Занимался в секции бокса он всего полгода, потом с тренировками пришлось распрощаться. На школьной переменке, отстаивая свою мальчишескую честь, ему пришлось вступить в схватку с гораздо более сильным противником, и в этом неравном поединке ему сломали руку. Такой боли он еще никогда не испытывал. На миг потемнело в глазах, лоб покрылся испариной, но Илья сцепил зубы и досидел все уроки до конца, не проронив ни звука. Родители узнали о драке только на следующий день, когда, собираясь в школу, он не смог самостоятельно одеться. Сломанная рука распухла и почти бездействовала, но он продолжал упрямиться: мол, ничего страшного, скоро все само собой пройдет. Ничего страшного действительно не было: рентген показал перелом обеих лучевых костей левого предплечья, к счастью, без смещения, и гипс сняли уже через месяц. На этом, правда, его злоключения не закончились.
Бросив бокс, он увлекся велоспортом. Ему всегда нравилось гонять на велосипеде, и он целый год усердно крутил педали, но, сколько ни старался, не мог выиграть ни одного мало-мальски приличного соревнования, а однажды и вовсе разбился. На одной из гонок тренер перед самым стартом заменил ему велосипед, забыв хорошо закрепить переднее колесо. В тот день Илья был на подъеме и уверенно лидировал девять кругов подряд, претендуя на призовое место. Он очень хотел выиграть и рвался к финишу как одержимый. Ему оставался всего один круг до победы, и он изо всех сил нажал на педали, но тут вдруг отвалилось колесо. Кувыркнувшись через руль, он получил сотрясение мозга и множественные ушибы, но в сравнении с тем, что запросто мог сломать себе шею, это были сущие пустяки.
Едва зажили ссадины, Илья решил заняться спортивным ориентированием. Каждые выходные вместе с новыми друзьями он садился в переполненный вагон пригородной электрички и носился потом по лесным тропинкам с топографической картой и компасом. Ориентирование, на первый взгляд, — совершенно безопасный вид спорта, но ему не составило труда и здесь найти на свою голову приключения. Выскочив не на ту просеку, он так заблудился, что выбраться из леса ему удалось только под утро. Уставший, продрогший и голодный, он, чтобы не замерзнуть (после дневной оттепели мороз ночью ударил нешуточный), бегал всю ночь и все-таки нашел дорогу домой. Самое удивительное, что он даже не простудился и на следующий день пошел в школу как ни в чем не бывало. А на зимние каникулы, которые наступили через неделю, вместе с секцией отправился в лыжный поход по карпатским горам. Поход завершился зимним восхождением на самую высокую вершину Карпат Говерлу, и восторгу Ильи, которого, честно говоря, уже достала собственная невезучесть, не было предела. Он наконец-то разорвал злополучную цепь досадных случайностей, и это восхождение было для него настоящей победой. Хилый на вид четырнадцатилетний мальчишка оказался самым выносливым в группе своих сверстников и в промокших насквозь бахилах взошел на занесенную снегом вершину одним из первых.
Поверив в свои силы, Илья научился добиваться поставленной перед собой цели. «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» — девиз героев книги Вениамина Каверина «Два капитана» стал и его девизом. Он хуже всех подтягивается в классе — не беда, через год упорных тренировок он стал чемпионом школы, подтянувшись на уроке физкультуры тридцать шесть раз без рывков и раскачиваний. С детства боялся высоты — на первом курсе журфака занялся альпинизмом и уже через три года выиграл чемпионат ЦС «Буревестник» по спортивному скалолазанию, выполнив норматив кандидата в мастера спорта СССР. Он стал чемпионом, но опять начались проблемы со здоровьем. Он мог выиграть у всех на скалах, но при больших нагрузках у него иногда пошаливало сердце, а из-за повышенного артериального давления врачи даже хотели запретить ему выезжать в горы. Илья же упорно игнорировал предостережения медиков и перед каждым сезоном как-то исхитрялся проходить обязательную диспансеризацию, скрывая от врачей, что два-три раза в год из-за приступов почечной колики ему приходилось вызывать «скорую», и сколько он ни пил лекарств, избавиться от камней в почках не удавалось. Но проблемы с почками — это было еще полбеды: в одной из высокогорных экспедиций он подхватил вирусный гепатит и на полгода вообще выбыл из строя. Другой бы давно плюнул на альпинизм и нашел бы себе занятие поспокойнее, но тогда он не представлял свою жизнь без горных вершин.
Очередной альпинистский сезон ему пришлось пропустить, но той же осенью он выступил на всесоюзных соревнованиях, посвященных памяти легендарного «Тигра скал» Михаила Хергиани. Кубок Хергиани он не выиграл, однако сам факт, что заслуженный мастер спорта СССР по альпинизму, герой ночного восхождения на Эверест-82 Сергей Бершов взял его к себе в команду, значил для Ладогина очень много. После соревнований Бершов подарил ему свою книгу «Шаги по вертикали», и Илья тогда подумал, что в сравнении с выходом книги любые спортивные достижения — это лишь сиюминутный успех, о котором уже завтра никто не вспомнит.
Сейчас, когда он разменял уже пятый десяток, Илья не был таким фанатом альпинизма, как раньше. И когда к нему в гости неожиданно нагрянул его старый друг Роман Голощапов и предложил принять участие в зимней экспедиции на Ушбу, Илья и сам отказался, и Романа хотел отговорить от такой авантюры.
— Илья, я тебя не узнаю, ты же давно хотел взойти на Ушбу? Ты же сам знаешь, что Ушба — это магнит для альпинистов, она всегда им была. Так давай недельку на стендах потренируемся, и маршрут Хергиани мы с тобой за день-два пройдем! — настаивал Роман, надеясь его уговорить.
— За день нам не пройти, тем более зимой, — возразил Илья. — У Михаила Хергиани летом на эту стену неделя чистого лазания ушла, а ведь он был непревзойденный «Тигр скал»!
— Хергиани не показатель! В свое время он был, конечно, скалолазом экстра-класса, а сегодня его любой перворазрядник обгонит.
— На стендах — да. А зимняя Ушба — это тебе не скалолазный стенд в теплом спортзале. Короче, на твоем месте я не был бы столь самонадеян! Ушба — вершина очень своенравная, не зря же местные жители назвали ее «вертепом ведьм».
— Я не суеверен, — отмахнулся Роман.
— Речь идет не о суеверии, а о реальной оценке, и если хочешь знать мое мнение, то я считаю, что идти зимой на Ушбу по маршруту Хергиани — это запредельный экстрим. Ушба — это не та гора, которую планируют, как отпуск. Бывает, она дает шансы, а бывает — нет. Зимой эти шансы минимальны!
— Почему? Зимой ведь погода на Кавказе намного устойчивее, чем в любое другое время года: гроз и дождей нет, шальные камни скованы льдом, так что обвалы нам не грозят.
— Да, но ты забыл о лавинах, — предостерег его Илья.
— Какие на стене могут быть лавины? Восточная стена Северной Ушбы настолько крутая, что снег на ее скалах не задерживается!
— Может быть, но интуиция, которая, сам знаешь, меня никогда в горах не подводила, подсказывает мне, что лучше тебе отказаться от этого крайне рискованного, на мой взгляд, восхождения.
— Ни один спорт не обходится без риска, — заметил Роман.
— Да, но альпинизм — это не спорт, а искусство выживания в экстремальных условиях, и высшее мастерство альпиниста как раз и состоит в том, чтобы вовремя почувствовать, когда риск слишком велик. Победа для нас — это вернуться с восхождения живым и невредимым. Согласись, жизнь — слишком высокая цена за честолюбивое желание покорить гору! Поэтому мой тебе совет: оставь эту затею с Ушбой и поднимись на тот же Эльбрус, если тебе так уж загорелось совершить зимнее восхождение. А еще лучше — проведи экспедицию на горнолыжных склонах Чегета, сейчас там сезон в самом разгаре. Уверяю тебя, очаровательные лыжницы куда приятнее ледяных стен Ушбы!
— Илья, ты меня уговариваешь, будто я новичок какой-то. У меня, между прочим, восхождений на порядок больше, чем у тебя! Рюкзаки уже собраны, билеты заказаны, как же я могу вот так все взять и отменить?
