минут. Затем он представил свою первую гостью, пышную голливудскую блондинку, которая спела с ним зажигательную песню и разыграла юмористическую сценку. И прежде чем кто-нибудь из телезрителей успел это осознать, первая половина шоу уже закончилась. Студию отключили, на экранах появился рекламный ролик. Карелла вынул из холодильника бутылку пива и снова уселся, чтобы насладиться еще одним получасом передачи.

– Он сказал: «Возьми палку, привяжи к ней веревку, прицепи к концу крючок, насади на крючок наживку и лови рыбу в этом чудесном ручье».

Появился Джиффорд и представил группу народных певцов, которые спели комбинацию цветных песен: “Зеленые рукава” и “Алые ленты”. Как только они кончили, Стэн снова принялся за работу. Следующим его гостем был мужчина из Голливуда. Мужчина из Голливуда сначала немного растерялся, потому как не умел ни петь, ни танцевать, ни, как считали некоторые критики, даже играть. Но Джиффорд втянул его в какую-то высокосветскую болтовню на несколько минут, и пока голливудский визитер ушел переодеваться для обещанной сценки, сам начал рекламный скетч о трижды прожаренном кофе. Он закончил скетч и двинулся к кому-то, стоящему за камерой. Служащий вынес стул. Джиффорд кивком поблагодарил его и поставил стул в центре громадной пустой сцены.

Дени изумленно заморгал.

Он был перед камерой к тому времени пять минут, относительно небольшое время, и все удивились, когда он, сев на стул, тяжело вздохнул. Он сидел на стуле молча и неподвижно. Музыки тоже никакой не было. Просто человек сидел на стуле в середине пустой сцены, но Карелла уже начал улыбаться, поскольку знал, что Джиффорд собирается сыграть одну из своих пантомим. Он тронул Тедди за руку, она подняла голову.

– О! – воскликнул он. – И вы так и сделали?

– Пантомима, – сказал он.

Она отложила книгу и посмотрела на экран. Джиффорд продолжал сидеть неподвижно. Он просто сидел и смотрел на публику. Но, кажется, что-то заметил вдалеке. Это что-то приближалось. Вдруг Джиффорд вскочил со стула, отшвырнул его и вперился во что-то, что с ревом пронеслось мимо. Он вытер лоб, поставил стул в противоположном направлении и снова сел. Теперь он наклонился вперед. Это что-то приближалось с противоположной стороны. Вот оно ближе, ближе, и снова Джиффорд вскочил и отшвырнул стул в последний момент, а затем смотрел, как воображаемое что-то промчалось мимо. Он снова сел, поменяв направление.

– Сделал. Ибо я понял, что архангелам не нужно знать ответы на вопросы, которые касаются одного лишь человеческого рода. Архангел, как и Бог, просто дух . – Он поднял с земли свой улов и воткнул конец удилища в мягкую землю. – А теперь я собираюсь поспать немного, – объявил он. – Когда я проснусь, приготовлю себе обед. У кого-нибудь еще есть вопросы? Господь да благословит вас обоих. Ну, идите себе.

Карелла рассмеялся, когда Джиффорд в очередной раз заметил, как это что-то опять надвигается на него. На этот раз он встал со стула с решительным и свирепым выражением лица. Он поставил стул перед собой, словно укротитель львов, решив бросить вызов тому, что атаковало. Но в последний момент снова отпрянул и пропустил то, что с ревом проносилось мимо. Теперь это было слева от него. Он повернулся вместе со стулом. Камера дала крупный план озадаченного и совершенно беспомощного его лица. Какое-то новое выражение появилось на нем. Камера продолжала держать крупный план и неожиданно поймала какую-то мгновенную размытость на его лице. Джиффорд чуть покачнулся, потом закрыл глаза рукой, словно он не мог видеть отчетливо, будто то, что проносилось мимо, лишало его способности видеть истинные размеры вещей. Он потер глаза, покачал головой, а затем, сделав несколько шагов назад, выронил стул, словно неведомое что-то промелькнуло еще раз.

Артур встал на ноги.

* * *

Это все, конечно, было игрой. Это понимал каждый. Но каким-то образом пантомима Джиффорда настолько приблизилась к реальности, что потеряла юмор. В его глазах появилось настоящее смятение, когда безымянное что-то снова начало свою атаку. Камера продолжала держать его крупным планом. Джиффорд посмотрел прямо в камеру, и в его взгляде было что-то умоляющее. Но тут контакт с аудиторией восстановился, и публика засмеялась. Это был все тот же милый и добрый человек, которого преследовала упорная Немезида. Это снова была комедия.

– До свидания, Ваше Небесное Высочество, – промолвил он. – Я снова загляну к вам недели через две. Непременно приходите ко мне, если вам что-нибудь понадобится до тех пор.

Карелла засмеялся.

– У меня есть все необходимое, – сказал архангел. Когда они шли обратной дорогой вдоль ручья, Дени сказал:

Джиффорд потянулся за стулом. Крупный план на одной камере сменился общим планом на другой. Пальцы его обхватили стул. Он плюхнулся на сиденье, свесив голову, и аудитория снова взревела, но Карелла теперь напряженно наклонился вперед, наблюдая за Джиффордом холодным немигающим бесстрастным взглядом.

– Какой странный малый. Но, как вы и говорили, он ужасно мил.

Джиффорд схватился за живот, словно его кто-то ударил. Неожиданно лицо его побелело, и он чуть не упал со стула. И только сейчас сразу все сорок миллионов пар глаз увидели, что ему по-настоящему плохо. Камера на миг застыла в нерешительности, показав всем его немощь, и только после этого вырубилась.

Пока оркестр исполнял первые аккорды жизнерадостной мелодии, Карелла тупо смотрел на экран.

– В Англии полно странных людей, – пробормотал Артур. – В этом и состоит одна из наших привлекательных черт. Но мне действительно нравится Гавриил. Весьма утешительно думать, что в Судный день он будет одним из семи ангелов с трубами, которые возвестят о конце света. Мне кажется, он протрубит неохотно.