Красавица стояла на коленях в центре ковра с цветочным узором. Она еще не оправилась от потрясения, и на щеках ее не высохли слезы. Но когда леди Джулиана приблизилась, она, как и принц, поцеловала госпоже туфельки, разве что с большим пылом.
Красавица сама удивилась, как восприняла приход леди Джулианы. Услышав ее имя, она ужаснулась, зато сейчас почти обрадовалась приходу юной жизнерадостной хозяйки. Красавица чувствовала к ней какую-то привязанность, ведь леди Джулиана уделяла ей особое внимание, проявляла заботу. Казалось, леди Джулиана на стороне Красавицы, однако не было ни капли сомнения, что она непременно накажет провинившуюся рабыню. Как усердно орудовала она лопаточкой на Тропе взнузданных!.. И в то же время к Красавице будто пришла близкая подруга, которая всегда поддержит и ободрит.
Леди Джулиана лучезарно улыбнулась Красавице.
— Милая моя Красавица, неужто Королева тобой недовольна? — Пригладив ей волосы и заставив сесть на пяточки, она вежливо взглянула на монархиню.
— Ты оказалась полностью права на ее счет, — ответила та. — Но чтобы вынести окончательный вердикт, я хочу продолжить испытания. Прояви фантазию, милочка, постарайся для моей услады.
Леди Джулиана тут же сделала знак пажу, и тот открыл дверь — вошел еще один юноша с корзиной, полной розовых роз.
Леди Джулиана забрала у пажа корзину, и слуга вместе с товарищем удалился в угол, в тень. Красавица с удивлением отметила, что присутствие пажей ее мало заботит. Будь их тут хоть целый ряд, она не обратила бы на них внимания.
— Подними свои прекрасные синие глаза, золотце, — сказала леди Джулиана. — Взгляни, что я приготовила для забавы Королевы и демонстрации твоих талантов. — Она достала из корзины розу на стебельке всего восемь дюймов. — Шипов нет, лапушка, и я показываю ее тебе, чтобы ты поняла: бояться надо того, чего бояться надо, а не промахов и нерасторопности.
В корзине оставалась еще целая охапка обработанных цветов.
Весело хохотнув, Королева поерзала в кресле.
— Вина, Алекси, — велела она. — Сладкого. Эта комната прямо-таки утопает в сладости.
Леди Джулиана рассмеялась комплименту и закружилась в танце. Полы ее розовой сорочки и косы взвихрились.
Красавица пораженно смотрела на нее сквозь слезы. Юная леди казалась ей такой же большой и властной, как Королева. Вот она обратила на Красавицу взгляд своих светящихся от радости глаз. На шее в свете факелов мерцала темно-красная брошь, на тяжелом поясе — искусная инкрустация. В розовых атласных туфельках на серебряных каблучках леди Джулиана протанцевала обратно к Красавице и нежно поцеловала ее в макушку.
— Ты выглядишь несчастной, так нельзя. Приподнимись, заложи руки за голову и покажи нам свои чудные груди. Вот… и выгни спину, тебе так больше идет. Феликс, причеши ее.
Паж бросился исполнять приказ, а леди Джулиана отошла к сундуку неподалеку, из которого достала длинную овальную лопаточку.
Этот инструмент нисколько не походил на тот, каким гоняли взнузданных. Напротив, он был изготовлен из легкого и гибкого белого материала. Опустив корзину на пол, леди Джулиана свободно согнула лопаточку одним пальцем.
Таким не причиняют боль, таким лишь жалят. Белая лопаточка, конечно, не сравнится с тяжелой дланью Королевы, однако попка и ляжки Красавицы уже распухли, и даже легкие шлепки разбудят в них огонь и зуд.
Леди Джулиана, смеясь, о чем-то по-девчоночьи шепталась с Королевой. Наконец, когда Феликс закончил, она посмотрела на Красавицу.
— Значит, наша милостивая госпожа перекинула тебя через колено? А еще ты прошла Тропу взнузданных, тебя учили, за тобой ухаживали… Ты ублажила взгляды и удовлетворила желания своих господ, принимая время от времени необходимые для воспитания шлепки от грума и лорда Грегори.
«Мой грум ни разу меня не шлепал», — гневно подумала Красавица, а вслух ответила:
— Да, миледи…
— Тогда сейчас я преподам тебе насущный урок, ибо в придуманной мной небольшой игре твоя воля угождать хозяевам подвергнется подлинному испытанию. Не сомневайся, она пойдет тебе на пользу. Итак… — Джулиана зачерпнула из корзины пригоршню роз. — Сейчас я раскидаю цветы по комнате, а ты, мое золотце, станешь собирать их зубами и складывать на колени своей государыне. Одну за другой, одну за другой. Причем, если не поторопишься, будешь наказана.
Улыбнувшись, она выгнули брови.
— Да, миледи, — ответила Красавица. Стоило ей представить, как она будет бегать по комнате и собирать цветы зубами, и в голове забилась тревожная мысль. Какой позор! Какой ужас! Это почти то же самое, как вновь отправиться на Тропу взнузданных и лететь, сломя голову, задыхаясь и улепетывая от ударов погонщика… Ой, нет-нет, лучше не думать об унижении. Лучше сосредоточиться на воле хозяев.
— И, разумеется, дитя, бегать ты будешь на четвереньках. Очень, очень быстро.
Сказав это, леди Джулиана рассыпала по ковру бутоны на вощеных стеблях.
Только Красавица нагнулась, чтобы подобрать первый цветок, как леди Джулиана оказалась у нее за спиной. Лопаточка имела такую длинную рукоятку, что госпожа даже не стала нагибаться: держа спину прямо, она для затравки шлепнула Красавицу по попке, и пленница от неожиданности выронила цветок.
— Ну-ка, подними! — выкрикнула леди.
Исполняя приказ, Красавица чиркнула губами по ковру.
Лопаточка ужасающе прожужжала в воздухе и обрушилась на горящие от боли ягодицы. Красавица изо всех сил поспешила к ногам Королевы. По пути она успела схлопотать еще семь или восемь хороших ударов, пока не уронила розу на колени ее величеству.
— Развернись немедля, — скомандовала леди Джулиана. — Беги за следующим цветком.
Не успела она сорваться с места за новой розой, как последовал очередной шлепок. Удары сыпались на истерзанную попку все время, что Красавица бегала за розой и возвращалась с нею к матери Принца. Стиснув зубы на стебельке, она хотела кричать, просить милости и снисхождения.
Она подобрала четвертый, пятый, шестой цветок — и все сложила на колени Королеве, однако от лопаточки и гневных окриков леди Джулианы спасения не было.
— Живей, дитя, живей! Взяла в зубы и назад! — Подол ее розовой сорочки и серебряные каблучки мелькали всюду, куда бы ни направилась Красавица. Коленки болели, натертые о грубый ворс ковра, и тем не менее Красавица не останавливалась.
Как она ни задыхалась, как ни потела, из головы не шла мысль о том, чему ее подвергли. Бедняжка словно со стороны видела собственные исполосованные ягодицы и бедра, груди, что мешочками колыхались между рук. Сама она носилась по полу, будто загнанное животное, жалеть которое никто не думал. И что хуже всего, Красавица никак не могла угодить леди Джулиане, ибо та постоянно хлестала ее, подгоняла злобными криками и даже принялась отвешивать тычки носком атласной туфельки.
Ужасно, когда тебя бьют в гневе.
— Быстрее! Оглохла, что ли?! — почти презрительно выкрикивала леди Джулиана, шлепая Красавицу сильнее и сильнее, то и дело отвешивая ей пинки.