— Ну так распакуй рюкзаки и сдай билеты. В чем проблема?
— Проблема. Мы давно готовились к этому восхождению, и что я теперь ребятам скажу, что Ладогин напугал меня страшилками про Ушбу? Мы и так знаем, что не на лыжную прогулку собрались. Кстати, именно потому, что я прекрасно себе представляю, какой экстрим нас ждет на маршруте, я и пригласил тебя в команду. Уверен, с тобой мы на Ушбу взойдем без проблем.
— Увы, — пожал плечами Илья, — такие восхождения уже не для меня.
— Да, Илья, как альпинист ты меня разочаровал, — сказал Роман, прощаясь. Аргументы Ильи его не убедили, наоборот, закрепившаяся за Ушбой мрачная слава «горы-убийцы» лишь подогревала его интерес к этой коварной жестокой вершине. Так уж неразумно устроены, наверное, все альпинисты.
* * *
— Слушай, Настя, мы с тобой заработали на Мальдивах кучу денег. Давай купим новую машину — «Ниву-Шевроле», например, и махнем на ней в горы покататься на лыжах? Ты только представь себе — синее небо, заснеженные вершины гор, солнце, веселые люди, наслаждение скоростью, — предложил Илья, зная, что его жена фанатка горных лыж.
— А что? Давай! Мы ведь с тобой толком и не отдохнули на этих Мальдивах. А горные лыжи — это совсем другое дело! — охотно поддержала Настя его идею.
— А чего тянуть? Горнолыжное снаряжение у нас есть, можем уехать в горы хоть завтра.
— И куда поедем?
— В альплагерь «Эльбрус», там сейчас мои друзья на альпинистских сборах, так что с жильем, я думаю, у нас проблем не будет.
— Ну что ж, дело осталось за малым — купить машину, но это приятные хлопоты, — сказала Настя.
На следующий день Илья отправился в автосалон и через пару часов стал владельцем полноприводного джипа «Chevrolet NIVA», небольшая масса и короткие свесы которого позволяли с легкостью преодолевать бездорожье, броды и подъемы крутизной до 50 градусов. Для поездки в горы автомобиль что надо!
На сборы у них ушел весь остаток дня. Настя наготовила еды в дорогу. Горнолыжные костюмы, лыжи и ботинки они упаковали в один рюкзак, в другой Илья положил свое альпинистское снаряжение. Покорять горные вершины он не собирался, но мало ли что в горах может произойти — спасработы, например, не дай бог, конечно.
Изучая маршрут будущей поездки, Настя просмотрела альпинистские альбомы Ильи. Что и говорить, горы — это потрясающе красиво, признавала она, сгорая от нетерпения стать на горные лыжи, ведь ехали они не куда-нибудь, а в самое сердце Кавказа — альплагерь «Эльбрус». До этого она каталась на лыжах только в Карпатах, Илья же сказал ей, что склоны Чегета покруче.
Выехали они ранним утром, когда было еще темно. На улице крупными хлопьями падал снег. Смахнув рукой снег с лобового стекла, Илья сел за руль, Настя устроилась рядом с ним на пассажирском сиденье.
— Ну что, мы ничего не забыли? — спросил Илья, оглянувшись на лежавшие на заднем сиденье рюкзаки.
— Да вроде нет, — ответила Настя.
— Тогда поехали, — сказал он, поворачивая ключ зажигания.
Машина завелась с полуоборота. Дав двигателю прогреться, он включил дворники и плавно тронулся с места.
Улицы еще спящего города были пусты, и «Нива-Шевроле», несмотря на занесенную снегом дорогу, уверенно набирала скорость. Илья включил стереосистему, и салон заполнился негромкой инструментальной музыкой. Они уже выезжали на Ростовскую трассу, как вдруг морозную тишину вспорол пронзительный свист гаишника.
Чертыхнувшись, Илья сбавил скорость и, нарочно протянув метров сто от поста ГАИ, остановился. Гаишник чуть было не проглотил свой свисток, дивясь такой наглости водителя. Он с минуту призывно махал водителю зеленой «Нивы» светящимся жезлом, но Илья проигнорировал призывы толстощекого сержанта в светоотражающей сбруе.
Калькулятор в голове сержанта Пеночкина — инспектора районного отделения ГАИ — включился мгновенно. Каждый шаг, который инспектору пришлось проделать, чтобы подойти к строптивому водителю, автоматически переводился в его голове по курсу один к одному. Так что, подойдя к «Ниве», Пеночкин насчитал нахальному водителю «штраф» минимум сто гривен, но, увидев за рулем оперативника Интерпола капитана Ладогина, сразу стушевался. Пеночкин не знал, что Илья уже не работает в органах.
— Сержант Пеночкин, чего это мы свистим, аки Соловей-разбойник? — опустив стекло, спросил Илья.
— Извините, товарищ капитан, — взял под козырек сержант. — Служба, сами ж понимаете.
— Я — понимаю. Вопросы ко мне есть? Я ничего не нарушил? — сухо осведомился Илья.
— Да нет, — пожав плечами, ответил Пеночкин. — Счастливого вам пути!
— И тебе не хворать, — сказал Илья, трогаясь с места.
Из-за непрекращающегося снегопада на междугородной трассе образовались километровые пробки, и Илья на своей «Ниве» вынужден был все время за кем-то плестись, не рискуя идти на обгон. Один раз в них чуть не врезался вылетевший на встречную полосу «мерседес», и ему лишь чудом удалось избежать неминуемого столкновения. Все чаще по обеим сторонам дороги стали встречаться улетевшие в кювет автомобили, водители которых не сумели справиться на гололеде с управлением. Поездка все больше напоминала зимнее ралли. Перед крутым подъемом движение и вовсе застопорилось: трейлер развернуло поперек трассы, и он перекрыл собой все движение. Илья съехал на обочину и, на зависть другим водителям, стал прорываться по снежной целине. Новая резина не подвела, и «Нива» на двух включенных мостах, преодолев сугробы, на второй передаче вскоре выбралась на трассу. Двигатель работал натужно, но ровно, в салоне было тепло и уютно, и поездка, несмотря на непогоду, была вполне комфортной.
Ближе к вечеру заметно потеплело, но от этого сделалось еще хуже: снегопад усилился, а туман стал походить на молочный кисель. Машины, пробиваясь сквозь непроницаемую стену снега, двигались на ощупь, как подводные лодки.
Илья вновь сел за руль и переключил фары на дальний свет, но и они с трудом пробивали сплошную снежную пелену. Видимость сократилась до нуля, и дворники еле справлялись с постоянно налипающим на лобовое стекло снегом.
Когда окончательно стемнело, Илья поставил «Ниву» на стоянку возле придорожного мотеля. Чтобы до утра нормально отдохнуть, Илья с Настей сняли двухместный люкс. Прекрасно поужинав в ресторане при мотеле, они вернулись в номер. Душ занял несколько больше времени, чем рассчитывала Настя: Илья вызвался «потереть ей спинку», но этим, естественно, не ограничился…
Наутро они проснулись в прекрасном настроении. Позавтракав в номере, они сели в машину и продолжили свое путешествие.
* * *
…Двуглавая красавица Ушба, укрытая снежным покрывалом, выглядела неприступно. Эта пугающая своими отвесными бастионами каверзная вершина, расположенная в Центральной части Кавказа, была своеобразной Меккой многих поколений горовосходителей и по популярности в свое время могла поспорить даже с Эверестом. Ее суровая неповторимая красота притягивала как магнит, и ушбинские вертикали традиционно стали пробным камнем, на котором проверялось мастерство альпиниста. И в необъятной России, и в далекой Англии альпинисты всегда почитали за честь побывать на ее склонах. В Лондоне по сей день существует клуб покорителей Ушбы, как будто горный исполин, которому, в сущности, нет никакого дела до копошащихся на его склонах существ, гордо именующих себя людьми, возможно покорить. Покорить, подчинить своей воле, завоевать…
Можно осушить болота, уничтожить лесные массивы, повернуть, наконец, реки вспять, но поработить горные вершины — это еще, слава Богу, никому не удавалось, и горы никогда и ни перед кем не становились на колени. Земля и так уже сполна расплачивается за тот вред, который за последние сто лет (особенно после открытия тайн ядерной энергии) нанес природе человек. Не миновала сия чаша и горы. Тонны мусора, оставленные паломниками от альпинизма на девственных склонах, искусственные моря и озера, затопившие горные ущелья, — все это не проходит даром, и горы время от времени жестоко мстят, стреляя камнепадами и лавинами в непрошеных гостей. Ушба по своему коварству одна из первых…
Команда из четырех альпинистов, поеживаясь от пронизывающего насквозь ветра, в нерешительности остановилась перед гладкой, как зеркало, стеной. Роман, решивший идти в связке первым, снял рюкзак и достал радиостанцию.
