— Попробую помочь, чем могу.

Собчак возражать не стал.

Степашин:

— Анатолий Александрович — любопытный человек. Он внешне казался фанфаронистым, а к людям относился очень хорошо. И многие его обманывали и подводили… Я провел совещание. Собрал руководителей служб. Среди них был и Николай Платонович Патрушев, начальник службы по борьбе с контрабандой и коррупцией. Помню Евгения Алексеевича Мурова, будущего директора Федеральной службы охраны, он руководил райотделом. Я представил нового помощника, Куркова. Со следующего дня обстановка изменилась. Я стал если не свой, то понятный. А с Владимиром Владимировичем Путиным меня Анатолий Александрович познакомил.

В конце июня 1991 года Владимир Путин возглавил в мэрии созданный специально под него Комитет по внешним связям. К этому комитету у петербуржцев были претензии. Городские газеты писали, что комитет выдавал лицензии на экспорт сырья и цветных металлов в обмен на поставки продовольствия, которое в город так и не попало. Подобные истории происходили тогда по всей России. Путин поддерживал хорошие отношения с ключевыми фигурами правительства реформаторов Егором Тимуровичем Гайдаром и Анатолием Борисовичем Чубайсом, хотя, скажем, Собчак с ними конфликтовал.

Степашин:

— Депутат Ленсовета Мария Евгеньевна Салье, председатель комиссии по продовольствию, сделала запрос… А начальника управления КГБ, кстати, тогда еще утверждал и Ленсовет, и я был единогласно утвержден. Официальный депутатский запрос по поводу того, что разворовывается вся гуманитарная помощь и что Путин все себе присвоил… Назначили комиссию. Работали чекисты и депутаты Ленсовета месяца полтора-два. Затем меня пригласили на заседание Ленсовета, и я по итогам работы комиссии доложил, что факты не подтвердились. Вот так и познакомились с нынешним президентом страны. Кстати, он жестко тогда работал. Внешне такой улыбчивый, спокойный, молодой еще совсем… Мягко стелит, но…

Путин рассказывал потом, что ему кадровый выбор не понравился: Степашин — милиционер, к органам безопасности отношения не имел. Но, признал потом Путин, «Сте-пашин повел себя совершенно неожиданно. Фактически он своим демократическим авторитетом прикрыл спецслужбы Ленинграда».

Степашин разрывался между Москвой и Питером: в воскресенье уезжал в столицу, понедельник — в Верховном Совете. И назад в Питер.

Когда Степашин окончательно вернется в Москву, начальником питерской госбезопасности, видимо, по рекомендации Путина, станет профессиональный чекист Виктор Васильевич Черкесов. Он на два года раньше Путина окончил юридический факультет Ленинградского университета. Поработал в прокуратуре и был приглашен в КГБ. Службу начал оперуполномоченным Московского райотдела Ленинградского управления, потом его перевели в следствие.

Черкесов решительно встал на сторону Собчака во время августовского путча, и Анатолий Александрович не возражал против его назначения главой питерской госбезопасности, хотя возмутились городские депутаты и деятели культуры, которые отправили Ельцину письмо с просьбой убрать Черкесова. Но Собчак, видимо, полагал, что демократическому мэру никакие чекисты не страшны.

Его вдова депутат Государственной думы Людмила Борисовна Нарусова вспоминала:

— Крючков, герой ГКЧП, после освобождения по так называемой амнистии случайно встретился на одном из мероприятий с Анатолием Александровичем и сказал ему: «Вы зря торжествуете и думаете, что победили. Придет время, мы вас поименно и поштучно отловим, вы все будете сидеть».

Собчак помог Виктору Черкесову устроить личную жизнь — дал ему новую квартиру, когда начальник управления ФСБ решил соединить свою судьбу с главным редактором популярной газеты «Час пик» Наталией Чаплиной.

В 1991 году Собчак легко победил на выборах мэра города. Причем он демонстративно отказался от проведения избирательной кампании. Заявил, что деньги, выделенные из бюджета на избирательную кампанию, передает детским домам, агитировать за себя не намерен — взгляды его известны. Собчака поддержали три четверти избирателей. Ленинградцы проголосовали и за возвращение городу прежнего названия — Санкт-Петербург.

Настроения избирателей стали меняться, когда жизнь в конце 1991 года резко ухудшилась. В последние месяцы существования Советского Союза казалось, что страну ждет экономическая катастрофа и избежать ее невозможно.

Магазины окончательно опустели. Правда, появились коммерческие киоски, в которых продавались самые экзотические товары, но по бешеным ценам. Вместо денежного оборота расцвел бартер. Местные власти, областные хозяева запрещали вывозить продовольствие соседям и, естественно, не подчинялись Москве. Это вело к распаду государства. Боялись, что колхозы и совхозы перестанут продавать продовольствие городам — ничего не стоящие рубли им не нужны, а заставлять их больше некому. Что с исчезновением райкомов не удастся обеспечить тепло в домах и уборку улиц. Ждали, что голодные люди выйдут на улицы и устроят погромы.

В худшем положении оказались крупные города, их нечем было снабжать. Столичные власти в декабре 1991 года предупреждали, что в ближайшие дни может разразиться продовольственный кризис. Мэр Москвы Попов раздумывал над тем, что предпринять, если в городе начнется бунт.

Помню, как один из моих коллег почти серьезно предупреждал, что с наступлением зимы в гости будем ходить с полешком для буржуйки — лучший подарок в холодной Москве. В городах вводили талоны на мясо, масло, сахар, молоко, табачные изделия. Разумеется, получить положенное по карточкам не удавалось. Люди безнадежно стояли в очередях.

Анатолий Собчак вспоминал:

«В декабре 1991 года мы оказались перед лицом реальной угрозы полного прекращения снабжения Петербурга продуктами питания, а значит, перед угрозой голода. Для ленинградцев, перенесших в войну 900-дневную блокаду и потерявших в те годы более миллиона жителей, умерших от голода, эта ситуация была особенно болезненной».

Закупки за границей прекратили — нечем платить. Валютные резервы были фактически исчерпаны. От золотого запаса мало что осталось. В первые дни декабря 1991 года в город не поступило ни одного килограмма мяса. Купить что-то удавалось только по талонам. Не хватало сигарет, курильщики несколько раз перекрывали движение в час пик на Невском проспекте.

Не все реально представляли себе масштабы грозящей стране катастрофы: деньги печатаются, товаров нет, потребительский рынок разрушен. Доходы в союзный бюджет в четвертом квартале 1991 года перестали поступать, все финансировалось за счет эмиссии.

Я спросил Степашина:

— Когда вы стали начальником управления госбезопасности, у вас возникло ощущение, что вы все и про всех знаете в городе?

— Нет, подобные иллюзии я не питал, это надо проработать несколько лет. У меня не было таких иллюзий и когда позже я работал на Лубянке. Кроме того, у тебя должна быть и своя агентура, свой негласный аппарат, без этого тоже нельзя. Не только с подчиненными надо работать. Это специфика службы… Мне повезло в том, что я сумел найти общий язык с директорами крупнейших предприятий. Сильные были хозяйственники. Тогда на Кировском заводе триста пятьдесят тысяч граждан трудилось. И я начал работать с ними, может быть несколько нетрадиционно, не по-чекистски. И город-то мы удержали. С журналистами работал, кстати. Кладезь информации. Толковый, сильный журналист многое может подсказать.

— У вас возникало ощущение, что вы — подлинный, хотя и тайный хозяин города?

— Нет, до этого я еще не дослужился, не успел. Ну, может быть, у тех, кто побольше работает, у них есть такое ощущение. У многих нынешних, по-моему, есть. Но это ощущение, а не реальность.

— А потом, когда вы всей службой госбезопасности руководили, возникло чувство: я знаю про вас все?