Красавица, нагнувшись за очередным цветком, неприятно скользнула сосками по ковру, а туфелька погонщицы внезапно заехала ей по лобку. Испуганная, Красавица поспешила с розой к Королеве, тогда как вокруг нее сдавленно хихикали пажи. Королева же смеялась открыто и громче всех.
Леди Джулиана догнала рабыню и вонзила заостренный носок туфельки ей прямо в лоно.
Обернувшись, Красавица увидела еще больше разбросанных по ковру роз и чуть не закричала от отчаяния. Несмотря на градом сыплющиеся на попку и бедра удары лопаточкой, она подползла к леди Джулиане и принялась целовать ее розовые сатиновые туфельки.
— Что такое? — не на шутку разозлилась леди. — Как смеешь ты просить о пощаде в присутствии Королевы?! Дрянная девчонка! — Еще раз ударив ее по ягодицам, Джулиана вздернула Красавицу за волосы и запрокинула ей голову, и пленнице пришлось развести колени, чтобы не упасть.
Она захлебывалась собственными неровными всхлипами. Леди Джулиана тем временем отдала лопаточку пажу, который взамен вручил госпоже широкий кожаный ремень.
Удар эхом отразился от стен опочивальни. За ним последовал второй.
— Сейчас же пошла и подобрала розу!.. Нет, две, три… четыре разом и отнесла их Королеве! Живо!
Красавица немедленно бросилась за цветками; чувства и разум ее покинули. Она слепо исполняла приказ, лишь бы уйти подальше от карающей десницы Джулианы. Безумие этого испытания затмило даже самый страшный отрезок Тропы взнузданных. Но когда Красавица опустила букет на колени Королеве, та схватила рабыню обеими ладонями за лицо, чтобы леди Джулиана могла без суеты высечь бедняжку.
Все было тщетно, она не сумела ублажить господ и заслужила наказание. Пленница с содроганием принимала каждый удар и в то же время — обливаясь слезами — подставляла под ремень попку.
Королеве и этого было мало. Удерживая девушку за волосы, она развернула ее лицом к леди Джулиане, чтобы та могла отхлестать рабыню по грудям, животу и даже по лону.
— Разведи колени! — скомандовала леди Джулиана.
— У-уууу… — в голос застонала Красавица.
Она отчаянно выбросила бедра вперед, желая ублажить леди Джулиану, показать, что старается изо всех сил. Всхлипы ее сделались хриплыми и совершенно несчастными.
Ремень прошелся по лонным губам, еще раз и еще, а Красавица не могла понять, что хуже — боль или то, что бьют именно по лону.
Королева за волосы притянула голову Красавицы себе на колени. С уст несчастной срывались почти неслышные стоны.
«Я беззащитна, я никто», — машинально думала она, как думала еще на Тропе в самый разгар забега. Полотно ремня лизнуло ее груди, но и это она выдержала, не посмев вскинуть руки для защиты. Лоно ее полнилось сладкой болью, и стоны давали приятную отдушину.
Внезапно Джулиана розовым вихрем припала губами к шее и плечам Красавицы.
— Вот так, умничка, — сказала Королева. — Моя храбрая, смышленая рабыня…
— Да, молодец, доброе дитя, доброе, — подхватила леди Джулиана. Больше она не била Красавицу, однако плач последней наполнил комнату. — Ты очень хорошо держалась. Упорно и изящно… Молодец!
Королева толкнула Красавицу в объятия леди Джулианы, и та, подняв рабыню на ноги, сомкнула руки на ее горящей попке.
Джулиана держала Красавицу бережно, лаская ее губами, вжималась пухлой грудью в ее грудь. Красавица вдруг перестала чувствовать собственное тело. Она словно плыла в объятиях леди Джулианы, чувствуя нежное прикосновение ее сорочки, под которой угадывались пухлые формы.
— Милая, милая моя Красавица, ты молодец, настоящая умничка, — шептала леди. Вонзив пальцы ей в ягодицы, она губами прижалась к губам Красавицы и запустила язычок ей в рот, набухшим лоном прижалась к истекающему смазкой лону Красавицы. — Божественно, божественно! Ты ведь любишь меня, да? Мне ты безумно нравишься.
Красавица невольно обхватила шею леди Джулианы. Косы госпожи щекотали руки, зато кожа леди была нежна и мягка, а губы — крепки и шелковисты.
Леди впилась в губы Красавицы, покусывая то тут, то там, словно пробуя рот пленницы на вкус.
Стоило Красавице заглянуть в большие невинные глаза хозяйки, полные искренней заботы, как из груди ее вырвался стон, и она прижалась щекой к щеке леди.
— Достаточно, — холодно произнесла ее величество.
Неохотно леди Джулиана разомкнула объятия и позволила Красавице опуститься на пол. Красавица села на пяточки; лоно ее превратилось в очаг желания и боли.
Красавица сидела, склонив голову и боясь, как бы не выдать возбуждения, как бы оно не обуяло ее, ведь тогда она покраснеет, станет стонать, извиваться… Она чуть развела ноги, промеж которых щель то раскрывалась, то закрывалась маленьким голодным ртом.
Красавица сдалась, поскольку знала: разрешиться ей никто не даст.
Сидя истерзанным задом на жестком ковре, она представила жизнь как скачку по волнам боли и удовольствия. На груди ей словно подвесили гирьки, но стоило чуть склонить голову набок, и все тело разом расслабилось. Что еще господа сделают с ней? Какие припасли игры? «Давай уже», — сказала себе Красавица, и ее глаза наполнились слезами; свет факела превратился в размытое пятно.
Красавица подняла голову.
Две госпожи стояли бок о бок; Королева обнимала леди Джулиану за плечи одной рукой, тогда как леди распустила волосы, и розовые бутоны упали к ее ногам.
Время будто остановилось.
Красавица привстала на коленях, прошла немного вперед и очень осторожно наклонилась. Взяла в зубы розу и поднялась, преподнося цветок в дар.
Подношение приняли, и обе женщины вознаградили ее за это легкими поцелуями.
— Славно, дорогая, — впервые с искренней теплотой проговорила Королева.
Красавица поцеловала туфельки обеим женщинам.
Сквозь звон в ушах она услышала, как Королева отдает распоряжение: привязать Красавицу к стене в гардеробной, до утра.
— И ноги ей растяните, как можно шире.
С отчаянием и радостью поняла Красавица, что страсть она удовлетворит еще не скоро.
С ПРИНЦЕМ АЛЕКСИ
Королева уснула, и, может быть, в ее объятиях уснула леди Джулиана. Спал весь замок, спали крестьяне в окрестных селах и городках.
Сквозь узкое окошко с неба, прямо на стену, к которой приковали Красавицу, лился бледный лунный свет. Пленница склонила голову набок; ноги ее были широко расставлены, так же широко ей развели и руки. Прямо напротив тянулись ряды великолепных платьев, мантий, золотых браслетов и прочих украшений, цепочек и бесконечные полочки с туфлями.
Среди всех этих вещей Красавица чувствовала себя точно такой же вещью, драгоценной собственностью Королевы.
Вздохнув, она потерлась задом о каменную стену, чтобы раззудить иссеченную плоть, а после — остановившись — испытать облегчение.
Щель между ног по-прежнему сочилась любовным соком. Бедная принцесса Лизетта, похоже, страдала в Пыточной похуже. Но она хотя бы не висела там одна. Внезапно палачи — пажи, грумы, наставник — все, кто, проходя мимо, щипал принцессу за набухшее лоно, трогал его и гладил, показались Красавице желанной компанией. Она напрягла и чуть выгнула бедра. Не помогло. Непонятно, откуда взялось такое вожделение, ведь совсем недавно она покорно целовала туфельки леди Джулиане… Красавица залилась румянцем, вспомнив гневные окрики леди. Удары от нее было получать куда больнее, чем от других обитателей Замка.