— «Лагерь один», я «лагерь два», — запросил он связку наблюдателей, разбивших свою палатку на соседнем перевале.
— «Лагерь один» на приеме.
— Как проходит связь? — привычно спросил Роман.
— Отлично! — ответили ему с перевала.
— Передайте на базу: мы подошли к основанию стены и начинаем подъем.
— Вас поняли, не забывайте: следующий ваш выход на связь в двенадцать, затем в шестнадцать.
— Не забудем, все, конец связи. — Роман отключил радиостанцию.
Заряда аккумулятора в режиме непрерывной передачи должно было хватить на пять-шесть часов. Если экономить, то для восхождения этого вполне достаточно. Наблюдатели запаслись комплектом аккумуляторов и свою станцию не выключали круглосуточно, восходители же себе такой роскоши позволить не могли (на стене каждый грамм в тягость) и выходили в эфир только в строго оговоренное время.
Негнущимися пальцами Роман стал шнуровать утепленные французские скальные туфли. В советские времена о таком снаряжении и мечтать не приходилось. В 1964 году знаменитому «Тигру скал» пришлось штурмовать эту стену в обыкновенных резиновых кедах. Роман, передав рюкзак кутавшимся в пуховые куртки альпинистам, стал внимательно просматривать стену. Летом этот маршрут был оценен по высшей категории сложности, но сейчас на календаре был февраль.
В городской квартире планировать восхождение было легко, стоя же у подножия горы, на все смотришь по-другому, и заоблачные вершины не кажутся тебе такими уж заманчивыми. Пропыхтев под рюкзаком часов двенадцать на подходе к горе, каждый восходитель рано или поздно задает себе один и тот же вопрос: а на фиг, собственно говоря, мне это нужно? Положительного ответа в принципе не существует, потому что кто же тебя назовет умным, когда ты за просто так, как ишак, горбатишься под тридцатикилограммовым рюкзаком. Ишак хоть упирается, а ты прешь в гору, как дурак, добровольно…
Закончив все необходимые приготовления, Роман тяжело вздохнул и сделал первый шаг по вертикали. Руки, одетые в легкие хлопчатобумажные перчатки, отчаянно мерзли: зацепки были припорошены снегом и, прежде чем уверенно за них взяться, приходилось сметать снег. Перчатки, естественно, вскоре промокли. Теплее от этого не стало.
Он с трудом пролез первые пять метров и забил в промерзшую стену первый крюк. Крюк зашел хорошо, отозвавшись малиновым звоном, и Роман немного воспрянул духом: привычная работа на время отодвинула нехорошие предчувствия, он немного согрелся и уже уверенней стал продвигаться вверх, проходя метр за метром. Хергиани понадобилась неделя, чтобы пройти этот маршрут, Роман же рассчитывал уложиться в два дня. Ночевать в гамаках при почти двадцатиградусном морозе удовольствие, скажем прямо, крайне сомнительное даже при прекрасном пуховом снаряжении.
Собственно, только на современное высокогорное снаряжение Роман и рассчитывал, но чем выше он поднимался по скалам, тем менее убедительным казался ему этот расчет. Михаил Хергиани даже по современным меркам был выдающийся скалолаз, себя же таковым Роман не считал. Его старый напарник по связке Илья Ладогин — другое дело, и Роман вдруг остро почувствовал нехватку надежного друга.
Две недели назад он пригласил Илью поучаствовать в соревнованиях ветеранов по скалолазанию на стендах. Илья охотно согласился, хотя и получил приглашение за день до соревнований и не имел возможности подготовиться к ним. Роман же, всерьез рассчитывая выиграть у своего давнего друга и соперника, готовился на этих стендах несколько месяцев, в то время как Илья к зацепкам даже не прикасался.
Проиграв в очередной раз, Роман не скрывал своего разочарования, но, к его чести, он быстро поборол себя, признав, что ничего удивительного в том, что он уступил Илье, не было. Спортсмены шутят, что настоящее мастерство не пропьешь, а Илья к тому же еще и не пил. Так, иногда граммов по сто в кругу друзей и все. Илья как будто и не бросал спорт, легко прошел все супертрассы, выиграл парные гонки и забрал все призы, дружески подтрунивая над расстроенным Романом…
— Страховка готова! — наконец раздался голос Романа с сорокаметровой высоты.
Первая веревка была пройдена, и он, повиснув на мощном дюралевом крюке, стал сноровисто выбирать веревку. Его напарник, молодой, подающий надежды альпинист Дима Большаков, перил не признавал, стараясь все маршруты пройти свободным лазаньем. Основной груз команды остался у второй связки, для которой они закрепят перила, а сейчас Роман быстро принимал Дмитрия. «Пожалуй, это будет достойная замена Илье», — подумал он, наблюдая, как легко проходит трудные участки Дмитрий. Их связка была лидирующей, на остальных же двоих участников команды ложилась рутинная работа выбивания крючьев, подъема груза и организации бивуаков, если таковыми можно было назвать узенькие полочки, на которых предстояло ночевать альпинистам.
Дмитрий прошел все сорок метров вертикали без малейшей задержки. Оставив Роману легкий штурмовой рюкзачок с пуховкой, роль лидера он взял на себя. Дальше крутизна стены резко возрастала, но это Дмитрия только обрадовало: чем отвеснее скалы, тем менее они занесены снегом, а на заснеженных полочках скальные туфли практически не держали, и риск случайного срыва на них был чрезвычайно велик. Роман охотно передал лишние карабины Дмитрию. В отличие от молодого партнера он, пройдя всего лишь одну веревку, заметно устал, и только многолетний опыт помог ему безаварийно преодолеть эти метры.
Дима действительно был первоклассным скалолазом. В этом были свои плюсы и свои минусы. Последние годы скалолазы все реже выезжали на естественный рельеф, шлифуя свое мастерство в теплых спортзалах на тысячу раз опробованных зацепках, и успешное прохождение маршрута зависело теперь только от физической подготовки спортсмена. То ли дело настоящие скалы, подумал Роман. Сборы он всегда планировал таким образом, чтобы спортсмены учились быстро ориентироваться в самых различных условиях и рельефах. На скалах он готовил себя к будущим восхождениям, где каждый метр вертикали грозил смертельной опасностью и подсказок ждать неоткуда: твоя жизнь будет зависеть только от крепости рук и надежности страховки.
Альпинизм можно назвать спортом лишь условно. Просто за лучшие восхождения стали награждать чемпионскими медалями, а победа одной команды над другой была весьма относительной. Никакая судейская комиссия не могла абсолютно справедливо дать оценку команде, поскольку в основном все в конечном итоге решал отчет о восхождении. Да и не в наградах суть — люди ведь ходят в горы не для того, чтобы получить грамоту или медаль.
Понять, чего стоит человек в экстремальных условиях, можно очень быстро, и не нужно для этого лопать пресловутый пуд соли. «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…» — пел Володя Высоцкий, который не был альпинистом, но, однажды попав в горы, оставил их в своем сердце навсегда. Сами по себе горы для Романа ничего не значили, красиво, конечно, но мало ли в мире прекрасных мест и занятий? Лесное озеро с хорошей рыбалкой, например. Но никакая ловля рыбы, даже самая удачная, с последующим распитием водки (без чего ни одна нормальная рыбалка не обходится), не заменит того чувства, когда ты связан с другом одной веревкой. В горах нет места жадности и зависти, деньги там теряют свою магическую власть над людьми, там не поют птицы, и из всех живых существ на горной вершине вы одни, бесполезно уповать на Бога, дальнейшая судьба только в твоих руках…
— Камень! — вдруг истерично заорал Дмитрий, и тут же увесистый булдыган просвистел рядом с Романом.