— Ну, как сказать… Действительно, я кое-что кое о ком знал. Но с этими ощущениями надо быть очень аккуратным. Держать их при себе. Это обоюдоострое оружие. Оно же тебе потом голову отрубит.

Чеченский узел. Как все начиналось

На Северном Кавказе не забыли ни о крови, пролитой еще в XIX веке, при завоевании Чечни, ни о том, как в 1944 году по приказу Сталина чеченцев всех до единого вывезли с родной земли. Чеченские лидеры родились в ссылке, и у каждого в семье были родственники, погибшие во время депортации. Еще больше чеченцы были обижены тем, что перед ними не извинились и что они так и остались какой-то подозрительной нацией.

Депортация 1944 года породила глубокое недоверие к власти, а власть, в свою очередь, не доверяла чеченцам. Они жаловались, что их сознательно не берут на работу в ведущие отрасли промышленности, не пускают в науку. Руководящие посты доверялись только приезжим.

В неразвитом, депрессивном регионе нечем было заняться. Мужчины разъезжались на заработки по всей стране. К 1991 году безработица в республике составляла триста тысяч человек. Неустроенность и затаенное недовольство множились на особенности национальных традиций. Легко хватались за оружие и были готовы доказывать свою правоту силой. И не забывали завет народного героя Шамиля, сражавшегося с Россией: «Маленькие народы должны иметь большие кинжалы».

В ноябрьские дни 1990 года, на волне бурных перемен, происходящих во всей стране, в Грозном был создан Общенациональный конгресс чеченского народа. В Москве на это событие мало кто обратил внимание.

Председателем исполкома конгресса чеченцы избрали соотечественника, которым невероятно гордились — генерал-майора Джохара Дудаева, командира дивизии авиации стратегического назначения в Тарту (Эстония). Маршал Язов объяснил, что на вооружении авиадивизии Дудаева состояли оперативно-стратегические бомбардировщики Ту-22М3 (по натовской классификации «Бэкфайр»), предназначенные для поддержки боевых действий Балтийского и Северного флотов.

Дудаев родился в 1944 году в ссылке — в Казахстане. При Хрущеве сумел поступить в летное училище, окончил Военно-воздушную академию имени Ю. А. Гагарина, получил много наград. Когда Дудаеву присвоили генеральское звание, чеченцы по всей стране ликовали — первый чеченский генерал!

Судя по всему, Джохару Дудаеву предназначалась чисто представительская роль. Но не таков был генерал. Он оставил службу, вместе с семьей переехал в Грозный и, очертя голову, ринулся в политику.

Последний руководитель КГБ Чечено-Ингушетии полковник Ахмет Цуцаевич Хатаев вспоминал:

— Когда он появился в республике, у чеченцев гордость возникла. Когда он зашел в большой зал, все встали. Он в форме генерала зашел. Надо было это развить. Использовать для консолидации на здоровой почве. Но упустили этот момент.

В ноябре 1990 года Верховный Совет тогда еще единой Чечено-Ингушетии принял Декларацию о государственном суверенитете республики. Ее подписал председатель Верховного Совета республики, первый секретарь Чечено-Ингушского обкома КПСС Доку Завгаев, на которого потом станет опираться Москва. Партийный чиновник Завгаев провозгласил Чечено-Ингушетию суверенным государством. В декларации осуждался «геноцид в отношении чеченцев и ингушей» и говорилось о том, что «республика оставляет за собой право на возмещение морального и материального ущерба, причиненного республике и ее народу в 1944–1957 годах».

Верховный Совет во главе с Доку Завгаевым принял решение учредить пост президента республики. Завгаев готовил эту должность для себя, а досталась она Дудаеву. В августовские дни 1991 года власти Чечено-Ингушетии поддержали ГКЧП. А конгресс чеченского народа во главе с Дудаевым, напротив, встал на сторону Ельцина.

На митинг созывали людей со всей республики. Они, бросив работу, приезжали в Грозный из самых отдаленных сел. Участники митинга ворвались в здание горкома КПСС и превратили его в собственный штаб. Рядом находилось здание местного КГБ, его тоже заняли.

Иваненко:

— 23 августа 1991 года у меня раздался звонок из Грозного. Председатель республиканского КГБ Кочубей докладывал, что толпа ворвалась в здание комитета. Я попросил взять трубку кого-нибудь из представителей новой власти. Трубку взял Яндарбиев. «Я подозреваю, что вы вывозите документы», — заявил он.

Генерал-майор Игорь Васильевич Кочубей служил в Грозном с 1990 года, когда сменил на этом посту Игоря Межакова, ставшего начальником Иваненко в Инспекторском управлении.

Зелимхан Яндарбиев был поэтом и одним из идеологов чеченского национального движения. Он станет вице-президентом у генерала Джохара Дудаева, а после смерти генерала будет руководить Ичкерией.

— В Грозном начались волнения, — рассказывал Ахмет Хатаев, в ту пору подполковник и один из руководителей контрразведывательного подразделения КГБ республики. — Толпы подходили к зданию комитета, требовали — выдайте людей, которые томятся у вас в казематах. Я сам выступал перед этими людьми. Объяснял, что у нас в камерах никого не держат. Если желаете убедиться, то можете выделить из своей среды двух — трех человек, мы им покажем. Я в республике не безызвестный человек, бывший спортсмен, с молодежью много работал. Люди разошлись.

Когда в Грозном захватили здание КГБ, у Москвы был выбор: то ли идти на силовые действия, то ли договариваться с Дудаевым. Решение должен был принять Борис Ельцин. Но президента в те дни не оказалось в Москве.

Иваненко:

— Борис Николаевич с группой приближенных исчезает в Сочи, и я не могу связаться, чтобы доложить и договориться об ответных действиях. Председатель КГБ России звонит президенту России, а охранник говорит: Борис Николаевич занят, а чем занят, я не знаю. Ну, направь я туда группу Альфа, например. Еще вопрос, поехали ли бы ребята. Допустим, поехали бы. Без крови бы не обошлось. Взять на себя ответственность за кровь на Кавказе в тот момент я был не готов.

К этому вопросу специалисты будут вновь и вновь возвращаться: а не стоило ли сразу же малой кровью подавить грозненский бунт в зародыше и избавить себя от всего, что произойдет потом?

Но малой кровью дело бы не обошлось. Очевидцы, которые в те дни находились в Грозном, видели, как горели глаза у чеченской молодежи, стекавшейся со всей республики. Не сложно предположить, что многие предпочли бы погибнуть, но не выдать генерала Дудаева.

4 сентября Дудаев объявил Верховный Совет республики низложенным. Генерал заявил, что Чечня должна стать независимой, избрать свой парламент и президента. А ингуши пусть создают свою республику.

В Грозный полетел новый глава Верховного Совета России Руслан Хасбулатов. Считалось, что он, как чеченец, лучше разберется в том, что там происходит. Хасбулатов согласился на роспуск Верховного Совета республики, во главе которого стояли партийные чиновники, — все равно им уже никто не подчинялся.

Дудаев, как человек военный, приступил к формированию своей гвардии. Тогда Ельцин поручил вице-президенту Руцкому, не обремененному обязанностями, заняться чеченскими делами.

Александр Владимирович Руцкой был готов всей душой трудиться рука об руку с президентом. Он жаждал деятельности. Приходил на заседания правительства и садился слева от Ельцина. Он считал, что если народ выбрал их двоих, то они вдвоем и должны управлять страной. Но после выборов Ельцину и его команде он был просто не нужен. Вице воспринимали как архитектурное излишество.