Почему, почему, когда она подняла ртом последнюю розу и игра закончилась, ее груди набухли, стоило леди Джулиане принять подношение? Собственные соски тогда показались Красавице ненавистными пробками, из-под которых вот-вот готовы брызнуть два фонтана безудержного наслаждения. Соски будто жгли, а из раскрытой щели по ляжкам текла смазка; стоило же подумать об Алекси, о карих глазах леди Джулианы, о милом лице Принца, о Королеве — да, даже о ее алых губах, — как в теле пробудился бушующий огонь страсти.
Пленница глядела в темноту, и вдруг ей показалось, что рядом скрипнула дверь. Потом на пол легла полоска света, и в гардеробную проскользнул принц Алекси. Свободный, несвязанный, он встал перед Красавицей и очень осторожно прикрыл за собой дверь.
Девушка затаила дыхание.
Принц постоял немного, ожидая, наверное, пока глаза привыкнут к темноте, затем приблизился и отвязал Красавицу от стены.
Она, дрожа, приникла к нему, а он прижал ее к себе. Его член уперся ей в бедро. Красавица потерлась щекой о шелковистую щеку принца, и он губами жадно раскрыл ей рот.
— Красавица, — томно вздохнул он и улыбнулся.
Лунный свет четко выделял черты лица юноши, блестел на его белых зубах. Красавица жадно гладила принца везде, куда могла дотянуться, осыпала его жаркими поцелуями.
— Не спеши, не торопись, моя милая, не то я тоже не сдержусь, — прошептал принц.
Однако она не могла заставить себя разомкнуть объятия, отпустить его плечи, шею.
— Идем, — позвал он и, открыв другую дверь, повел Красавицу по длинному коридору с низким потолком.
Свет проникал сюда сквозь узкие бойницы. За очередной тяжелой дверью обнаружилась уходящая вниз винтовая лестница.
Красавица испугалась.
— Куда мы? — прошептала она. — Если нас поймают, знаешь, что будет?
Принц молча открыл дверь в конце спуска и ввел Красавицу в тесную комнатку.
Сквозь небольшое квадратное окошко в каморку проникал лунный свет; под мягким белым покрывалом лежал соломенный матрас, а на крючке висела ливрея. Сразу было видно, что сюда давно никто не заглядывал.
Алекси запер дверь на засов, и теперь уже никто не смог бы их потревожить.
— Я уж подумала, ты замыслил побег, — облегченно вздохнула Красавица. — Нас точно не найдут?
Лицо Алекси было залито лунным светом, в глазах застыло странное безмятежное выражение.
— Королева крепко спит. Феликса она отпустила, поэтому мне достаточно вернуться к ней в опочивальню к восходу. Правда, рискуем мы сильно, и нас, случись что, накажут.
— Мне все равно, — теряя голову, пробормотала Красавица.
— И мне, — произнес Алекси и тут же уткнулся лицом ей в шею. Принцесса крепко обняла его.
Они порывисто опустились на матрас. Соломинки, что торчали сквозь плед, кололи зад, но Красавица не обращала на них внимания — ведь ее ласкали горячие, влажные губы Алекси. Она прижалась к нему грудью, обхватила его ногами и подалась навстречу.
Наконец завершились мучения, — принц вошел в нее и начал двигаться сильными, грубыми рывками. Оголодавший по совокуплению, он вколачивал в ее исстрадавшееся от изощренных пыток лоно свой толстый член, который Красавица возжелала с первого взгляда. Чувствуя, как пульсируют напряженные соски, она свела бедра и приподнялась над лежанкой вместе с Алекси.
А потом наконец выгнулась и закричала от облегчения; тут же и принц в последнем рывке излился в нее, наполнив утробу горячим семенем.
Вместе они повалились на матрас. Красавица легла Алекси на грудь, а он ласкал ее, непрестанно целуя.
Когда Красавица принялась посасывать ему соски, игриво покусывать их, у него снова встал. Принц сел на колени, приподняв девушку, и опустил ее себе на член. Она шептала слова любви, запрокинув голову, пока Алекси засаживал ей. Стиснув зубы, Красавица прорычала:
— Алекси, мой принц!
Ее истекающее соком лоно плотно обхватило его ствол, пульсируя и содрогаясь в безумном ритме, пока Красавица опять не закричала от наслаждения, а принц не кончил.
Успокоились и пресытились они только после третьего раза.
Приподнявшись на локте, Алекси смотрел на Красавицу сверху вниз и позволял гладить себя, трогать везде, где ей хотелось. Красавица покусывала ему соски, мяла мошонку и член, даже потрогала пальчиком анус. Прежде ни разу она не позволяла себе таких вольностей с мужчиной, но сейчас она села, заставила принца лечь на живот и принялась внимательно его осматривать.
Девушкой вдруг завладел жуткий стыд; она легла рядом с принцем, вжалась ему в бок и уткнулась в подмышку, чувствуя сладкий запах его волос, с удовольствием принимая его нежные, любящие поцелуи. Он посасывал ей губы, шептал на ухо ее имя. Затем плотно накрыл ладонью ее лоно и прижался к ней.
— Нам нельзя спать. Тебя накажут куда строже.
— А тебя?
Подумав немного, он улыбнулся.
— Скорей всего нет, но ты в Замке новенькая.
— Неужели я такая дурнушка?
— Ты просто невероятно хороша. Не обманывайся злобными играми господ, они все без ума от тебя.
— Ах, тогда какое наказание ждет нас? — спросила Красавица и еле слышно предположила: — Сошлют в деревню?
— Кто рассказал тебе про ссылку? — удивленно спросил Алекси. — Нас могли бы сослать, но… — Принц задумался. — Еще ни одного фаворита Королевы или Кронпринца не отправляли в деревню. Даже если нас застанут вместе, я притворюсь, будто заткнул тебе рот кляпом и силой увел из покоев Королевы. В худшем случае, проведешь несколько дней в Пыточной. Что станет со мной — значения не имеет. Поклянись, что позволишь мне взять вину на себя, иначе я вставлю тебе кляп и немедленно отнесу назад в гардеробную.
Красавица кивнула.
— Я тебя сюда привел, мне и быть наказанным. Не спорь.
— Да, мой принц, — прошептала Красавица.
— Нет, только не так! — взмолился он. — Ведь я не властен над тобой, не командую. Зови меня Алекси, просто Алекси. Извини, если я был резок, но я не прощу себе, если тебя покарают. Слушайся меня, лишь потому… что…
— Лишь потому, что я от тебя без ума, — подсказала Красавица.
— Красавица! Любовь моя, душа моя! — Он снова поцеловал ее. — Поделись своими думами, своими печалями.
— Разве ты не видишь, что меня печалит, отчего я страдаю? Я ни на мгновение не забывала, что ты следил за мной. И ты видел, что со мной делали, а я видела, что вытворяли с тобой, что…
— Конечно же, я следил за тобой — и радовался, — перебил ее Алекси. — Разве тебе не приятно было наблюдать, как меня порет Кронпринц? Или как меня наказывали в Большом зале, когда тебя только доставили ко двору? Знаешь, ведь я намеренно пролил вино в тот вечер, лишь бы ты меня заметила.
Красавица не поверила своим ушам.
— Когда я спросил, отчего ты страдаешь, я не имел ввиду порку или жестокие игры наших господ. Что гложет тебя изнутри? Что тяготит твое сердце? Что не дает смириться и заставляет бунтовать в душе?