— Стендолаз хренов! — выругался Роман, отметив про себя, что явно переоценил своего нового партнера. Альпинистский опыт, приобретаемый годами, не заменишь никакими тренажерами…
Дмитрий не сорвался, но после выломившегося из-под ноги камня стал лезть очень неуверенно, подолгу застревая на простеньких местах. Роман тяжело вздохнул, вспомнив предостережения Ильи…
* * *
Прошедшая ночь была для альпинистов ночью кошмаров. Они спали (если временные провалы в памяти можно было назвать сладким словом «сон»), забившись вчетвером в висевшую балдахином палатку. Когда под утро температура опустилась за отметку минус сорок и провисшие стенки палатки обросли изнутри толстым слоем инея, стало уже не до сна, и, чтобы выжить, они стали травить пошлейшие анекдоты, вспоминали всевозможные истории, пронизанные порой откровенным черным юмором, безжалостно подначивали друг друга, отпуская шуточки, на которые в другой обстановке можно было бы серьезно обидеться. Главное — не упасть духом, и тогда ничто не сможет победить человека. Сон в таких условиях — это смерть, сколько путников попались в его обволакивающую ловушку! Во сне человек беззащитен как дитя, и холод — родной брат смерти, — прикинувшись сном, подкрадывается коварно и незаметно. Ты просто уснул, как рыба, выброшенная на сушу, и не проснулся, вот и все…
Снегопад прекратился еще вчера в полдень, но радовались альпинисты этому недолго. Появившееся солнце немного прогрело скалы, но уже к вечеру отчетливо стал ощущаться проникающий сквозь любые пуховые куртки какой-то воистину космический холод. Глядя в бездонное черное небо, на котором, словно в планетарии, неожиданно быстро стали зажигаться далекие звезды, Роман с тревогой достал брелок-термометр. Стрелка прибора уверенно упала за отметку минус тридцать…
Они уже прошли более семисот метров отвесных скал, две ночевки пришлось провести на стене в гамаках, и лишь на третий день вышли на узенькую полочку — метра два в длину и сантиметров шестьдесят-семьдесят в ширину. Шаг в сторону — это уже шаг в никуда, в пустоту… Но восходители радовались и этой полочке, еще одну ночь в гамаках они бы не пережили.
Палатку растянули на крючьях, протянув сквозь нее страховочную веревку, и забились в нее, как мыши в норку. Было тесно и неудобно, отчаянно мерзли ноги, не помогали и двойные высотные вибрамы. Альпинисты, прикованные к стене, как Прометеи, сидели на рюкзаках, поджав ноги, и по очереди передавали друг другу отсвечивающую голубым огнем газовую горелку.
Роман понимал, что за эту ночь они израсходуют весь запас газа, но другого выхода, чтобы избежать обморожений, у них не было.
Он всю ночь тормошил друзей, заставляя разминать затекшие суставы, шевелить онемевшими пальцами, с ужасом представлял, что могло случиться, если бы они не наткнулись на эту спасительную полочку. Истощенные восхождением, на высоте более четырех тысяч метров они до утра превратились бы в заледеневшие мумии…
Первые проблески света были встречены дружным «ура!». Они выжили… На остатках газа вскипятили пару кружек воды, жиденький чай радостно побежал по застоявшимся сосудам, зажевали сухофруктами, по-братски поделили маленькую шоколадку, вот и весь завтрак альпиниста, и вперед, пока солнце не прогрело последний, самый опасный участок скалы, который не нравился Роману с самого начала восхождения.
С нарастающей тревогой он всматривался в нависающую громаду обледенелой стены — ей не было видно ни конца ни краю. Ставшие ненавистными скалы упрямо уходили в небо, и Романа все чаще преследовала мысль, что эта вертикаль бесконечна, как космос. Темп движения снизился еще вчера, когда, казалось, все трудности должны были быть уже позади. Стена выполаживалась, но, вместо того чтобы вздохнуть с облегчением, Роман испытал чувства, очень близкие к настоящей панике. Оставшиеся триста-четыреста метров были практически непроходимы. Серые скалы, словно их кто-то нарочно залил, как зимний каток из шланга, были скованы тонким ледовым панцирем…
«Выдай-закрепи!» — звучало каждые пять-десять минут, но вверх Роман почти не продвигался. С таким рельефом он за четверть века занятия альпинизмом столкнулся впервые. О свободном лазании не могло быть и речи: лед закрыл абсолютно все трещинки и зацепки. Идти же на «кошках», как по обычной ледовой стене, было крайне опасно. Остро отточенные зубья «кошек» с трудом пробивали непривычно прочный из-за сильного мороза натечный лед, и он, лопаясь, откалывался от скалы целыми линзами. Приходилось каждый метр-полтора надолго зависать на страховке, чтобы с помощью айсбайля
[18] освободить ото льда очередной кусок скалы для организации надежной страховки.
Традиционные ледобуры, даже самые короткие, в качестве страховки не годились, поэтому приходилось наугад долбить айсбайлем лед, и если под его хрупкой коркой находилась подходящая трещина, Роман забивал в нее скальный крюк. Сил эта изнурительная работа забирала столько, что он минут десять потом не мог отдышаться и безвольным кулем висел на веревке. Если такой кровью будут даваться все оставшиеся триста метров, то ночевка на обледенелой стене им гарантирована. В такой мороз им ее просто не пережить, это понимали все члены команды, но никому почему-то не пришла в голову трезвая мысль отступить. Вершина, вот она — рукой подать, еще немного, еще чуть-чуть — и долгожданная победа! Победа ли?..
В альпинизме, так же как и в авиации, важно не пропустить точку возврата: тот роковой момент, начиная с которого вынужденное возвращение на стартовый аэродром или в базовый лагерь становится уже невозможным. На что надеялся сейчас Роман, было неизвестно.