Виктор Иваненко:

— Я заказал у пограничников самолет. Но, к сожалению, мне не удалось одному улететь в Грозный. Пришлось лететь с делегацией Руцкого. Вступил я в переговоры с Дудаевым, в тот момент вменяемым человеком. Откровенно говоря, около него были люди, близкие нам. Они могли влиять на него. Дудаев хотел, чтобы его принял Ельцин, чтобы его признали. Но в его окружении были и такие люди, как Яндарбиев, в чьи планы не входило мирное развитие событий. Договориться об освобождении здания КГБ не удалось… Пришлось мне тогда отвлекать на себя внимание. За мной десять боевиков ходило — наружное наблюдение. А моим сотрудникам удалось в этот момент вывезти картотеку агентуры. Большое дело, чтобы избежать резни.

10 октября генерал Иваненко как председатель КГБ РСФСР приказал: «Временное исполнение обязанностей председателя КГБ ЧИР возложить на подполковника Хатаева Ахмета Цуцаевича». Тот служил в системе госбезопасности с 1973 года, окончив институт и отслужив в армии.

Иваненко:

— Пришлось сменить председателя КГБ Чечено-Ингушетии. Хороший мужик был Игорь Кочубей. Но он ставленник Завгаева, предыдущего руководителя Чечни. Не в состоянии был вести диалог с новыми людьми. И я поставил Ахмета Хатаева. Он был заместителем начальника второго отдела. Я его сразу повысил до исполняющего обязанности председателя КГБ. Потому что у него как раз были возможности диалога с новой властью.

Ахмет Хатаев:

— После захвата нашего здания мы в санчасть перебазировались — достаточно мощное здание, в нем можно было держать оборону. Прибыли в республику руководители России… А на улице толпа, небезопасно. Передо мной была поставлена задача — обеспечить безопасность Иваненко. У меня была специально подготовленная группа. Нам с большим трудом удалось усадить его в машину и увезти.

Иваненко после поездки в Грозный подготовил докладную записку для Ельцина:

«Значительная часть населения, прежде всего чеченской национальности, поддерживает смещение Верховного Совета Чечено-Ингушской Республики… В этих условиях, на наш взгляд, выход из кризиса возможен только на путях политических решений, поскольку силовые методы неминуемо приведут к эскалации насилия, большим жертвам, дискредитации политики РСФСР и ее руководства».

Но Ельцин, похоже, не сознавал, что решение проблем, возникших на Северном Кавказе, требует серьезных усилий, прежде всего от него самого. Наверное, сказывалось характерное для советских партийных руководителей пренебрежительно-покровительственное отношение к обитающим на юге народам, которых нет смысла воспринимать всерьез.

Иваненко:

— Вернулись мы из Чечни. Ну, я должен довести до Ельцина предложение, что надо принять Дудаева. Кстати, когда мы выезжали из Чечни, Дудаев догнал меня во Владикавказе. Еще раз попросил передать Борису Николаевичу, что он готов к взаимодействию и попросил аудиенции. А в Москве идет заседание Верховного Совета. И Александр Владимирович Руцкой, докладывая о поездке, говорит, что там власть захватили бандиты.

Наверное, это было недалеко от истины, но с кем-то в Грозном все-таки следовало договариваться. Вице-президент своим заявлением оттолкнул и тех, с кем еще можно было иметь дело.

Иваненко:

— Я, естественно, вспылил. Я был молодой, не закомплексованный. Попросил слово после Руцкого. Говорю: «В Чечне происходят сложные события. Большая безработица, особенно среди молодежи, религиозный фактор, память о депортации 1944 года, межнациональные проблемы. Нельзя просто так заявлять: все это бандиты! Надо вести переговоры, находить здоровые силы, опираться на эти здоровые силы».

В ответ вице-президент Руцкой обещал «выгнать председателя российского КГБ Виктора Иваненко за пассивность» в отношении Чечни. Депутаты, плохо представлявшие себе, что там происходит, требовали, чтобы генеральный прокурор Валентин Степанков вылетел в Грозный и арестовал «лидера оппозиции Дудаева».

В ответ оскорбленный Джохар Дудаев объявил в Чечне мобилизацию. Фактически это было объявление Москве войны. 27 октября Дудаев был избран президентом Чеченской Республики, хотя эти выборы едва ли можно было назвать демократическими. 1 ноября первым же своим указом Дудаев объявил Чеченскую Республику суверенным и независимым государством.

Дудаев хотел переговоров с Ельциным, считал, что с ним, лидером целого народа, должен встретиться сам глава России. И, кстати говоря, явно был готов пойти на компромисс, если бы российский президент проявил внимание к чеченскому генералу.

Ирина Александровна Дементьева, специальный корреспондент «Известий», признанный знаток ситуации на Северном Кавказе, говорила:

— Был ли Дудаев оголтелым сепаратистом? Думаю, что мы его таким сделали, а тогда у него не было никакой программы. Он вышел в отставку и хотел послужить своему народу, о котором, как человек военный, а значит, в чем-то ограниченный, имел поверхностное и несколько мрачновато-романтическое представление… Но, думаю, он и сам не знал еще, куда его загонят обстоятельства. У меня было тогда четкое впечатление, что протяни ему руку Ельцин — они бы поладили и нашелся бы чеченский вариант договора. А Россия темнила, лукавила, отворачивалась, озлобляя и без того не очень уравновешенного генерала…

Ахмет Хатаев:

— С Дудаевым я много раз встречался. Когда надо было защитить сотрудников или их семьи от людей, которые хотели бы свести счеты с чекистами. Или когда мои сотрудники уезжали из Чечни, мне нужно было получить их пенсионные дела. Я откомандировал практически всех, кто был востребован. С семьями. На Лубянке кадровики распределяли их по регионам…

— И как с вами разговаривал Дудаев?

— Уважительно. Он вообще уважительно относился к человеку в погонах. Президентскую присягу Дудаев принимал в форме генерала Советской армии. Надо было с ним работать. При моих встречах с ним, откровенно скажу, я встречал понимание.

— Вы считаете, что с генералом можно было наладить рабочие отношения и избежать кровопролития?

— Дудаев мне говорил: «Ельцин не знает, что у нас происходит. Я хочу с ним встретиться». Эту информацию я передавал в Москву… Уже после я встречался с высокими руководителями, зная, что на повестке дня — большая война. Я говорил: не надо этого делать, можно иными средствами решить проблему. Ввод войск моментально усложнит ситуацию. Обидите одного, возникнет цепная реакция. Это Чечня. В этом краю живет Мусса, а его родственник Исса — в другом. Здесь обидели — там отзовется.

В конце 1991 года на руководителя госбезопасности республики напали. Но не учли его подготовки.

Хатаев забрал у них удостоверения и отдал Дудаеву:

— Что это ваши люди организуют нападение на руководителя КГБ?

— КГБ в Чечне больше нет.

— КГБ пока не упразднен, он есть, и руководитель КГБ тоже есть.

Машину руководителя КГБ республики обстреляли из подствольного гранатомета. Не попали. Но в конце концов Ахмету Хатаеву пришлось покинуть родные места. В Москве он стал доктором экономических наук, профессором, написал несколько книг, служил в Федеральной службе по контролю за оборотом наркотиков…

Иваненко:

— В комитете автономной республики оперативного состава было около семидесяти человек. А всего около двухсот. Примерно половина — это чеченцы. У них была какая-то защита местная, их тейп защищал. А русские были беззащитны. Большинство из них были местные уроженцы, потому что мало было желающих ехать в Чечню работать. Всех русских сотрудников мы вывезли. Кого можно, устроили на работу у соседей: в Ставрополье, Ростове, Волгограде.

8 ноября президент Ельцин по настоянию Руцкого подписал указ о введении в Чечено-Ингушетии чрезвычайного положения. Исход политической борьбы в Грозном был еще не ясен. Указ подорвал позиции пророссийских политиков, потому что чеченцы восприняли его как попытку вновь их задавить и взялись за оружие.