— Разве ты сам сдался? — слегка озлобилась Красавица.
— Разумеется, — беспечно ответил принц. — Я преклоняюсь перед Королевой, преклоняюсь перед всеми, кто меня истязает, потому что так надо. Ну, разве это не просто?
— Тебе не больно? Не унизительно?
— Мне очень больно и унизительно, и это никогда не пройдет. Если бы мы на какой-то миг перестали чувствовать боль и унижение, наши бесконечно мудрые господа придумали бы новый способ, как вернуть нас в прежнее положение. Думаешь, мне не было больно, когда Феликс перекинул меня через колено и выпорол в Большом зале за какую-то мелочь? Он чудовищно оскорбил меня, ведь я ни на секунду не забываю, что я наследник могущественного короля. И уж тем более мне было больно, когда Принц порол меня у тебя на глазах. Он-то думал, что ты меня после этого разлюбишь!
— Он ошибался, сильно ошибался! — Красавица прижала пальцы к вискам и задумалась. Как ей быть? Она полюбила обоих и даже сейчас могла вызвать образ Принца: его изящное бледное лицо, тонкие пальцы и черные глаза, полные безудержного пламени и вечного неудовольствия. Какой кошмар, что ему не разрешили взять ее с собой в опочивальню после Тропы взнузданных!
— Я хочу помочь, потому что люблю тебя, — признался Алекси. — Хочу учить тебя, моя бунтарка.
— Не такая уж я и бунтарка, — прошептала девушка едва слышно и тут же отвернулась, устыдившись собственных слов. — Меня… обуревают чувства.
— Откройся мне, — с ноткой строгости произнес он.
— Сегодня… та роза, что я подобрала с ковра последней… зачем я вручила ее леди Джулиане? Ведь она очень сурово обошлась со мной.
— Ты хотела угодить своей госпоже. Ты рабыня, а лучшее, на что способен раб, — это ублажение господ. Ты подарила последнюю розу леди Джулиане не потому, что она порола тебя, но по собственной воле.
— Согласна, — кивнула Красавица. — Там, на Тропе взнузданных, я… как бы выразиться… почувствовала несказанное облегчение, словно дух борьбы покинул меня, и смирилась с тем, что я рабыня. Бедная рабыня, которая всеми силами должна стараться угодить.
— Слова из тебя так и льются, — с чувством заметил принц Алекси. — Ты многое успела познать.
— Я не хочу чувствовать ничего такого! Мое сердце жаждет бунта. Я хочу бежать от господ, которые без конца меня пытают. И если бы только один мой Принц…
— Он не один, и он нашел бы новый способ заставить тебя мучиться. Почему ты не хочешь сдаться?
— Сам знаешь. Разве ты не бунтуешь? Леон поведал мне, что в тебе есть стержень, который никому не сломить.
— Глупости. Я принимаю все, что бы со мной ни случилось. Ничему не противлюсь.
— Не может быть.
— Красавица, смирись и сдайся, и тогда все для тебя станет кристально ясно.
— Если бы я сдалась, то не пришла бы сюда с тобой, потому что Принц…
— Нет, пришла бы. Я обожаю свою Королеву — и все же я здесь, с тобой. Я люблю вас обеих, безропотно принимаю все, что со мной происходит в Замке, и смирился с неизбежным наказанием за эту ночь с тобой. Да, когда меня накажут, я буду страдать и мучиться, но я заранее принял страх и боль, понял их. Красавица, стоит тебе сдаться, и ты расцветешь в боли и мучениях.
— Когда нас выгоняли на Тропу, передо мной стояла девушка. Вот уж кто смирился, так это она, верно?
— Забудь о ней, она никто. Принцесса Клэр была и остается ветреной и глупой. Она пустышка. В ней нет той глубины страдания, которая есть в тебе. Ты всегда будешь страдать сильнее прочих.
— Всем ли удается принять свою рабскую долю?
— Нет, кто-то не может принять ее совсем, и очень трудно выявить по-настоящему смирившихся. Лично я вижу смирившихся, а вот хозяева не всегда столь проницательны. Например, Феликс рассказывал, что при тебе в Пыточной подвесили Лизетту. Как думаешь, она смирилась?
— Конечно же, нет!
— Ошибаешься, она смирилась полностью и стала любимицей господ. Просто Лизетта обожает оковы, обожает чувство беспомощности. Когда ей становится скучно, она выкидывает какой-нибудь номер и очень при этом старается, ведь чем хуже проступок, тем строже наказание — и тем больше удовольствие господ.
— Ты шутишь!
— И не думал. Такая уж у Лизетты манера угождать хозяевам. У всех рабов свой способ доставить удовольствие вельможам, и у тебя появится собственный. Не обязательно сам по себе — может, и в мучениях, но ведь ты уже заметила: на Троне и сегодня, в спальне Королевы, когда подарила розу леди Джулиане, — что его зачатки начинают проявляться? Принцесса Лизетта — борец, а ты должна быть рабыней, как и я. Таков твой способ угождать. Ты вся, до капли, будешь отдаваться господам. Воплотишь в себе спокойствие и безмятежность. Со временем может даже научишься различать рабов, что служат образцом для остальных. Принц Тристан, например, раб лорда Стефана, просто неподражаем. Лорд Стефан влюблен в него, как Принц — в тебя, что одновременно и облегчает, и осложняет вашу участь.
Красавица тяжело вздохнула, внезапно преисполнившись того же чувства, что испытала, подав розу леди Джулиане. Она как будто снова перенеслась на Тропу взнузданных, где встречный ветер обдувал ее разгоряченное тело.
— Не знаю… мне стыдно отдаваться, и кажется, что я теряю себя.
— Все верно. Ты погоди: пока не завершилась эта ночь, я поведаю свою историю, о том, как сам оказался здесь и как нашел тот путь, о котором пытаюсь тебе поведать. Когда я закончу, прислушайся к своему сердцу: будет ли оно еще желать свободы? И если да, то подумай над моей историей. Неважно, как ты поступишь далее, я все равно буду любить тебя, искать удобных моментов, чтобы вновь тайно с тобой свидеться. Однако же, услышав мой рассказ, ты поймешь: тебе под силу покорить всех и вся вокруг.
Не пытайся понять сразу, просто слушай. Надеюсь, узнав о моей судьбе, ты успокоишься. Запомни: отсюда не сбежать. Что бы ты ни делала, господа найдут способ, как потешиться над тобой. Любого, даже самого строптивого раба можно сломить и придумать тысячу и один способ, как с ним развлечься. Через это не перешагнешь, однако ты можешь заглянуть в глубину своей души и отыскать там, через что еще ты можешь переступить в себе.
— Люби меня, и я стерплю что угодно, все!
— Я люблю тебя, но любит тебя и Принц. Хотя тебе все равно следует отыскать свой способ смирения.
Он обнял ее и, просунув язык ей в рот, страстно поцеловал.
Он сосал ей груди, пока соски не заболели. Красавица выгнулась и застонала, а принц Алекси приподнял ее над лежанкой и, вновь вогнав ей в лоно член, опустился на бок, лицом к лицу с Красавицей.
— Завтра меня не добудятся и накажут уже за это. — Алекси улыбнулся. — Оно стоит того — чтобы держать тебя, обладать тобой, быть с тобой.
— Мне страшно думать, что тебя покарают.
— Утешься мыслью, что я это заслужил, а Королева останется довольна, ведь я принадлежу ей. Ты тоже принадлежишь ей и принадлежишь Принцу, который, узнав о нашей связи, накажет меня еще пуще.