Еще вчера стало ясно, что они недопустимо выбились из графика: сложность восхождения из-за все ухудшающихся метеоусловий оказалась намного выше, чем это представлялось в теплых городских квартирах. Ситуацию усугубляло то, что Дмитрий, в первые дни взявший на себя роль скалолазного лидера, серьезно подморозил руки и теперь только тормозил команду своей беспомощностью. Сэкономив вес, продуктов взяли минимум, топливо на нуле, бессонные ночи и постоянный холод измотали людей до предела, но Роман не хотел отступать: ведь с таким трудом покорена основная часть стены и, казалось, остался всего лишь один рывок…
Начни сейчас команда срочную эвакуацию со стены — уже к закату они бы отогревались в брошенной под самой стеной высокогорной палатке. Запаса газа внизу было предостаточно, чтобы спокойно прожить с неделю. Роман же продолжал упрямо карабкаться вверх, рассчитывая до наступления темноты пройти эти триста метров. Будь лед потолще, пролезть семь-восемь веревок по обледенелой скале не представляло бы никакой проблемы. Но наплыв льда был менее сантиметра, и как только клюв ледоруба касался его, он крошился и откалывался целыми кусками. «Мы рубим ступени — ни шагу назад, и от напряженья колени дрожат!» — сцепив зубы, Роман одержимо рвался к вершине. Крушил лед, забивал крючья, отчаянно матерился, видя, что остальные члены команды работают как сонные мухи, но все было тщетно: сколько бы он ни бился со скалой, над ним нависали все те же проклятые триста метров…
И только когда первые звезды замерцали на черном небе, Роман наконец понял, что это катастрофа. Неожиданно вспомнились слова Джека Лондона о том, что у природы в запасе немало уловок, чтобы доказать человеку его ничтожество. К черту эту вершину! Вниз! Но точка возврата уже пройдена, через полчаса их накроет темный мрак холодного ада. Дмитрию становилось все хуже и хуже: его всего лихорадило, и он уже два часа жаловался на резкие боли в желудке. На его почерневшие пальцы, покрытые жуткими, кое-где вскрывшимися волдырями, было страшно смотреть…
Четверка альпинистов беспомощно висела на стене, не имея возможности устроить хоть что-то похожее на бивуак. Взывать о помощи было поздно, да и аккумулятор радиостанции сел окончательно, запасной же затерялся где-то в недрах рюкзака Дмитрия, и у него не было сил его искать. Роман повис на последнем забитом им дюралевом клине. Запас крючьев почти полностью закончился, осталось с десяток различных титановых лепестков и несколько дюралевых закладок на тросиках. Темнело стремительно и неумолимо. Чтобы подать сигнал бедствия, Роман онемевшими от холода руками зарядил ракетницу и выстрелил в почерневшее звездное небо. Сигнальная ракета с шипением взвилась и, набрав максимальную высоту, взорвалась, на несколько мгновений залив окружающие горы багряным заревом. Прикованные к стене альпинисты молча смотрели вслед догорающей ракете…
Почти всем им, кроме Дмитрия (тот сжался в комок, подтянув колени к подбородку, и уже ни на что не реагировал), она показалась прощальным салютом…
Ночь на отвесе альпинисты провели в гамаках. Утром им удалось на сухом спирте растопить в кружке горсть снега и чуть подогретой талой водой немного утолить мучавшую всех жажду. Продукты были, но, кроме горсти сухофруктов, к потреблению они вряд ли были пригодны. Тот же шоколад или традиционная у альпинистов сгущенка без глотка чая в горло не лезли. Из сгущенного молока пытались, перемешав его со снегом, сделать что-то наподобие мороженого, но в двадцатиградусный мороз это был не лучший выход для восстановления убывающих с каждой бессонной ночевкой сил. Отъедаться будем внизу, а сейчас наше единственное спасение только в движении, подумал Роман, пряча пуховку в рюкзак…
Титановый крюк с трудом вошел в извилистую трещину, издав при этом какой-то нехороший скрежет. Роман зло выругался: надеяться на крюк было нельзя, но другой трещины рядом не было, да и запас крючьев таял на глазах. Он осторожно нагрузил крюк, вроде бы держит. Если продублировать эту сомнительную точку, то сойдет в боевых условиях. Роман с сожалением достал последнюю закладку и расклинил ее в глухой расщелине чуть выше забитого крюка. Затем связал из репшнура петлю и с облегчением повис на ней. Закладка держала надежно. Теперь можно начинать спуск вниз: организовывать следующий пункт страховки.
Отступать Роман решил не по маршруту подъема, а уйти со стены влево, в чернеющий провал, который обрывался в долину крутым ледовым сбросом. Если удастся достичь ледника, то они смогут выйти на спасительный снежный склон, который Роман приметил еще днем, а затем вниз, вниз и вниз, и тогда главный их враг — высота — отступит. Во всяком случае, вся команда верила в это и, превозмогая усталость, хрипло матерясь простуженными глотками, боролась за жизнь…
Дмитрию же становилось все хуже и хуже. Обмороженные до черноты руки не слушались, и Роману приходилось постоянно сопровождать его на спуске, помогая перещелкиваться от пункта к пункту. Останавливаться нельзя, движение в их положении — это жизнь! Чувство голода исчезло: выпитый накануне чистый медицинский спирт, смешанный с кусочками льда, немного прибавил сил и согрел. Зажевали этот «коктейль по-ушбински» остатками шоколада и сухофруктов, но этой энергии хватило только на час.
Коченели суставы, давно перестали чувствовать холод ноги в остекленевших от мороза пластиковых вибрамах, но на это уже никто не обращал внимания. Роману казалось, что время остановилось, столько криков, суеты, но до желанной цели пока еще далеко. Вот он наконец закрепился на какой-то полке шириной с две ступни, но и это после вертикального отвеса была почти земля. Вбив последний крюк в рыхлую породу, Роман стал принимать на нее остальных членов команды. На это ушел еще один час. Дмитрия пришлось фактически транспортировать: он ни на что не жаловался и заторможенно молчал, слабо реагируя на помощь. Как только его доставили на полку, Роман сразу же дал ему хлебнуть остатки спирта. Огненная жидкость потекла по губам, Дмитрий закашлялся и немного ожил. Во всяком случае, на вопрос, как он себя чувствует, даже попытался шутить.
Собравшись в первый раз за прошедшие сутки вместе, альпинисты заметно приободрились, но эйфория продолжалась недолго. Все, включая опять впавшего в прострацию Дмитрия, прекрасно понимали, что Ушба лишь ненадолго дала передышку и пока отпускать из своего плена никого не собиралась… Мрачные утесы двуглавой вершины снисходительно наблюдали за разворачивающейся под их стенами трагедией, терпеливо ожидая последнего акта…
Чтобы попасть на снежный склон, нужно было пересечь тридцатиметровый участок льда. Роман присмотрел относительно пологий участок и, предупредив, чтобы выдавали веревку свободно, нерешительно шагнул на ледник. Он прекрасно понимал, что забитые в полуразрушенную скалу крючья — страховка условная, но другого выхода не было: нужно пройти лед и ни в коем случае не оступиться. Уже преодолев первые пять метров, Роман понял, что переоценил свои силы: надетые на вибрамы титановые «кошки» в скованный морозом лед входили с трудом, требуя от альпиниста таких усилий, что вскоре у него предательски задрожали ноги. На айсбайль надежды также было мало: его загнутый клюв заходил в лед неглубоко и в случае срыва вряд ли мог удержать альпиниста.
Крик «Держи!» прозвучал, когда до спасительного снега оставалось всего пару метров. Роман сделал широкий шаг, и в этот момент зубья «кошек» зацепились один за другой и он, споткнувшись, потерял равновесие. Удержаться на айсбайле ему не удалось, и, безуспешно пытаясь зарубиться на гладком, как стекло, льду, он почти в свободном падении заскользил вниз. Оставшиеся на полке альпинисты судорожно вцепились в страховочную веревку, но плохо забитый крюк не выдержал рывка, и в следующее мгновение все трое были сдернуты со скалы и полетели в бездну в одной связке с Романом.
Ушба доиграла свои последние аккорды…
* * *
До Минеральных Вод Илья с Настей добрались без особых приключений. Переночевав в гостинице аэропорта, они рано утром выехали в Приэльбрусье. Настя вслух восторгалась меняющимся на глазах горным ландшафтом.
— Илья, смотри, Эльбрус, вот бы с него на лыжах скатиться! — воскликнула она, увидев сияющую на солнце двуглавую белоснежную вершину.
— Для этого нужно совсем немного — подняться на него! Канатную дорогу на такую высоту еще не проложили, — охладил ее пыл Илья.
— Подумаешь, — хмыкнула она, — обычный пологий склон, что там на него подниматься?
Эльбрус действительно выглядел совсем безобидным, хотя по дороге Илья рассказывал ей, что эта вершина не такая уж доступная, как кажется на первый взгляд. В свое время два самых знаменитых альпиниста мира — Михаил Хергиани — «Тигр скал», и Норгей Тенцинг — «Тигр снегов», первый покоритель Эвереста — не смогли взойти на Эльбрус из-за разыгравшейся на его склонах пурги. Но Насте Эльбрус совсем не казался такой уж сложной вершиной, и она любовалась открывшейся перед ней великолепной панорамой.
— Останови машину, я его сфотографирую, — попросила она, доставая свой фотоаппарат-мыльницу.
Илья съехал на обочину и, надев солнцезащитные очки, вылез из машины. Настя, щурясь от яркого зимнего солнца, торопливо сделала несколько кадров. Илья предложил сфотографировать ее на фоне Эльбруса, и Настя с удовольствием ему позировала. Затем они закрепили фотоаппарат на багажнике и, обнявшись, снялись на память об этом чудесном дне в их жизни.
— Отсюда до альплагеря уже рукой подать, километров двадцать, не больше осталось, — сказал Илья, когда Настя вдоволь нафотографировалась.
— Может, ну его, этот твой альплагерь, давай лучше остановимся вон в той гостинице, отсюда и до подъемника намного ближе! — Настя указала на возвышающееся над ущельем многоэтажное здание.