Иваненко:

— Мне приносят на визирование проект указа. Я сказал, что визировать не буду. Несмотря на это, президентом указ был подписан. Стали готовить оперативно-войсковую операцию. Вот тут я допустил ошибку. Раз я был не согласен, надо было подать в отставку. Я так и собрался поступить. Но все мои сотрудники сбежались: «На кого ты нас оставляешь в такой сложной ситуации!» И я пошел на гнилой компромисс, откровенно говоря. Ради своих сотрудников, которых хотел уберечь от того, чтобы им навязали нового начальника.

Вице-президент Руцкой требовал осуществить военную операцию, навести в республике порядок, распустить вооруженные отряды и арестовать Дудаева. Милиция и военные не хотели заниматься этим делом, понимая, что всю ответственность за пролитую кровь возложат на них. Дудаев объявил в республике военное положение, раздавал оружие, приказал превратить каждый дом в крепость. Местная милиция присягнула ему на верность.

Иваненко:

— Известно, чем кончилась эта войсковая операция. Там весь народ вышел на улицы защищать своих людей. Хорошо еще, что самолеты с нашими войсковыми подразделениями не подбили, когда они приземлялись в Грозном. Потоптались они вокруг аэропорта, и вынуждены мы были все эти войска вернуть назад. Ситуация стала еще хуже. Боевики наглели. Дудаев перестал выходить на связь. В тот момент произошло еще одно событие, которое я тоже себе ставлю в вину. Боевики убили майора КГБ Толстенева.

Майор Виктор Толстенев, старший оперуполномоченный Шелковского райотдела КГБ Чечено-Ингушетии, приехал в Грозный. 12 ноября 1991 года он оказался на одном из митингов, бушевавших в городе. Чем-то привлек к себе внимание чеченских боевиков. У него при себе оказались служебное удостоверение и табельный пистолет. Его бросили в камеру. Грозненское телевидение вечером обещало, что его будет судить чеченский народ. А на следующий день майора нашли в камере мертвым.

Иваненко:

— Я, к сожалению, в тот момент не выразил своего отношения к этому убийству в самой резкой форме. Меня потом обвиняли в том, будто я открестился от своего сотрудника. Но я тогда думал о семьях русских сотрудников КГБ Чечено-Ингушетии, которых надо было оттуда вывозить. Поэтому избегал жестких высказываний в адрес Дудаева и его приспешников. Пока мы мы всех своих не вывезли… Но все равно я и по сей день ощущаю какую-то вину перед семьей майора Толстенева.

Осенью 1991 года «Красная звезда» взяла у генерала Дудаева интервью.

— Джохар Мусаевич, в армии вы всегда были на хорошем счету. Как правило, вам доставались отстающие подразделения и части, но вы их выводили в передовые. Как вам удавалось этого добиться?

— Да, мне доставались в основном трудные гарнизоны. Так было и в Сибири, и на Украине, и в Прибалтике. Но я всегда их выводил в отличные. Я был лучшим командиром дивизии…

— Не готовитесь ли вы к войне? — спросил корреспондент «Красной звезды».

— Любое вооруженное вмешательство России в дела Чечни будет означать новую кавказскую войну, — ответил Дудаев. — Причем войну жестокую. За последние триста лет нас научили выживать. И выживать не индивидуально, а в качестве единой нации.

— Вы хотите сказать, что в случае вооруженного конфликта это будет война без правил?

— Да, это будет война без правил. И будьте уверены: на своей территории мы воевать не собираемся. Мы перенесем эту войну туда, откуда она будет исходить…

На первом этапе чеченского кризиса еще все можно было решить путем откровенных переговоров с Джохаром Дудаевым. Но для этого его нужно было пригласить в Кремль и разговаривать с ним уважительно. Ельцин наотрез отказывался это делать. Шанс договориться был упущен.

Валерий Ямпольский:

— Иваненко был во многом прав. Но я думаю, что отношение Ельцина к нему изменилось после того, как он выступил на заседании Верховного Совета, где Руцкой, вернувшись из Чечни, докладывал депутатам о необходимости военного вмешательства в республику. Иваненко аргументированно показал, что этого делать нельзя, что это приведет к кровопролитию, к убийству своего же народа. И к политическим потерям… Вот после этого отношение к нему стало иным. Почему? Потому, что кому-то все-таки хотелось затеять войну. Что из этого получилось, известно… Я думаю, с этого началось негативное отношение к Виктору Валентиновичу. Он говорил Ельцину то, что обязан был сказать, а не то, что президент желал слышать. Вот и все. А Баранников в это время парился с Ельциным. И выпивал с ним. Конечно, он был ближе.

Виктор Валентинович Иваненко попал в трудное положение, лишившись доверия со стороны Ельцина. Нужно оперативно решать вопросы с президентом, а тот не принимает.

Старший по России

28 ноября Иваненко устроил пресс-конференцию — время открытости и гласности. Рассказал журналистам, что ведомство госбезопасности будет контролироваться парламентским комитетом. Но его председатель Сергей Сте-пашин стал начальником питерского управления, то есть подчиненным Иваненко.

Виктор Иваненко хотел отойти от канонов прежней службы. Обещал сосредоточить силы работников госбезопасности на борьбе с экономической преступностью, с набирающей силы мафией.

Иваненко откровенно рассказывал, что новые принципы работы еще не определены:

— Представители президента настойчиво ставят вопрос, чтобы органы Агентства федеральной безопасности взяли на себя функцию специальной проверки должностных лиц, назначаемых на ответственные посты в государственных структурах, на предмет коррумпированности, уголовного прошлого. В наших обязанностях этого нет, хотя прежде КГБ этим занимался. Сейчас этим не занимается никто…

Я спрашивал его заместителя Валерия Ямпольского, не сожалел ли он, что перешел из КГБ СССР в малоизвестную структуру?

— Это, скорее, недооцененная структура. И отношение к ней такое. Ее замалчивают. Словно вообще хотят вычеркнуть из истории. Умолчание, умышленное умолчание. Обидно. Пишут, будто КГБ РСФСР существовал только на бумаге. Это неправильно. Тогда все ожидали больших перемен. Понимали, что органы безопасности нуждаются в реформации. В отказе от прежних подходов, от показухи, от галочек-палочек для отчетности. Мы считали себя уже новой структурой, демократичной в своих принципах. Наш девиз: «За свободный труд свободного оперработника!» Я работал, наверно, минимум двенадцать часов в сутки. Шло преобразование органов госбезопасности. Решались судьбы многих людей. И мы видели, как упорядочивается наша система, как исчезает страх у людей, когда приезжает начальство. Оперативный работник должен ощущать доверие… Мы работали с радостью. Мы были на подъеме. К сожалению, все сделанное нами потом поломали.

Начальником главного управления по борьбе с организованной преступностью Иваненко назначил Сергея Николаевича Алмазова, потомственного чекиста.

Сергей Алмазов:

— Я родился в Ленинграде шесть дней спустя после прорыва блокады. Вот на шесть дней бы раньше — я бы считался блокадником со всеми положенными льготами. Я раньше об этом не думал, а сейчас бы не помешало…

В 1944 году отца, полковника Николая Алексеевича Алмазова, перевели в Псков. Прежде это был один из районов Ленинградской области, а тогда стал самостоятельной областью. Соответственно, создавали все административные структуры. Мой отец с должности заместителя начальника управления по кадрам Ленинградского управления НКВД был назначен туда начальником нового управления.

Проработал он там пять лет и попал под «ленинградское дело», когда Сталин расправлялся с ленинградскими кадрами. А отец провел всю блокаду в Ленинграде, занимался партизанским движением. И у него были дружеские отношения со вторым человеком в Ленинграде — Алексеем Александровичем Кузнецовым. Вот это и легло в основу обвинений, которые ему предъявили. Спасло его только то, что последние где-то полтора года они не имели личных встреч. Дело ограничилось понижением и ссылкой.