— Как я могу принадлежать и тебе, и ему?
— Легко, ведь ты рабыня Королевы и леди Джулианы одновременно. Разве не Джулиане ты подарила последнюю розу? Бьюсь об заклад, еще до конца месяца ты будешь страстно желать угодить ей и жутко опасаться ее гнева. Без порки от ее руки ты просто не сможешь жить.
Красавица зарылась лицом в солому. Да, Алекси прав, ибо сегодня ночью она обрадовалась приходу леди Джулианы, как радовалась Принцу.
— Теперь, — сказал Алекси, — выслушай мою историю, и ты многое поймешь. Прямо я ничего объяснять не стану, однако завеса тайны для тебя приоткроется.
ПРИНЦ АЛЕКСИ О СВОЕМ ПЛЕНЕНИИ
— Когда пришло время посылать заложников ко двору Королевы, — начал принц, — я вовсе не горел желанием служить. Вместе со мной готовились к отправке еще несколько принцев, и нам пообещали, что служба продлится самое большее пять лет и что по возвращении мы обретем мудрость, терпение и многие другие добродетели. Я был знаком с теми, кто отбыл повинность до меня, и хотя им запрещалось выдавать тайну служения, я понимал: впереди — суровые испытания, а свободу свою я ценил, — и потому, когда отец призвал меня к себе и сказал, что пора отправляться ко двору Королевы, я сбежал из дому. Долго скитался по окрестным селам.
Уж не знаю, как отец проведал, где меня искать, но в конце концов в деревню, где я прятался, нагрянул отряд всадников Королевы, и меня вместе с детьми простолюдинов — отобранных для иного рода службы — доставили-таки в Замок. Крестьянских мальчиков и девочек отправляют в услужение мелким лордам и леди, в их поместья, тогда как принцев и принцесс — к дворянам высшего порядка. Это ты, думаю, уже поняла.
Был ясный солнечный день, и я гулял один в поле, к югу от деревни. Я как раз складывал в уме поэму, когда заметил отряд королевских солдат. Едва поняв, что они собираются захватить меня в рабство, я догадался: это люди Королевы. При мне был палаш, однако шесть всадников набросили на меня сеть, связали и перекинули через седло командира.
Я в ярости пытался освободиться. Представляешь: ноги мне стягивала пеньковая веревка, голова моя болталась у ног лошади, а голый зад торчал кверху, и командир отряда свободно мог ущипнуть меня и щипал себе в удовольствие.
Красавица, конечно же, представила себе эту картину и вздрогнула.
— До замка Королевы ехали долго, со мной обращались как с мешком и на ночь привязывали к столбу у шатра командира. Бить меня никому не позволялось, но солдаты вволю мучили меня: тыкали тростинками и палками в мошонку, в член, в лицо и руки, ноги… Спал я у столба, стоя, хорошо еще ночи были теплые, однако я все равно испытывал жуткое унижение.
Я поступал в распоряжение к самой Королеве, и мне, разумеется, не терпелось избавиться от грубых солдафонов. Дневные переходы не отличались один от другого, командир отряда просто закидывал меня к себе на седло и время от времени пошлепывал по заду перчатками. Он дозволял крестьянам толпиться у дороги, когда мы проезжали мимо сел. Дразнил меня, трепал мне волосы и одаривал кличками, какие обычно дают домашним питомцам. Вот только по-настоящему воспользоваться он мною не мог.
— Ты не думал бежать? — спросила Красавица.
— Только о побеге и мечтал! Но меня постоянно стерегли солдаты, и я был абсолютно гол. Даже если бы удалось добежать до хижины какого-нибудь крестьянина, меня тут же схватили бы и вернули солдатам ради выкупа. И подвергли бы еще большим пыткам и унижению. Так я и ехал, перекинутый через седло, связанный по рукам и ногам, вне себя от ярости.
Наконец мы добрались до замка, где мною сразу занялся грум. Он наскоро отмыл меня, умастил маслом и после представил Королеве. Ее величество, такая прекрасная и холодная, поразила меня. Ни разу прежде не видел я таких чудесных и в то же время ледяных глаз. Я дерзил, отказывался подчиняться, а Королева только смеялась надо мной. Она приказала вставить мне кожаный кляп — ты, должно быть, видела такой, его запросто не выплюнешь — и надеть на меня хитрую упряжь, которая не давала подняться с четверенек. Я мог двигаться только по-собачьи, как было приказано: от ошейника тянулась цепочка к оковам на руках, от них — цепочка к ремням на лодыжках и коленях…
Затем ее величество взяла «длинный поводок», как она его называет — прут с кожаным членом на конце. Никогда не забуду момент, когда она ткнула меня им в анус. Я сразу побежал вперед, как послушный пес. Когда я артачился и ложился на пол, Королева смеялась и бралась за лопаточку.
Я отказывался подчиняться, кипел от гнева; чем больше меня секли, тем упорнее я противился. Тогда меня подвесили и пороли несколько часов кряду, на глазах у прочих, немало смущенных, рабов. Пойми, для них достаточно было команды и нескольких шлепков, чтобы начать повиноваться, к тому же они твердо знали: из Замка не сбежать, служба продлится несколько лет, а до тех пор они — рабы, голые и беспомощные. Я же ни капли не проникся их убеждением.
После порки зад и ноги превратились в один сплошной очаг боли, но мне было плевать. Я упрямился изо всех сил, не давая члену затвердеть.
Лорд Грегори потратил уйму времени на объяснения. Когда у тебя стоит, говорил он, когда кровь твоя пузырится от страсти, побои сносить куда легче. И куда проще понять, почему так важно удовлетворить госпожу.
Я его не слушал.
Королева же находила меня забавным. Прелестнее меня, мол, рабов еще не присылали. Денно и нощно я стоял у нее в покоях, привязанный к стене, и она якобы любовалась мною… хотя на самом деле позволяла любоваться собой, желать ее.
Да, поначалу я отворачивался, но позже, мало-помалу, стал к ней присматриваться. Запомнил каждую деталь ее тела: злые черные глаза, густые волосы, длинные стройные ноги, белые груди. Запомнил, как она спит, как ходит по опочивальне, как изящно кушает… Время от времени она порола меня, однако знаешь что? Порка спасала от скуки. Порка и наблюдение за Королевой. Я с нетерпением ждал, когда меня высекут или когда можно будет полюбоваться на Королеву.
— Да она просто дьявол! — ахнула Красавица. Теперь-то ей все стало ясно.
— Так и есть. Королева отлично знает, какой красотой наделена.
Наедине с собой я рвал путы и проклинал все на свете. Но вот Королева возвращалась, и я вновь видел ее алые губы и мягкие черные локоны. Я задыхался от волнения, глядя, как ее величество раздевается. Больше всего мне нравился момент, когда она распускала волосы, а уж когда она ложилась в ванну, я просто сходил с ума.
Свою страсть я хранил в тайне, старался не показывать ее, однако я мужчина, и постепенно огня во мне скопилось столько, что он себя выдал. Королева только рассмеялась. Дразня меня и пытая, она часто повторяла: будет легче, если я пойду на порку добровольно, не сопротивляясь. Это ее любимая забава — перекинуть раба через колено и отшлепать голой рукой, да ты и сама уже знаешь. Так ее величество сближается с рабом, ведь все воспитанники для нее как дети.
Красавица задумалась, не желая перебивать Алекси.
— Королева порола меня хладнокровно. Иногда она посылала за Феликсом, которого я тогда презирал…
— А сейчас — разве нет? — удивилась Красавица. Впрочем, она тут же вспомнила сцену на лестнице, когда Феликс нежно отсосал Алекси.