— А что, это идея! — не стал спорить с ней Илья. — В альплагере, честно говоря, и условий-то никаких. Наверное, те же фанерные домики, что и двадцать лет назад. Все нормальные номера наверняка инструкторским составом заняты.
— И я о том же! Лишь бы в гостинице были свободные номера, — забеспокоилась Настя. — Смотри, сколько людей на склонах…
— Что же ты хочешь, — пожал плечами Илья, — сейчас самый разгар горнолыжного сезона! Так что не будем терять время, в гостиницу — значит, в гостиницу!
Они сели в машину, и «Нива» устремилась вверх по горному серпантину…
Тревожилась Настя не напрасно: свободных мест в гостинице действительно не оказалось, но Илья, оставив ее одну в холле, вернулся через пять минут с ключами в руках.
— Представляешь, единственным свободным номером оказался люкс! — сообщил он.
— Тогда пойдем смотреть наш люкс, — сказала она.
Номер оказался великолепным. С богато обставленной, увешанной картинами гостиной и шикарной спальней, так что отдохнули они прекрасно. И с утра пораньше отправились на склон. То, что Настя была фанаткой горнолыжного спорта, Илья мог только приветствовать. Головокружительные спуски его, естественно, тоже захватывали, но горнолыжному вояжу он все же предпочел бы выезд на крымские скалы, с которыми у него были связаны воспоминания о лучших годах его жизни.
— Здорово ты научилась кататься! — похвалил он в конце дня счастливо улыбающуюся после очередного спуска Настю.
— А ты как думал! — ответила она, поправляя выбившиеся из-под оранжевой спортивной шапочки каштановые волосы.
— Ну что, еще раз поднимемся или ты устала?
— Если честно, то устала, конечно, но давай еще раз скатимся и все, пора собираться, к семи вечера нам ведь надо освободить номер.
— Еще раз так еще раз. Тогда не будем терять время, поехали, а то подъемник скоро отключат!
Зимний день в горах короток, и когда они поднялись на верхнюю площадку, солнце уже окончательно скрылось за снежными вершинами. Склон почти опустел, и Илья с Настей, наслаждаясь последними минутами чудесного солнечного дня, грациозно съехали вниз, чертя лыжами на склоне причудливую змейку.
В гостиницу они ввалились в горнолыжных ботинках. Две пары лыж нес Илья, Настя с четырьмя лыжными палками в руках плелась за ним.
Собирались они недолго, быстро приняли душ, побросали вещи в объемную спортивную сумку, и ровно в девятнадцать ноль-ноль Илья отдал ключи от номера администратору.
«Нива» стояла на стоянке в тридцати метрах от гостиницы, и, заняв свои места — Илья за рулем, Настя рядом, — они отправились в альплагерь «Эльбрус». По дороге Илья рассказал ей, как почти двадцать лет назад он получил в этом альплагере значок «Альпинист СССР».
— Омрачила мне это событие, правда, одна весьма неприглядная история. Из Харькова я был в группе новичков один, и инструктор почему-то назначил именно меня старшим отделения. Остальные одиннадцать альпинистов были из Макеевки. Так вот, после зачетного восхождения на вершину Виа-Тау к нам подошла группа австрийских альпинистов, и, став на ночевку, они оставили ледорубы возле палатки. Я сразу заметил, как мое отделение завистливо косилось на австрийское снаряжение, но не придал этому особого значения. Ночью слышу, макеевская братва стала собираться «на дело» — мол, возьмем по-тихому у австрияков ледорубы, припрячем их, а потом, когда все утихнет, за ними вернемся. Я, как староста отделения, сказал им просто — вы никуда не пойдете. Ослушаться они не рискнули, и им осталось только дуться на меня за сорванный «верняк» до самого отъезда. Ну вот, собственно, и вся история, — закончил свой рассказ Илья.
Ехать до альплагеря оказалось недалеко, и уже через двадцать минут «Нива», попетляв на горной дороге, уверенно въезжала на его огороженную невысоким забором территорию.
С первой же минуты Илью поразила необычная для альплагеря тишина. Окна светились почти во всех домиках, и эта мертвая тишина была более чем странной. Илья закрыл машину и направился с Настей по центральной аллее к главному зданию, в котором располагалась столовая. Он сразу обратил внимание на то, что флаг альплагеря приспущен. Навстречу, понурившись, шел начальник учебной части альплагеря Паша Мартынов. Узнав Илью, он без приветствия молча протянул ему руку. То, что в горах случилась беда, Илья понял и без лишних слов…
— Кто?.. — спросил он.
— На Ушбе погиб Роман Голощапов с командой… Большаков, Полянин, Степаненко, разбились все… Спасотряд выходил час назад на связь, машина с телами всех четверых уже в пути…
— Лавина?
— Нет, скорее всего — срыв на льду, потому что все были в «кошках»… Хотя всей правды, очевидно, никто никогда не узнает. На тела наткнулись случайно, они лежали в стороне от маршрута… — Мартынов устало посмотрел на стоящую рядом с Ильей Настю. — Да что мы тут стоим, твоя супруга, наверное, уже замерзла, пройдемте пока ко мне, а там я придумаю, куда вас поселить, — предложил он.
— Нам нужно место только до утра. Завтра мы уезжаем домой, — произнес Илья, пытаясь осознать услышанное.
Настя, застыв, слушала негромкий разговор альпинистов. Затем они еще долго сидели у Мартынова. В тесной комнате собрались почти все альпинисты, не задействованные в спасательных работах. Пили чистый спирт, вспоминали друзей и пройденные маршруты. Приглушенно звучала гитара. Хриплые, нестройные голоса пели альпинистские песни Юрия Визбора, Владимира Высоцкого — «Горы знают: к ним пришла беда…» — и Настя поняла, что даже эта трагедия не станет препятствием для будущих восхождений. Никто из альпинистов не проклинал коварные горы, отобравшие жизнь у полных сил молодых парней, никто никого ни в чем не винил, и когда ближе к полуночи альпинисты стали планировать на ближайший сезон прохождение рокового маршрута — это уже было выше ее понимания.
Альпинизм — спорт, безусловно, прекрасный, но она считала, что если на одну чашу весов поставить все его достоинства, а на другую — жизнь, то вторая чаша перевесит все аргументы в пользу альпинизма, какими бы убедительными они ни казались, и даже самые выдающиеся альпинисты мира не застрахованы от поджидающих их на маршруте роковых случайностей и запредельных ситуаций.
Под утро на столах, вынесенных из столовой, установили четыре цинковых гроба. Прощаться с альпинистами пришли все, кто находился в этом ущелье. Траур был объявлен и в соседнем альплагере «Шхельда». После салюта из ракетниц гробы с телами погибших погрузили на грузовик, и он, вздрогнув, тронулся, увозя их в последний путь…
Через полчаса из «Эльбруса» выехали на своей «Ниве» и Илья с Настей. На обратном пути «Chevrolet NIVA» их не подвела, и они благополучно вернулись в Харьков, где их уже ожидал Ренат Лапшин, прилетевший с Корсики проститься с альпинистами, с которыми он в свое время ходил в одной связке.
После церемонии прощания, состоявшейся в Молодежном парке, гробы с телами погибших на Ушбе альпинистов их друзья на своих плечах понесли на городское кладбище. Ренат тоже принял участие в этой траурной процессии, но на само кладбище заходить не стал. На этом кладбище его самого заочно похоронили шестнадцать лет назад, и Илья предупредил Рената, что на памятнике пяти альпинистам, погибшим в 1984 году на пике «Безымянном», до сих пор висит бронзовый барельеф, под которым золотыми буквами было начертано: «Ренат Лапшин. 21.03.1961 г. — 09.08.1984 г.». Дабы не ставить в неловкое положение своих друзей-альпинистов, не удосужившихся его «воскресить», Ренат ушел с похорон по-английски, не прощаясь.