Его отправили в поселок Сухобезводное Горьковской области, где размещался центр Унжлага Унженского исправительно-трудового лагеря. Название от реке Унжа. Начальником исправительно-трудового лагеря. Заключенные валили лес. Соответственно и мы за ним в Сухо-безводное. После смерти Сталина его перевели в Горький (ныне Нижний Новгород), там он закончил службу. А я там учился в школе, в институте и начал работу в органах государственной безопасности. Потом служил в Новосибирске, пока не взяли в Инспекторское управление. А это кузница кадров.

В один прекрасный день Иваненко пригласил к себе Алмазова:

— Пойдешь работать в российский комитет?

До путча формирование КГБ РСФСР шло вяловато, а потом пошло очень быстро.

Сергей Алмазов:

— Многие стремились попасть в российский комитет. Судьба Союза не ясна, а служба в российском комитете открывала перспективу. И у нас была возможность выбирать кадры. Главная задача была — не промахнуться. Возникла, правда, другая проблема. Сидели все вместе, иногда в одном кабинете, но один уже в российском комитете, а другой остается в союзном. Многие понимали, что они не устраивают российскую команду… Обижались, ревновали, завидовали.

Я спросил Иваненко:

— Вот вы хозяином шли по коридорам Лубянки и народ кланялся издалека? Еще недавно вы были сомнительный человек, от Ельцина, а теперь все изменилось.

— Формально хозяином Лубянки оставался Бакатин. Я занимал одно крыло в доме № 2 с окнами на площадь Дзержинского. С Бакатиным взаимодействие сложно складывалось. Меня популизм Вадима Викторовича задевал. Особенно эпизод со сдачей схемы техники подслушивания в американском посольстве. Я узнал об этом по радио. У нас состоялся тяжелый разговор. Я считал необходимым создать комиссию по расследованию этого дела. Вадим Викторович нажаловался на меня Ельцину. Ельцин мне позвонил: «Прекратите. Это я разрешил».

В те месяцы дверь моего служебного кабинета, можно сказать, не закрывалась. Встречи, встречи, встречи. Попросился побеседовать американский посол Роберт Страус. Я посоветовался в правительстве: принимай, говорят. Он пришел со своими советниками, в том числе с резидентом ЦРУ. Поговорили, как будем работать в условиях демократии. Даже договорились обмениваться информацией о террористических проявлениях.

Иваненко спросил у резидента ЦРУ:

— Ожидали, что такое произойдет в России?

— Честно? Не ждал.

Так что о происках империалистических разведок можем забыть…

Глава госбезопасности России встречался со многими представителями демократической общественности. Пришла вдова академика Сахарова Елена Георгиевна Боннэр. С ней Иваненко посоветовали встретиться, извиниться за преследования покойного академика. Она попросила из архива дело ее расстрелянного отца. Показали… Попросила вернуть документы и дневники, изъятые у Сахарова. Но выяснилось, что все уничтожили — 580 томов.

Иваненко:

— Ничем не мог помочь ей в этом деле, хотя разговор вполне дружественный состоялся. Я вспомнил, как она приезжала к нам в Тюмень. Там сидел кто-то из диссидентов — в Нижней Тавде, это от Тюмени километров пятьдесят. И чтобы ее не пускать к ссыльному, у нас тогда все управление подняли. Мы заняли все места в автобусе, чтобы свободных мест не осталось. Рассказал ей этот эпизод. Она: «Придурки вы». В общем, вспоминали былое. Она говорит: «Не верю я, что вы перестроились, что уйдете от борьбы с инакомыслием. Все равно российское руководство заставит вас заниматься настроениями людей». Правильно сказала…

Но тогда казалось, что жизнь переменилась навсегда. Позволю себе еще одно личное отступление. В редакцию журнала «Новое время» на Пушкинской площади, где я тогда работал, пришел человек, которого еще недавно было невозможно себе представить свободно разгуливающим по улицам Москвы, поскольку советским судом он был приговорен к смертной казни за измену.

В пятидесятые годы КГБ готовил акцию по уничтожению руководителя исполнительного бюро народно-трудового союза в Западной Германии Георгия Сергеевича Околовича, эмигранта, родившегося в Елгаве. Он руководил оперативным сектором по подготовке и заброске агентуры НТС в Советский Союз.

Но руководитель боевой группы капитан Николай Евгеньевич Хохлов из 13-го отдела первого главного управления КГБ передумал.

18 февраля 1954 года капитан пришел к Околовичу домой (тот жил во Франкфурте-на-Майне) и представился:

— Георгий Сергеевич, я — Хохлов Николай Евгеньевич, сотрудник органов госбезопасности. ЦК КПСС приказал вас ликвидировать. Убийство поручено моей группе.

Он показал пистолет с электрическим спуском и глушителем. Поскольку никакого преступления Хохлов не совершил, то получил политическое убежище. Западные немцы устроили ему пресс-конференцию и разгорелся грандиозный скандал. В Москве военной коллегией Верховного суда Николай Хохлов был заочно приговорен к смертной казни.

А в 1991 году бывший капитан Хохлов как ни в чем не бывало приехал в Москву. Бывший специалист по «мокрым делам» совершенно не был похож на Джеймса Бонда. Николай Хохлов давно перебрался за океан и был профессором психологии в Калифорнийском университете. Казалось, его больше интересовала парапсихология. Впрочем, и само его появление в Москве было чем-то сверхъестественным.

Он даже сходил на Лубянку, где в центре общественных связей КГБ с ним поговорили вполне вежливо. Хохлова помиловали указом президента России.

Самым сложным в работе Иваненко оказалось выстраивание отношений с Ельциным.

— С каким настроением вы входили в кабинет Бориса Николаевича? — спросил я Иваненко.

— Если хотите, поначалу даже с каким-то трепетом. Но постепенно отношения начали портиться.

После августовского путча на Украине проходил референдум о провозглашении самостоятельного государства.

Ельцин спросил Иваненко:

— Ваш прогноз, Виктор Валентинович?

Иваненко позвонил в Киев председателю КГБ Украины Николаю Михайловичу Голушко, с которым у него были прекрасные отношения. Генерал-полковник Голушко станет после Баранникова министром безопасности России.

— Николай Михайлович, какой прогноз дают твои социологи? — поинтересовался Иваненко.

— Виктор, не сомневайся, Украина останется в составе Союза.

Иваненко эту информацию доложил Борису Николаевичу.

Через несколько дней Ельцин не преминул уколоть Ива-ненко:

— Чего стоит ваш прогноз? Восемьдесят процентов украинцев проголосовали против.

Чекистская информация не всегда была достоверной. Или подчиненные хотели сделать приятное председателю КГБ Украины?

Ельцин относился к Иваненко, кадровому чекисту, с недоверием. И в окружении президента в штыки встретили чужака. Влиятельные в российском руководстве фигуры пытались давать указания Виктору Иваненко и навязывали ему своих людей.

Руководитель ельцинской охраны Александр Васильевич Коржаков претендовал на роль руководителя самостоятельной спецслужбы.

Коржаков прислал к Иваненко своего подчиненного Бориса Ратникова:

— Назначьте его своим заместителем, чтобы у нас было к вам больше доверия.

Борис Константинович Ратников окончил Московский авиационный институт, потом Высшую школу КГБ. Служил в Афганистане советником местных органов госбезопасности.

Иваненко просьбу Коржакова отверг:

— Я к Борису Ратникову скептически отнесся. Хороший парень, но самая его высокая должность — начальник отделения КГБ по обслуживанию аэропорта Домодедово. Уровень не тот. У меня заместители — бывшие председатели КГБ автономных республик России. Если бы я его сразу назначил заместителем председателя КГБ России, меня бы все засмеяли. Я отказал Коржакову и нажил себе недоброжелателя. На меня писали доносы, что я втихаря работаю на коммунистов, тайно выполняю указания коммунистической партии. Интриганство всегда присутствовало.