— Сейчас — совсем нет, — ответил принц. — Из всех пажей он самый интересный. Со временем начинаешь ценить это качество в мучителях, хотя тогда… тогда я ненавидел Феликса столь же сильно, сколь и Королеву.
Стоило Королеве пожелать, и Феликс снимал меня со стены. Я брыкался и дергался изо всех сил, но меня все равно перекидывали через колено, раздвигали ноги, и Королева порола меня до умопомрачения. Боль была адская, да ты и сама знаешь, испытала на собственной шкурке, однако порка хотя бы позволяла развеять тоску, и постепенно я стал смотреть на нее как на спасительную отдушину. Первые несколько шлепков причиняют не сильные страдания, зато потом, когда рука палача разгоняется, шлепки набирают силу. Я вертелся, пытаясь увернуться от удара, хоть и клялся перед каждой поркой лежать смирно. Напоминая себе о покорности, я лишь еще больше начинал извиваться. Боль изматывала, вытравливая из меня гордыню.
Королева чувствовала, когда я, лишенный сил, обмякал у нее на коленях, когда я становился наиболее уязвим, и начинала меня трогать. Хоть я ненавидел ее, прикосновения к саднящему заду приятно успокаивали. Королева гладила мой член, шептала: какие блага меня ждут, если я отдамся службе, что сама она все свое внимание целиком будет уделять мне одному, и грумы станут купать меня и ухаживать за мной, как за ребеночком, не как за рабом, с которого лишь наскоро соскребают пот и грязь, а после приковывают к стене. Не в силах сдерживаться, я порою плакал, и пажи смеялись надо мной. Смеялась и Королева. Затем меня снова отправляли на стену, где, привязанного, оставляли страдать от неизбывной тоски.
При мне Королева ни разу не порола других рабов. Иногда, правда, сквозь двери из соседних ее покоев доносились крики и шлепки.
Зато когда мой член начал вставать при ней, когда я сам желал страшной порки — против собственной воли, не понимая, что со мной происходит, — ее величество стала время от времени приводить с собой других рабов.
Словами не передать, как я злился и ревновал в тот день, когда при мне впервые Королева выпорола своего тогдашнего любимчика, юного принца Геральда. Ему было шестнадцать, и перед его попкой — такой аккуратной и кругленькой — не мог устоять ни один грум или паж, как не могут они сегодня устоять перед твоим задом…
Красавица залилась румянцем.
— Тебе несказанно повезло. — Принц Алекси нежно поцеловал ее. — Так вот, Королева без зазрения совести ласкала при мне этого раба, а после перекинула через колено и голой рукой отшлепала. Геральд изо всех сил старался не ткнуться восставшим членом в ногу Королеве, из страха излить свою страсть и тем прогневать госпожу. Он полностью отдался ей, утратил гордость и достоинство, стремился во всем ей угодить. Смазливая мордашка раскраснелась, на розовом и нежном тельце алели следы порки. Я не мог отвести глаз от него и думал, что сам никогда до такого не унижусь, что лучше умру. И тем не менее продолжал смотреть, как Геральд унижается, как Королева порет его и целует.
Какая награда ждала его за верность! Специально для Геральда сгоняли шесть принцев и принцесс, и Королева давала любимчику выбирать, с кем ему совокупиться. Естественно, принц Геральд стремился угодить ей и в этом. Он неизменно брал принцев.
Выбранный раб послушно опускался на колени, и Геральд засаживал ему в попку, Королева же вставала рядом и секла любимчика. Зрелище было манящим: покрасневший раб на коленях, член Геральда ныряет ему в зад, выныривает, и тут же собственная попка Геральда алеет под дикими шлепками Королевы. Так Геральд достигал экстаза. Иногда, конечно, Королева давала шанс младшему рабу избежать подобной участи: приказывала отыскать в спальне и принести в зубах ее туфельки прежде, чем она успеет десять раз ударить его лопаточкой. Редко какой раб справлялся с заданием, и почти всем приходилось нагибаться перед принцем Геральдом, который, к слову, для своих шестнадцати годов был наделен внушительным хозяйством.
Я убеждал себя, что эти игры — отвратительны, они не для меня…
Алекси тихонько рассмеялся и, прижав к груди Красавицу, нежно поцеловал ее в лоб.
— С тех пор я не один раз принимал в них участие.
Время от времени принц Геральд выбирал принцессу, чем слегка злил Королеву. Ее величество играло с девушками в те же игры, что и с юношами: гоняла их по спальне с поручениями найти туфельки или зеркальце и при этом нещадно секла. Затем похотливый принц Геральд брал принцессу на потеху Королеве на кровати или подвешивал бедняжку за руки и за ноги, как в Пыточной.
Красавица вздрогнула. Ей и в голову не приходило, что женщину можно взять в такой позиции. С другой стороны, прелести открыты — делай с ними что вздумается.
— Сама понимаешь, — продолжил Алекси, — эти картины меня буквально истязали. Оставаясь же в одиночестве, я желал увидеть их вновь, и когда смотрел на чужие страдания, то чувствовал, будто меня самого хлещут по заду. Глядя, как Королева гоняет по спальне принцесс, я возбуждался, мой член вставал. Вставал он, и когда при мне какой-нибудь паж по приказу Королевы ласкал Геральда руками или ртом.
Должен сказать, принц Геральд находил приказы Королевы тяжелыми для исполнения, ведь он всей душой стремился угодить ей и постоянно корил себя за неудачи. Бедный, он и не подозревал: многие задания умышленно подбирались так, чтобы он их не выполнил. Порой Королева приказывала ему взять в зубы гребень и расчесывать ее. Геральд выл, когда ему не удавалось делать это плавно и нежно. Разумеется, взбешенная Королева перекидывала Геральда через колено и порола его оправленной в кожу расческой. Принц плакал от стыда и унижения, опасаясь самого худшего наказания: его могли отдать на потеху другим.
— А тебя, Алекси, отдавали другим? — спросила Красавица.
— И сейчас отдают, если прогневаю Королеву, но я не возмущаюсь и не горюю. Ищу в себе силы смириться с наказанием и не схожу с ума, как сходил принц Геральд. Он осыпал ноги Королеве поцелуями — тщетно. Чем больше он старался, тем суровее его ждало наказание.
— Что с ним в конце концов стало?
— Пришло ему пора отправляться домой, это время рано или поздно наступает для всех. Придет оно и для тебя, правда, никто не знает, через сколько лет. Ведь сам Принц воспылал к тебе страстью, да и потом он разбудил твой Замок от проклятого сна и заявил на тебя право. Ты у нас вообще живая легенда.
Принц Геральд отправился домой, щедро вознагражденный и испытывая облегчение. Перед отъездом его нарядили в дорогие одежды, и уже никто из придворных не смел над ним издеваться. Нас собрали для проводов, и это, думаю, стало прощальным унижением для Геральда, потому как он, бесспорно, вспомнил, как сам ходил нагой и исполнял приказы. Другие рабы страдают при освобождении не меньше, и у всех свои причины. Хотя… кто знает, вдруг бесконечные страдания здесь, в Замке, спасли Геральда от чего-то более ужасного за его пределами. Наверняка не скажешь. Принцесса Лизетта спасается бунтарством. Не сомневаюсь, Геральду здесь тоже нравилось…
Принц Алекси поцеловал Красавицу, погладил ее.