Настя в этот день вообще осталась дома. После трагедии на Ушбе она не могла отделаться от мысли, что, поддайся тогда Илья на уговоры Романа поехать с ним в горы, сегодня она была бы вдовой. Она и раньше считала, что альпинизм — это совершенно бессмысленный риск, а теперь, когда погибли его друзья, не разрешала ему даже заикаться при ней о горах. На что Илья ей ответил, что любит горы не только за их ослепительную красоту. Стоя на вершине, ты не только выше облаков — выше собственного страха и слабости. Ведь альпинисты ходят в горы и для того, чтобы подбодрить тех, кому тяжело, подставить плечо товарищу, помочь уставшему, уберечь своего партнера по связке от летящего камня или лавины. Доводы Ильи о том, что, если бы он пошел с Романом на Ушбу, с ребятами ничего бы не случилось, на нее не действовали.
Вернувшийся с похорон Ренат сказал, что Илья просил ей передать, чтобы она к ужину его не ждала — он вместе со всеми поедет на поминки в альпклуб, и насколько долго все это затянется, он не знает. Ренат же должен был улететь сегодня в полночь, и перед вылетом он рассказал Насте, как оказался у моджахедов. Настя была первой, кому он наконец решился рассказать свою афганскую историю. О том, как он, заблудившись на спуске с вершины, оказался в полевом госпитале афганских моджахедов, Ренат не помнил. В мозг лишь врезалась вспышка от выпущенной с советского вертолета ракеты. С тяжелейшим ранением в голову он месяц провалялся на больничной койке, и первым, кого он осознанно увидел, была девчушка-санитар. Красавица таджичка из Хорога по имени Зухра самоотверженно ухаживала за ним, и взорванная ракетой память по капле возвращалась к нему. Узнав, в какой переплет он угодил, Зухра сочувствовала Ренату, но наотрез отказалась помочь ему сбежать к своим. Для нее советские войска в Афганистане давно уже перестали быть своими.
Окончив в Душанбе медицинское училище, Зухра сама напросилась в Афган выхаживать раненых советских солдат, но оказалось, что там от нее требовались услуги совсем иного рода, и теперь все, что было связано с советской армией, она вспоминала с отвращением. Зухре стыдно было признаться Ренату в том, как ее грязно домогался жирный подполковник — начальник политотдела бригады Акиев, и ни один советский офицер не посмел тогда вступиться за нее.
Для Зухры весь ужас ее положения был в том, что ее прислали к ним в бригаду специально для начпо. Дело было в том, что первичный отбор всех прибывших из Союза девушек осуществлялся в штабе армии. Самых красивых оставляли для штабного начальства, а страшненьких сплавляли куда подальше. Подполковник Акиев же лично договорился через знакомого кадровика в штабе армии, чтобы ему в бригаду прислали не очередную дурнушку, а настоящую красавицу. Так Зухра оказалась в его бригаде, и теперь Акиев считал, что имеет на нее какие-то особые права.
Не успела Зухра Шалимова распаковать чемоданы, как к ней в модуль заявился помощник начальника политотдела бригады по комсомольской работе капитан Щекин. Главный комсомолец бригады начал издалека. Мол, Зухра, как комсомолка, должна с первого же дня активно включаться в комсомольскую жизнь подразделения — выполнять разные поручения, принимать участие в выпуске стенной газеты, а то ведь грядет Ленинский зачет, и, чтобы получить этот зачет, ей надо успеть как-то проявить себя на общественной ниве.
Зухра попробовала было возразить, что она вообще-то приехала сюда людей лечить, а не стенной газетой заниматься, на что Щекин прямо сказал, что в Кандагарской медроте она оказалась не случайно. По распределению ее должны были отправить в такое ужасное место, где молодые женщины за полгода превращаются в беззубых старух. Ведь там грязь, пыль, жара, а вода только привозная, и, как следствие — брюшной тиф, дизентерия, малярия и, конечно же, вирусный гепатит, то бишь желтуха, которой там переболел почти весь медперсонал. А спас ее от этого сущего ада начальник политотдела Руслан Хасанович Акиев, по личному ходатайству которого ее направили к ним в бригаду. И вот теперь Руслан Хасанович берет над ней шефство.
— Понимаешь, — растолковывал ей Щекин, — здесь, на Востоке, женщины не могут быть сами по себе. По местным традициям положено, чтобы женщина находилась при мужчине. И у нас в бригаде каждая женщина пристроена. Начальница нашей столовой Любовь Розанова — с замом по тылу подполковником Хрящиным, заведующая библиотекой Света Глущенко — с особистом майором Проскуриным, ну а ты, значит, будешь с Русланом Хасановичем, раз уж он взял над тобой, так сказать, шефство. Понимаешь, да?
— Пока что-то не очень…
— Ну, Руслан Хасанович тебе будет здесь всячески покровительствовать, а ты как бы с ним.
— А ты, Щекин, у нас как бы сводник получаешься? — презрительно усмехнувшись, осведомилась Зухра, после чего выставила незадачливого капитана за дверь.
Начальник политотдела Руслан Хасанович Акиев вызвал ее к себе в тот же день якобы на собеседование. Он принял ее в кабинете. Поинтересовался, как у нее с уплатой членских взносов. Занималась ли она на гражданке какой-то общественной работой, какие у нее были комсомольские поручения? Раздевая ее взглядом, спросил, не желает ли она вступить в партию.
Зухра со смиренностью восточной женщины отвечала ему, что с членскими взносами у нее все в порядке. Общественной работой, правда, ей, как операционной медсестре, заниматься было особо некогда, и по этой же причине комсомольских поручений в больнице, где она работала, ей не давали. А что касается вступления в партию, то она подумает об этом, когда выйдет из комсомольского возраста. Подполковника ее ответы вполне удовлетворили. Он сказал ей, что у них в бригаде сложилась прекрасная традиция брать шефство над комсомолками. И он лично будет следить за тем, чтобы у нее были все условия для плодотворной работы, после чего пригласил ее к себе домой на ужин. Но дожидался он Зухру в тот вечер напрасно. Убедившись, что ему ничего не обломится, начпо, дабы отомстить ей за такой облом, велел своему помощнику по комсомолу Щекину пустить слух по гарнизону, что новенькая медсестра дает всем, но только за большие деньги.
Когда эти слухи достигли ее ушей, мусульманка Зухра от такого позора убежала в горы к своим единоверцам. У моджахедов тоже был свой госпиталь, в котором она увидела афганских детей с оторванными руками. Когда ей сказали, что этих детей покалечили мины, сброшенные с советских вертолетов, Зухра поняла, почему моджахеды объявили джихад против воинов-интернационалистов, которых посылали в Афганистан помочь афганскому народу строить светлое социалистическое будущее, а на деле получилось, что они принесли сюда смерть, разруху и нищету. Особенно ужасающими были тяготы быта повстанцев в их полевых госпиталях, где Зухре предстояло выхаживать покалеченных детей и раненых повстанцев. Воду для раненых медперсоналу приходилось брать из грязных канав. Больничные койки не имели белья. В палатках из-за отсутствия вентиляции было удушливо и жарко, стоял невыносимый смрад от гноившихся ран.
Кошмарная антисанитария — это было еще не самое страшное в работе полевого госпиталя моджахедов. Как только правительственные войска узнавали об их местонахождении, госпиталь сразу становился целями МиГов афганских ВВС, из-за чего госпиталь приходилось каждый месяц переносить на другое место, и Зухра не могла понять, что заставляло их бомбить госпитали. Свой интернациональный долг она видела теперь в том, чтобы помогать моджахедам. Ее родной таджикский язык был близок к афганскому дари, и Зухра легко его освоила, хотела и Рената научить говорить на дари. Ради того, чтобы завоевать ее руку и сердце, Ренат готов был выучить хоть китайский, но Зухра согласилась выйти за него замуж только после того, как он примет ислам, для чего оказалось достаточно просто произнести: «Я свидетельствую, признаю и верю, что нет никого и ничего достойного поклонения, кроме Одного-Единственного Бога — Аллаха, и я также свидетельствую, признаю и верю, что Мухаммад — Пророк и Посланник Аллаха, посланный Им ко всем творениям с истинной религией как милость для всего сотворенного». Никаких официальных мероприятий с приглашением свидетелей и хождением в мечеть для этого не требовалось, и Ренат принял ислам прямо в полевом госпитале. Ему дали афганское имя Хайрулла, и Зухра наконец-то согласилась стать его законной женой, но для того, чтобы сыграть мусульманскую свадьбу с соблюдением всех традиций, им нужно было еще получить благословение ее родителей, которые остались в Хороге. Однако просто так вернуться в СССР Зухра с Ренатом теперь не могли. И если Зухра свое исчезновение из гарнизона могла объяснить тем, что ее похитили душманы, то у Рената были все основания опасаться преследования со стороны родных компетентных органов за то, что он не вернулся с восхождения в базовый лагерь, а оказался в Афганистане. Кто ему поверит, что он просто заблудился в горах, а не намеренно сбежал за границу, тем более что он почти полгода не давал о себе знать? В СССР бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы считалось особо опасным государственным преступлением и квалифицировалось наравне с переходом на сторону врага и шпионажем как измена родине, за которую предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертной казни.