Впоследствии Ратников стал первым заместителем начальника главного управления охраны. Получил генеральские погоны. Прославился тем, что занимался психотронным оружием и увлеченно рассказывал о его невероятных возможностях.

Враждовать с Коржаковым уже и тогда было опасно. Он находился рядом с Ельциным в бытность того первым секретарем московского горкома. Его уволили из КГБ за то, что он продолжал поддерживать отношения с опальным Ельциным. Но он не отрекся от своего бывшего шефа. Возил Бориса Николаевича на своем «москвиче», записывал его выступления на магнитофон, вытаскивал из неприятных историй.

Коржаков как никто другой знал Ельцина.

Перед беседой с президентом напутствовал тех, кому симпатизировал:

— Что бы он у тебя ни спрашивал — приятное, неприятное, — не отводи взгляд. Опустишь голову — уйдешь отсюда ним с чем.

Конечно, президент ему доверял.

— Что произошло с Коржаковым? — рассказывал Евгений Савостьянов. — Неплохой был парень, пока он резал хлеб и колбасу на наших совещаниях. А началось с мобильного телефона. Президент сам его не носил, отдавал Коржакову. Вот к нему и стали ластиться: Саша, очень нужно, соедини с шефом. Коржаков начал важничать: ладно, подумаю. Он же каждый день с президентом общается, его и стали уговаривать: ты ему скажи то-то и то-то. Он сначала отнекивался: да что я в этом понимаю? Да все ты понимаешь, ты главное — скажи! Так и пошло. Сами из него сделали фигуру.

В Белом доме нашлись и другие фигуры, которые хотели влиять на Иваненко.

Вице-президент Руцкой наставительным тоном сказал ему:

— Будешь реформировать органы, как я скажу.

Он хотел все территориальные органы КГБ объединить в несколько округов по типу военных.

Иваненко возразил:

— Не буду, Александр Владимирович, я подчиняюсь президенту.

— Возьми к себе замом Генку, начальника особого отдела в Липецке.

Тоже майор по званию. Но дружок вице-президента.

— Не возьму.

— Тогда мы тебя снимем, — обещал Руцкой.

Вице-президент был не единственный, кто затаил на Иваненко обиду. Или просто претендовал на его место.

Иваненко:

— Министр внутренних дел Виктор Павлович Баран-ников внушал президенту: «Органы КГБ против вас работали, а вот милиция — это ваша опора». В этой ситуации я был обречен на неуспех. Сначала Борис Николаевич принимал меня с докладом каждую неделю. Потом пробиваться к президенту стало труднее.

Интриги раздирали молодую российскую власть. В тот самый момент, когда страна находилась в тяжелейшем положении. И иногда казалось, что все рушится.

Серый кардинал

Настроения и ощущения девяносто первого года забыты. А ведь именно поэтому начались гайдаровские реформы. Они были приняты, потому что страна падала в пропасть и надо было ее спасать. А единственный выход — стремительно проводить рыночные преобразования. Но для того, чтобы их начать, требовались политическая воля, программа и команда, готовая ее реализовать.

Геннадий Бурбулис 6 ноября 1991 года стал первым заместителем главы правительства. Он оставался при этом и государственным секретарем России. То есть в те месяцы Бурбулис был самым влиятельным после Ельцина человеком в России.

Олег Попцов вспоминает, что у них был откровенный разговор: «Бурбулис понимал, что отдан на заклание, но, как человек тщеславный, принял вызов».

Геннадий Эдуардович Бурбулис — одна из самых интересных и мистических (вокруг него сложилось множество мифов и слухов) фигур в современной истории. Одаренный разнообразными политическими талантами, он примерно два года был ближайшим соратником Ельцина и сыграл важнейшую роль в современной истории России.

Уралец Бурбулис появился в Москве, когда ему было сорок четыре года. Кандидат философских наук, доцент, он принадлежал к первому поколению политиков, которые стали известны во время выборов в народные депутаты СССР в 1989 году.

После школы Бурбулис работал слесарем на Первоуральском новотрубном заводе, служил в ракетных войсках и только потом поступил на философский факультет Уральского государственного университета. Он был избран депутатом Свердловского областного совета, баллотировался на пост председателя облсовета, но не прошел. Скромного преподавателя марксизма-ленинизма первый секретарь Свердловского обкома Борис Ельцин раньше просто не знал. Они встретились в Москве в марте 1989 года.

Геннадий Эдуардович сразу оценил политический потенциал и будущее Ельцина и стал его верным соратником, начальником штаба, руководителем мозгового центра, собирателем команды и разработчиком стратегии.

Почти все, что делал Ельцин с середины 1990 до середины 1992 года, придумано и реализовано Бурбулисом. А ведь эти годы — ключевые не только в политической биографии Бориса Николаевича. Конечно, считать, что история России пошла по пути, определенному железной волей Бурбулиса, нелепо. Были и более серьезные факторы, определившие ее судьбу, — от политики Горбачева до августовского путча, но на каждом этапе логика действий самого Ельцина определялась стратегией, разработанной Бурбулисом. И Ельцин испытывал к нему безграничное доверие.

Более преданного соратника у Бориса Николаевича не было. Олег Попцов вспоминает, как поздней осенью 1990 года он прилетел к Ельцину, который отдыхал в Кисловодске. С Борисом Николаевичем были Коржаков и Бурбулис: «В этот период Бурбулис был особенно близок к Ельцину. Практически не отходил от него ни на шаг, сопровождая во всех поездках, на отдыхе, на теннисном корте. Он был и советником, и консультантом, и режиссером дня».

Когда они гуляли, то впереди шел Ельцин, за ним, отступив на пару шагов, — Бурбулис, а уже дальше Наина Иосифовна и Коржаков.

Олег Попцов: «Он лепил тело власти, мучительно ожидая, что президент заметит и оценит его усилия по достоинству… Тень Ельцина закрыла его, и он терпеливо перемещался в пространстве вместе с этой тенью, ни разу не выступив за ее очертания. Это не просто способность, это дар».

В чем заключалась ценность Бурбулиса для президента?

Ельцин вспоминал: «Разговоры с Геннадием Эдуардовичем меня в тот период вдохновляли на новые идеи. Он умел заглянуть далеко вперед. Дать ближайшим событиям стратегическую, глобальную оценку. Концепция новой политики, новой экономики, нового государственного и жизненного уклада для России вырисовывалась все ярче, яснее, отчетливее».

Бурбулис умел молчать и слушать. Он был одержим желанием добиться поставленной цели. Сохранял хладнокровие в самой сложной ситуации и мог работать круглые сутки, не жалуясь и не прося о помощи. Но Бурбулис искал в в лабиринте новой власти и место для самого себя. Особое. Он придумывал себе должности, скажем, специальный представитель председателя Верховного Совета РСФСР. А смысл был в том, что Геннадий Эдуардович никому не желал подчиняться, кроме Ельцина.

Весной 1991 года Бурбулис рассчитывал, что Ельцин сделает его вице-президентом. Он вообще представлял себе картину российского политического мироздания таким образом: они с Ельциным образуют руководящее ядро, остальные исполняют то, что Бурбулис придумал, а Ельцин утвердил.

Но Борис Николаевич отказался от этой идеи, трезво рассчитав, что кандидатура малоизвестного в стране Бурбулиса ему голосов на выборах не прибавит. Когда Ельцин сообщил, что берет себе вице-президентом Руцкого, Геннадий Эдуардович сказал ему:

— Я сделаю все, чтобы вы стали президентом, но вы совершили большую ошибку.

Бурбулис был уязвлен в самое сердце.