— Не пытайся понять все сказанное мною сразу, — напомнил он. — Не ищи сокровенного смысла. Просто слушай и запоминай; возможно, мои уроки когда-нибудь уберегут тебя от ошибок, позволят в нужный момент найти лучшее решение. Ах, ты так нежна ко мне, мой цветочек…
Он еще раз обнял ее и снова забылся бы в нахлынувшей страсти, но Красавица остановила принца, прижав к его губам пальчик.
— Скажи, о чем ты думал, когда стоял, привязанный, у стены?
— Странный вопрос.
— Вспоминал ли ты о прошлой жизни? — не унималась Красавица. — Мечтал ли о прочих удовольствиях?
— Нет, — не спеша ответил принц Алекси. — Скорее, гадал, что станется со мною дальше. А почему ты спрашиваешь?
Красавица не ответила, хотя с первого дня в Замке она три раза вспоминала прошлую жизнь и вспоминала ее как серую и удручающую. В родном доме она часами вышивала и бесконечно приседала в книксене при встрече с принцами, которые целовали ей ручку. Она вспоминала нескончаемые пиры, когда гости и хозяева сидели за столами, пили, ели и разговаривали. И все это казалось ей сейчас невероятно скучным.
— Алекси, не молчи, рассказывай дальше, — нежно попросила Красавица. — Кому отдает тебя Королева, если прогневается?
— На этот вопрос есть несколько ответов, — сказал принц. — Давай по порядку. Ты уже знаешь, какой была моя жизнь в самом начале служения: тоска и одиночество, прерываемые лишь Королевой, ее играми с Геральдом и беспощадной поркой от Феликса. Вскоре, несмотря на гнев и жажду свободы, я стал испытывать возбуждение при виде Королевы. Она, как всегда, посмеялась надо мной, однако перемены заметила. Я уже не мог скрывать своего возбуждения, когда видел восставший член принца Геральда, или как он развлекается с другим рабом, или даже получает наказание. Ее величество следила, как восставал мой собственный член, и всякий раз велела Феликсу меня сечь. Я сопротивлялся и мысленно проклинал ее. Первое время порка остужала мой пыл, и член падал, но потом уже и лопаточка в руке Феликса не могла избавить меня от возбуждения. Тогда Королева сама вступала в игру: гладила мое хозяйство и била по нему, снова ласкала его и снова била, в то самое время, как Феликс меня порол. Я извивался, пытаясь увернуться от ее руки, которой позже стал желать. Стонал в голос и в один миг, когда мучение мое достигло пика, всем своим телом давал понять, что готов душой и телом служить ее величеству.
Само собой, служить я не стремился, однако мне очень хотелось ласк Королевы. Можешь представить, каково мне пришлось, когда меня наконец отвязали и заставили опуститься на четвереньки, поцеловать ноги Королеве. Меня будто заново раздели. Вне оков я никогда не подчинялся, не позволял себя принуждать. Но в тот момент я был измучен и жаждал избавления, мой член разбух от неудовлетворенной страсти, и я заставил себя упасть на четвереньки и поцеловать туфельки Королевы. Волшебными казались ее прикосновения, вовек не забуду их. Правда, огонь желания разгорелся во мне столь яростно, что когда Королева начала играть с моим членом, это пламя вырвалось. Ее величество пришла в ярость.
«Ты не владеешь собой, — зло произнесла она. — Быть тебе наказанным. Хотя твое стремление отдаться в мою власть заслуживает поощрения». Я вскочил на ноги и попытался бежать, ибо никакого стремления отдаться не испытывал.
Пажи поймали меня сразу же. Не обольщайся, они всегда поблизости. Даже когда тебе мнится, будто ты наедине с лордом, и тот уже клюет носом, напившись вина, а вокруг, в сумраке пустынной комнаты никого нет… на самом деле пажи там, и стоит тебе встать и попытаться скрыться, как тебя схватят и накажут. Лишь теперь, став фаворитом, я получил право спать при Королеве без стражи. Никто не смеет входить в ее покои, пока ее величество спит, и потому пажи не знают, что мы с тобою здесь. Правда, бдительности они не ослабляют, и нас с тобой все еще могут раскрыть…
— Что было дальше? — не утерпела Красавица. — Тебя поймали и?..
— Королева недолго думала над наказанием. Просто отдала меня лорду Грегори, сказав, что я чрезвычайно непослушен. Что несмотря на мои нежные руки и кожу, на мое королевское происхождение меня следует определить на кухню — до тех пор, пока она не сменит опалу на милость… Как будто она и правда рассчитывала вспоминать обо мне!
Когда меня вели вниз, я, как обычно, брыкался, не понимая, что меня ждет. В конце концов меня притащили в темное помещение, где стены и потолок были черны от сажи и липки от жира. Тут и там кипели котлы, десятки слуг резали овощи, ощипывали дичь, промывали ее — в общем, готовили яства для лордов и леди.
Едва увидев меня, эти люди решили позабавиться. Меня окружили самые грубые и невежественные существа, каких я когда-либо встречал. «Ну и что с того? — сказал я себе. — Я никому не подчиняюсь».
Впрочем, довольно скоро стало ясно: кухарям и кухаркам плевать на мое послушание, как было им плевать на послушание дичи, которую они режут, морковки, которую они скоблят, или картошки, которую они швыряют в котел. Я стал для них игрушкой, они ни о чем меня не спрашивали и судачили обо мне так, будто я их не слышал.
На меня сразу надели упряжь, и я не мог подняться с четверенек.
Я отказывался даже шевельнуться, и тогда меня принимались таскать на поводке по грязному полу. Слуги выли от смеха и лупили меня лопаточками по всему телу. Зад, впрочем, как всегда, стал излюбленной мишенью. Мое сопротивление только раззадоривало их. Со мной обращались как с собакой. Да, собственно, я и стал собакой.
Но это было только начало. Вскоре меня расковали и перекинули через бочку… и принялись насиловать — все повара, один за другим, на глазах у хохочущих кухарок. Зад мой горел, от непрерывной качки меня мутило, а палачи смеялись пуще прежнего.
Наигравшись со мною всласть, кухари вернулись к работе. Поставили меня в сливную лохань и приковали. Утопая в помоях, я не мог пошевелить ногами. Капустные листы, огрызки моркови с ботвой, луковые шкурки, куриные перья… все это жутко воняло, и куча непрерывно росла. Глядя на меня, кухари и кухарки умирали со смеху, придумывали все новые пытки.
— Ужас, какой ужас! — ахнула Красавица. Ее мучители хотя бы искренне ею восхищались. Представив пережитые юным Алекси страсти, она чуть не упала в обморок.
— Я не сразу понял, что так мне придется проводить большую часть времени. После ужина слуги решили вновь меня изнасиловать. Правда, на сей раз меня распластали на большом столе и пороли грубыми деревянными лопаточками. Слуги говорили, якобы кожаные лопаточки — это для опального раба слишком мягко. Мне широко раздвинули ноги, сетуя, что нельзя позабавиться с моими причиндалами. Правда, под причиндалами они имели в виду отнюдь не член, с которым обращались с превеликой жестокостью: дергали за него, хлестали.
К тому времени я буквально сходил с ума, словами не передать. Слуг было много, они меня мучили — грубо и неизысканно. Мои стенания и крики их не трогали. Королева подмечала каждый мой рывок, каждый стон. Да, она хмурилась и бранилась, но вместе с тем и упивалась этим. Слуги же — повара и поварята, кухарки — дергали меня за волосы, хлестали по заду, словно я вовсе ничего не чувствовал.
Они приговаривали: «Какая мясистая жопка!» или: «Какие добротные ляжки!» — будто я не человек, а скотина. Меня щипали, в меня тыкали пальцами и после насиловали. Грубыми руками меня смазали маслом, потом вогнали внутрь струю воды из трубки, притороченной к меху. Унижение — неописуемое, когда тебя промывают изнутри. Королева хотя бы позволяла справлять нужду не прилюдно, ведь ей нет дела до наших естественных потребностей.
Когда в тебя вливается струя холодной воды, и ты извергаешь содержимое кишечника на глазах у таких вот свиней… Я утратил остатки сил и духа.
Безвольного и вялого, меня снова подвесили над сливной лоханью. Утром руки затекли и онемели, от смрада помоев мутило. Слуги сняли меня со стены, надели упряжь и бросили какую-то еду на блюдце. К тому моменту я уже сутки не ел, однако отказался брать пищу им на потеху. Мне не дали бы воспользоваться руками, ведь я был для этих слуг никем. Три дня я голодал, а на четвертый как голодный щенок набросился на водянистую овсянку. Повара на меня и внимания не обратили, просто вернули в кучу отбросов до поры до времени.
Проходя мимо, кухари шлепали меня, выкручивали мне соски или раздвигали ноги лопаточкой. Ни одна пытка в опочивальне Королевы не шла ни в какое сравнение с тем, какие муки я испытывал на кухне.
Как-то вечером пришли конюхи и конюшата, прослышав, что мною можно воспользоваться, как им угодно.
Одеты конюхи были лучше поваров, но от них разило лошадьми. Меня вытащили из лохани, вогнали мне в зад рукоятку плети да так и отвели на конюшню. Там тоже перекинули через бочку и насиловали.
Я все стерпел. Как и в покоях Королевы, я созерцал своих мучителей круглыми днями, хотя им до меня дела не было — разве что когда наступал час забав.
В один вечер, напившись по случаю удачного праздничного ужина, повара придумали новую потеху. Я пришел в ужас и, позабыв о достоинстве, мычал сквозь кляп. Дергался и извивался, когда повара тянули ко мне свои поганые руки.
Игру они придумали в равной степени унизительную и отвратительную. Сговорились украсить меня, чуточку подправить мою внешность, потому что для своего грязного хлева я, видите ли, оставался слишком опрятной скотинкой. Распластав меня на столе, кухари словно сорвались с цепи: намешали меда, сырых яиц, патоки и прочих ингредиентов, какие нашлись на кухне, и всем этим меня намазали. Покрыли зад, мошонку, член… смеялись над тем, как я вертелся. Прошлись ужасной липкой дрянью по лицу, зализали назад мне волосы, а под конец покрыли перьями ощипанных цыплят.
Страх и ужас обуяли меня, и даже не от боли, а от того, какие эти люди подлые и низкие. Унижение было невыносимо.
Наконец на кухню — разобраться, что за шум — заглянул паж. Сжалившись, он велел развязать меня и отмыть. Разумеется, терли меня грубо и после принялись пороть. Теряя рассудок, я на четвереньках носился как угорелый по всей кухне, прятался от лопаточек, заползал под столы, но везде, везде меня доставали. Не давали и двух мгновений передышки. Если я пытался встать на ноги, меня тут же тычками и шлепками возвращали в прежнюю позицию.
Я сам не заметил, как бросился целовать ноги пажу. Вспомнил, что так делал принц Геральд, когда хотел вымолить прощение у Королевы.
Даже если тот паж и передал ее величеству о моих страстях, она меня не пощадила. На следующий день мучители не сменились, я так и висел над сливной лоханью, а повара и кухарки, проходя мимо, уже не выбрасывали отходы: выбирали из них огрызки морковок, прочие корешки — все, что напоминало по форме член, — и пихали мне в зад. Буквально изнасилованный отходами, я с трудом извергал их из себя. Не получи кухари приказа вставить мне кляп, как и всем опальным рабам, меня и в рот поимели бы.
Всякий раз, как паж заглядывал на кухню, я вертелся и мычал, лишь бы дать ему знак: мне плохо!
Не в силах больше соображать по-человечески, я свыкся с мыслью: из меня окончательно сделали скотину. Палачи видели во мне непослушного принца, сосланного на кухню за проступки. Пытать меня они почитали святой обязанностью. Если же на кухне скапливалось слишком много мух, то мошонку и член мне смазывали медом — и мухи слетались на мое хозяйство. Повара называли это изощренной пыткой.
Рукоять хлыста в заду — это, конечно, больно, однако я начал мечтать, чтобы меня забрали конюхи. В стойлах было прохладнее и чище, к тому же конюхи находили почетным, что им отдают на растерзание настоящего принца. Они насиловали меня подолгу и жестко, но не так грязно и низко, как повара.
Не знаю, сколько это продолжалось, однако всякий раз, как меня снимали со стены, я дрожал от ужаса. Вскоре повара взяли за привычку разбрасывать отходы по полу и гонять меня лопаточкой, чтобы я собирал мусор. Разум оставил меня, я забыл о выдержке: носился по кухне, торопясь исполнить наказ. Даже принц Геральд не летал по королевской спальне с такой безумной прытью.
Я вспоминал о нем и думал: «Он развлекает Королеву, а я здесь, пресмыкаюсь в грязи».
Конюхи стали для меня подобны принцам. Один из них даже проникся ко мне симпатией. Большой и сильный, он связывал мне руки, загонял мне в зад свой хлыст так глубоко, что чуть приподнимал меня над полом, и нес в конюшни. Однажды он зашел в укромный уголок в саду. Я было воспротивился, но конюх-великан одной левой перекинул меня через колено. Потом опустил носом в траву и приказал: собирай, мол, белые цветочки или отдам назад на кухню. Ты не представляешь, с какой охотой я бросился исполнять его приказ. Конюх направлял меня кнутом, рукоять которого так и не вынул из моего зада. Потом этот великан взялся терзать мой член: шлепал по нему, дергал за него и в то же время не забывал ласкать. И — о ужас! — мой член набух. Я захотел навсегда остаться с конюхом-великаном, подумал: «Как бы угодить ему?» — и тут же пришел в отчаяние. Именно этого добивалась Королева, так она меня наказывала! Даже сходя с ума, я верил: узнай она, до чего я дошел, как опустился, она меня простит. В голове теплилась одна-единственная мысль: всеми силами угодить конюху, чтобы тот не вернул меня кухарям.
Я собирал цветочки зубами, а после конюх молвил: ты, дескать, слишком дурной принц и не заслуживаешь ласкового обращения. Он придумал новое наказание, велел мне залезть на круглый деревянный стол. Стол был старый, но за ним часто обедали лорды, вздумайся им откушать в саду, на воздухе.
Я мигом влез на стол. Конюх велел присесть на корточки и широко расставить ноги, руки убрать за голову. Потом задал мне хорошей порки узкой и тяжелой кожаной лопаточкой. Ноги у меня тряслись и горели, горел и зад, но я продолжал стоять, не скованный и послушный. Мой член так и торчал колом.
Это было лучшее, на что я мог надеяться, потому как лорд Грегори следил за мной. Я, правда, этого не знал, только слышал голоса других людей — лордов и леди, что, проходя мимо, несомненно, видели мое унижение. Я цепенел от ужаса, ведь у них на глазах какой-то конюх порол несгибаемого принца, осмелившегося восстать против Королевы. Мне оставалось плакать и страдать под шлепками конюха-великана.
Надежда покинула меня, я думать забыл о Королеве. Голова была занята лишь одним: настоящим моментом. Это, кстати, и есть одна из составных частей идеального послушания, Красавица. Я думал только о поровшем меня конюхе, о том, как бы еще ублажить его, лишь бы оставаться как можно дольше вне ада кухни. Другими словами, я выполнял именно то, чего от меня ждали.