Он жаловался Олегу Попцову:

— У меня был с ним разговор. Я долго терпел и не проявлял инициативы. Но так не могло продолжаться вечно. Я работал на него. Я понимал, что это необходимо, и жертвовал всем. Я до сих пор живу в гостинице. Мне неудобно напоминать ему об этом. Он сам должен догадаться, что так не относятся к соратникам. Настало время позаботиться о моем статусе. Нельзя делать все и быть никем. Понимаешь, он счел мою кандидатуру несерьезной. Он сказал, что меня не знает народ. А я ведь специально не светился, держался в тени…

После успешных выборов Бурбурлис имел моральное право на компенсацию. Ельцин вспоминал: «У меня была возможность еще раз сравнить осторожного, компромиссного Силаева и полного жизненной энергии молодого Бурбулиса. Я ощущал острую необходимость иметь рядом с собой энергичного человека: себе оставить всю тактику и стратегию политической борьбы, а кому-то поручить работу на перспективу, подбор направлений и людей. В тот момент я и сделал ставку на Бурбулиса».

19 июля 1991 года Ельцин назначил Бурбулиса государственным секретарем РСФСР. Никто так и не понял, что это за должность, но она опять же подчеркивала его особое положение. Геннадий Эдуардович твердо намеревался сохранить за собой титул второго человека в России.

Бурбулис сформировал Государственный совет, считая, что правительство будет заниматься хозяйственными делами, а Госсовет — разработкой стратегии национальной безопасности, кадровой политики, экономических реформ, федеративного управления. Но сам же быстро убедился, что традиционные схемы управления все равно берут верх и эта надстройка никому не нужна. Тогда и родилась мысль — Ельцин номинально возглавляет правительство, а Бурбулис становится первым вице-премьером, то есть фактическим хозяином.

Геннадий Эдуардович перебрался из Белого дома в бывшее здание ЦК на Старой площади и занял знаменитый кабинет на пятом этаже, где когда-то сидел всевластный член политбюро Михаил Андреевич Суслов. В этом кабинете сходились все нити управления страной.

Бурбулис получил право самостоятельно назначать заместителей министра и управлять действиями вице-премьеров. Причем Бурбулис руководил не только правительством, но и администрацией президента. Такой власти не было ни у кого.

Ельцин вспоминает:

«Авторитет Бурбулиса для гайдаровской команды был в то время абсолютно непререкаемым. Все вопросы с президентом министры решали через Геннадия Эдуардовича, то есть заходили в его кабинет, и, если было нужно, он нажимал кнопку и напрямую говорил со мной… Установка гайдаровских министров и самого Егора Тимуровича: ваше дело — политическое руководство, а наше дело — экономика. Не вмешивайтесь, дайте нам работать… Бурбулис, назначенный первым вице-премьером, был в тот момент реальным главой кабинета министров».

Бурбулис привел к Ельцину интеллигенцию, которая покинула Горбачева. Новому президенту взялись помогать видные в стране люди, которые еще недавно весьма резко отзывались о Ельцине.

Вечером 20 августа 1991 года в кабинете Бурбулиса оказался молодой экономист Егор Тимурович Гайдар. В дни путча и состоялось историческое знакомство. Осенью Бурбулис предложил Гайдару организовать рабочую группу для разработки стратегии и тактики экономических преобразований. В эту группу вошли люди, которые потом составят правительство реформаторов.

По вторникам вечером Бурбулис собирал у себя министров за чаем и бутербродами, тут обсуждались и решались все проблемы. Гайдаровские министры потом ностальгически вспоминали дружескую атмосферу единой работоспособной команды. Бурбулис с юности любил футбол, сколотил из членов правительства команду, и по воскресеньям они выходили на поле.

Вся страна запомнила телевизионную трансляцию с шестого Съезда народных депутатов, когда Бурбулис, как тренер спортивной команды, решительно махнул рукой и все правительство вышло, чтобы не слушать оскорбительную речь председателя Верховного Совета Руслана Хасбулатова. Сам Бурбулис говорил потом, что это был «нескромный жест». Но он произвел впечатление своей решительностью.

Став первым вице-премьером, он оказался в центре общественного внимания. Но он не нравился широкой публике! В рациональных терминах это трудно описать. Есть телегеничные люди, сразу располагающие к себе. Бурбулис же на телеэкране проигрывал. И очень туманно рассуждал.

Олег Попцов: «Здесь дело не во внешности, напряженном, неподвижном взгляде совершенно круглых глаз, смуглом, непроницаемом лице аскета. Это даже удивительно, как порой внешность может скрыть и доброту, и чувственность, умение сострадать — все то, что в объемной полноте присуще этому человеку».

Для Геннадия Бурбулиса это было ударом. Какое-то время он пытался завоевать на свою сторону телевидение и прессу. Он первым из российских политиков прибег к услугам профессиональных имиджмейкеров, чтобы они помогли ему обрести симпатии публики. Но увидел, что ничего не получается.

Бурбулис первым из новой правящей элиты пересел в «ЗИЛ», положенный прежде только членам политбюро, ездил с машиной сопровождения, обзавелся многочисленной охраной. Откровенно наслаждался этими атрибутами власти. И в какой-то момент превратился в главную мишень для критики. На него возложили вину за все — за высокие цены, за инфляцию, за потерянные в результате реформ сбережения. Его обвиняли в предательстве национальных интересов, в каких-то придуманных и явно нелепых сделках.

Он руководил правительством всего несколько месяцев. В первые дни апреля 1992 года ушел в отставку. Ельцин уступил давлению депутатов. Но он и сам внутренне был готов избавиться от Бурбулиса. Зачем ему сотрудник, который приносит столько неприятностей? Он понемногу разочаровывался в стратегических талантах Бурбулиса. Многое получалось не так, как предсказывал Геннадий Эдуардович. Требования депутатов были желанным поводом отодвинуть Бурбулиса.

Уходя из правительства, он подписал у президента указ о полномочиях госсекретаря: полномочия казались безбрежными. Это стало известно в обществе и послужило причиной жесточайшей критики. Все советовали президенту избавиться от Бурбулиса. Геннадий Эдуардович — единственный, кто, помимо первого помощника президента Виктора Васильевича Илюшина, мог зайти к Ельцину без доклада. Участвовал во всех важнейших заседаниях правительства и Совета безопасности. Уже находясь в опале, Бурбулис не сдавался и вел изнурительную борьбу за влияние на президента.

«Геннадий Бурбулис не так уж любил саму власть, как это представляли его политические противники, — пишет бывший министр культуры России Евгений Юрьевич Сидоров. — Он был романтический приверженец рыночного общества с «человеческим лицом». Из деятелей ельцинского рассвета, фактически второй человек государства, он первым же и был отвергнут новым режимом, ибо больше любил и понимал социальную политику, нежели экономику. Если бы Бурбулис был слишком амбициозен, он ушел бы в оппозицию. Но Робеспьера в нем все-таки не было, несмотря на некоторое сходство их университетских профессий.

Бурбулис безуспешно пытался внести гуманизм в монетаризм. В этом он резко отличался от линии Гайдара — Чубайса. Будучи по природе и образованию утопистом, он думал о частном человеке, которого начисто забыли в революционно-приватизационном экстазе. Как и о гражданском обществе».

Реформы Егора Гайдара

После путча Ельцин и его аппарат перебрались в опустевшее здание ЦК КПСС на Старой площади. Борис Николаевич занял бывший кабинет генерального секретаря. Его помощники вспоминали, что для него это был символический шаг.

Он сказал:

— Да, это тот самый кабинет, где меня отчитывали, где писали сценарии политической травли. Вам трудно понять, что я сейчас испытываю.

От Ельцина ждали быстрых и энергичных действий. А он уехал отдыхать в Сочи на дачу «Бочаров ручей». Это место ему давно нравилось. Удобный двухэтажный дом. Парк площадью в сорок гектаров с пальмами и фруктовыми деревьями. Пляж, бассейн с морской водой, теннисный корт. Говорят, что осенью 1991 года здесь распили не одну бутылку шампанского, отмечая победу.

Борис Николаевич уехал на юг и словно исчез. Никто не мог понять, почему он отдыхает вместо того, чтобы воспользоваться плодами победы.

«Эйфория, вызванная поражением путча, — записал в дневнике историк Михаил Геллер, — прошла необыкновенно быстро. Все замерло в ожидании чуда. Борис Ельцин поехал отдыхать на Черное море, Михаил Горбачев произносил речи, подписывал даже какие-то указы, которые никому в голову не приходило выполнять… Александр Яковлев, неизменный советник Горбачева, на вопрос журналистов, у кого власть, ответил, что он не знает. Он добавил, что соблазнительно сказать, что никто не управляет».

Ходили слухи, что Ельцин не способен методично работать, что он чувствует себя нормально только в моменты схваток, а рутинная работа не по нем. Поэтому он отправился на юг, где пьет и гуляет…

Даже Виктор Иваненко, руководитель ведомства госбезопасности, — ключевая фигура! — не мог связаться с Ельциным в тот момент, когда это было совершенно необходимо. А люди не могли понять: почему ничего не происходит? Зачем демократы теряют время?

Так что же там, на юге, происходило на самом деле? Я спрашивал об этом Андрея Владимировича Козырева, тогдашнего министра иностранных дел России. Он был достаточно близок к президенту.

— Я вместе с другими коллегами предпринимал тогда усилия для того, чтобы вывести его из этого отпуска и побудить действовать решительно, — рассказывал Козырев. — Мы понимали, что страна теряет время. Нужны реформы. Момент исторически выгодный, потому что оппозиция подавлена — морально, психологически, и велика была поддержка реформаторских начинаний. Мы понимали, что период этот не будет долгим.

Наверное, Ельцин просто не знал, что именно он должен делать. Страна разваливалась. Ельцин вернулся из Сочи после отдыха только 10 октября. К его возвращению ситуация еще ухудшилась. И это подтолкнуло его к радикальным экономическим реформам, которые изменили страну, но дорого ему обошлись. Он перестал быть народным любимцем.

Борис Николаевич унаследовал не только кремлевский кабинет своего поверженного соперника Горбачева, но и весь груз не решенных им проблем. Запас терпения у людей, казалось, был исчерпан. Они больше не желали слышать обещаний. Ельцин должен был действовать, и действовать немедленно.

Политической воли у него хватило бы на десятерых.

Министр экономических связей России Виктор Николаевич Ярошенко вспоминал свой разговор с Ельциным:

— Борис Николаевич, история строго спросит с нас всех за то, что сделали, и за то, что сделать не успели.

— Делайте то, что должны, — сказал Ельцин. — Я отвечу за все.

Когда Ельцин познакомился с молодым экономистом Егором Тимуровичем Гайдаром, он понял, кому может поручить это дело. Удивительным образом эти два очень разных человека сразу нашли друг друга.

В конце октября 1991 года у Гайдара состоялся первый разговор с Ельциным:

«Общее впечатление: Ельцин прилично для политика ориентируется в экономике, в целом отдает себе отчет в том, что происходит в стране. Понимает огромный риск, связанный с началом реформ, понимает и то, до какой степени самоубийственны пассивность и выжидание. Кажется, готов взять на себя политическую ответственность за неизбежно тяжелые реформы, хотя знает, что популярности это ему не прибавит».

И Егор Тимурович сразу понравился Ельцину:

«Гайдар прежде всего поразил своей уверенностью. Это просто очень независимый человек с огромным внутренним, непоказным чувством собственного достоинства.

То есть интеллигент, который, в отличие от административного дурака, не будет прятать своих сомнений, своих размышлений, своей слабости, но будет при этом идти до конца в отстаивании своих принципов…

Научная концепция Гайдара совпадала с моей внутренней решимостью пройти болезненный участок пути быстро. Я не мог снова заставлять людей ждать, оттягивать главные события, главные процессы на годы. Раз решились — надо идти!»

Конечно, на Ельцина, как на советского человека, действовала магия знаменитой фамилии. Ему приятно было видеть внука легендарного писателя Аркадия Гайдара. Но Борис Николаевич не настолько сентиментальный человек, чтобы подчинять кадровые решения велению души. Он почувствовал в Егоре Тимуровиче то, что другим открылось значительно позже: твердость и упорство. Ельцин назначил Гайдара вице-премьером и одновременно министром экономики и финансов.

Многие и по сей день недоумевают, почему реформа была доверена мало кому известному Гайдару, а не Григорию Алексеевичу Явлинскому, тогда самому популярному в стране экономисту?

Сам Борис Николаевич ответил на этот вопрос так: «Измученный борьбой за свою программу, Явлинский уже приобрел некоторую болезненность реакций. Кроме того, чисто психологически трудно было возвращаться во второй раз к той же самой — пусть и переработанной — программе «500 дней» и ее создателям».

Говорят обычно, что стратегический просчет Явлинского состоял в том, что он предпочел остаться теоретиком, ни разу не рискнул взять на себя ответственность за реальное дело. Поздней осенью 1991 года Григорий Алексеевич как раз готов был взяться за проведение экономических реформ, желал этого. Но Ельцин разлюбил Явлинского, когда тот, проработав в правительстве в 1990 году всего три с половиной месяца, подал в отставку.

Можно понять почему. Его назначили вице-премьером по экономической реформе, однако же у него не было ни права подписи, ни реальной роли в правительстве. Но Ельцина заявления об отставке раздражали, и он обычно навсегда расставался с таким человеком.

Когда Явлинский ушел, его коллега по российскому правительству вице-премьер Михаил Дмитриевич Малей сказал мне:

— Григорий не боец… У Явлинского нет административной жилки, железной воли, которой щедро одарен Анатолий Чубайс.

После августовского путча Явлинский на несколько месяцев оказался вместе с Силаевым в союзном руководстве и пытался управлять Россией. Это тоже едва ли понравилось Ельцину. Он охладел и к Силаеву, и к Явлинскому.

Вернувшись из Сочи, Ельцин словно пробудился после летаргии и принялся за дело. Объявил о программе экономических реформ, о шоковой терапии, о повышении цен и приватизации мелких и средних предприятий. Мало кто тогда в стране реально представлял себе, что все это означает на практике.

28 октября на Съезде народных депутатов президент сказал, что Россия начинает радикальные экономические реформы.

Он говорил, что придется перейти к свободным ценам, предсказал, что цены станут расти примерно раз в полгода и увеличатся от трех до шести раз:

— Другого выхода не вижу. Мы провалили программу «500 дней» и уже потеряли два года.

Экономические преобразования в России начались 1 ноября 1991 года, когда Съезд народных депутатов РСФСР принял постановление «О правовом обеспечении экономических реформ».

Страна находилась на грани голода.

15 ноября Ельцин подписал два принципиально важных документа, которые меняли экономическую реальность в стране: указ «Об отмене ограничений на заработную плату и на прирост средств, направляемых на потребление» и указ «О либерализации внешнеэкономической деятельности на территории РСФСР», который разрешал торговать с заграницей всем предприятиям, зарегистрированным на территории России.

А несколькими днями ранее, 6 ноября, Ельцин подписал указы «О реорганизации правительства РСФСР» и «Об организации работы правительства РСФСР в условиях экономической реформы». На время проведения радикальных реформ правительство РСФСР формировалось под непосредственным руководством президента. Глава российской госбезопасности Виктор Иваненко вошел в новый кабинет министров.

Ельцин долго не знал, кого назначить главой правительства вместо Силаева. Академик Юрий Рыжов, очень симпатичный Ельцину, вновь отказался. Юрия Скокова Ельцин постоянно примерял на эту должность, но никак не решался принять окончательное решение — что-то его смущало. Президенту предлагали остановить свой выбор на знаменитом хирурге Святославе Николаевиче Федорове, который завел, можно сказать, образцовое хозяйство и обещал распространить ценный опыт на всю страну. И все же в Белом доме не решились назначить премьером врача.