Перспектива попасть в тюрьму за свое незапланированное путешествие в Афганистан Рената, понятное дело, не радовала. Еще в экспедиции он как-то разговорился с одним пограничником из Ишкашимского пограничного отряда, и тот сказал ему, что зимой Пяндж, по которому проходит советско-афганская граница, замерзает и жители приграничных кишлаков, разделенных лишь замерзшей горной речкой, почти свободно ходят друг к другу в гости, они ведь там все родственники, поэтому пограничники смотрят на это сквозь пальцы.
Вспомнив этот разговор, Ренат подумал: а что, если и ему с Зухрой под видом местных жителей перейти замерзший Пяндж? Тогда на вопрос, где он пропадал все эти полгода, он мог сослаться на потерю памяти, которую он действительно терял, что подтвердит любая медицинская экспертиза. Зухре, во всяком случае, его версия казалась вполне правдоподобной. Мол, на спуске с вершины, где погибли все его товарищи, он сорвался, ударился головой о скалу, потерял сознание, и в таком бессознательном состоянии его подобрали местные пастухи, с которыми он кочевал по горам, пока к нему не вернулась память.
Чтобы добраться до этого приграничного кишлака, им предстояло пересечь почти всю страну с юга на север, и Ренат с Зухрой отправились в путь с большим и хорошо охранявшимся караваном, везшим отрядам Ахмад Шаха стрелковое оружие и снаряды для безоткатных орудий и минометов, прикрытых на верблюжьих боках дровами и утварью. Передвигался караван по ночам и в предрассветные часы. Вперед каравана высылался двойной дозор караванного пути. Первым на тропе появлялся одинокий наездник на ишаке. Он был без оружия и внимательно осматривался по сторонам — нет ли засады или противопехотных мин, которые советская армия рассыпала с вертолетов, усеивая ими караванные тропы. Вслед за разведчиком, который оставлял в случае опасности условный знак, двигался передовой отряд всадников. Если обстановка на дороге не вызывала у дозора опасений, караван шел дальше по пустыне и «зеленке», продвигаясь по перевалочным базам моджахедов. Полевые командиры проводили под охраной караван с оружием по своей территории и передавали его дальше на север другим полевым командирам. Несколько дней брел караван по безлюдным скальным тропам, преодолевая снежные заносы и осыпи.
Советский вертолет обнаружил их передовой отряд из двух десятков вооруженных всадников, когда караван заходил в Панджшерское ущелье, разделявшее Афганистан на южную и северную части, где действовали отряды Ахмад Шаха Масуда. Заметив летающую «шайтан-арбу», всадники по сигналу старшего дозора придержали коней и с тревогой наблюдали за полетом вертолета, но, к их радости, пятнистая винтокрылая машина взмыла вверх и улетела за перевал.
Проводив торжествующим взглядом улетевший вертолет, старший дозора разрешил каравану продолжить путь.
Тем временем Ми-24, преодолев высокогорный перевал, снизился в долину и быстро заминировал тропу на несколько километров впереди каравана. Отстреляв все кассеты мин, командир экипажа принял решение вернуться на базу — горючее было на исходе, а обнаруженный ими караван уничтожат и без них. База сообщила, что в их квадрат уже вылетели два звена «крокодилов» и звено Ми-8 с десантниками.
Первая атака на караван была с воздуха. Извергая смертоносный огонь, «крокодилы» стремительно пронеслись над растянувшейся на все ущелье вереницей навьюченных верблюдов, ишаков и лошадей. Застигнутые врасплох моджахеды из охранения каравана беспорядочно палили по атаковавшим их вертолетам из всего, что могло стрелять, — винтовок, автоматов, ручных пулеметов и гранатометов. Горное эхо многократно повторяло взрывы неуправляемых реактивных ракет и грохот скорострельных пушек. Весь этот грохот смешался с надрывным ржанием коней, утробным ревом раненых верблюдов и отчаянными криками обреченных на смерть людей.
Ренат с Зухрой, шедшие в самом хвосте каравана, успели укрыться от реактивных ракет и скорострельных пушек «крокодилов» под навесом ближайшей скалы. Сбросив бомбы и отстреляв по каравану все ракеты, ударные вертолеты подавили из четырехствольных крупнокалиберных пулеметов последние очаги сопротивления, после чего десантникам осталось только добить раненых людей и животных. Увидев из своего укрытия, что советские солдаты никого в живых не оставляют, Ренату с Зухрой ничего не оставалось делать, как попробовать спуститься на дно ущелья по каменным уступам головокружительной тропы, местами проходившей по отвесным скалам, где их никто не смог бы достать. Расчет Рената на то, что десантники не станут рисковать своей шкурой на такой крутой тропе, где из-за одного неосторожного шага можно было улететь в пропасть, оправдался. Десантники вряд ли могли похвастать такой альпинистской подготовкой, как у него, к тому же у них не было веревок, а без страховки спуститься по этой тропе может решиться только самоубийца. Ренат же, отправляясь с Зухрой по горам и перевалам вместе с караваном, веревку с собой предусмотрительно взял, и сейчас она ему очень пригодилась. Сделав из свободного конца веревки обвязку для Зухры, он спускал ее вниз по тропе на верхней страховке, после чего осторожно спускался сам.
Шальная пуля настигла Зухру, когда они уже были внизу. Ренат вначале подумал, что она просто споткнулась. Когда он бросился к ней, Зухра была еще жива: ее широко распахнутые глаза смотрели с укором. Она чуть приоткрыла поблекшие губы, чтобы что-то сказать, но вместо слов изо рта у нее хлынула кровь, взор затуманился, голова безвольно поникла, и, так и не проронив ни звука, Зухра испустила дух у него на руках. Ренат похоронил ее там же, среди камней.
Настя была потрясена его рассказом до глубины души, ведь в Афгане она сама подверглась домогательствам начальника политотдела бригады Акиева, и кто такой капитан Щекин, она тоже знала. О перебежавшей к душманам медсестре Зухре Шалимовой Настя была наслышана, только лично ее не знала, потому что с Зухрой все это произошло за год до того, как лейтенант медицинской службы Анастасия Воронина прибыла в кандагарский медсанбат.
* * *
Отоспавшись после затянувшихся до полуночи поминок, Илья с трудом заставил себя выйти на утреннюю пробежку. Когда он вышел из подъезда, к нему подошли двое громил с бандитскими рожами и предложили проехать с ними.
— А кто вы вообще такие, чтобы я с вами куда-то ехал? — возмутился было Илья и тут же получил удар по голове чем-то тяжелым.
Очнулся он со связанными за спиной руками на заднем сиденье несущегося на большой скорости джипа. Сообразив, куда и зачем его привезли, Илья поразился тому, что не испытывает страха ни перед окружившими его в черных масках людьми, ни перед кремационной печью, в которой с минуты на минуту он завершит свой жизненный путь, и душа покинет его через трубу крематория, которую он сам когда-то ремонтировал. Это было в начале 1990-х. Илья с Романом делали ремонт фасада и трубы этого крематория — ее Илья узнал сразу, как только его вывели из джипа.
Работал он с Романом тогда на альпинистских веревках — они восстанавливали обвалившиеся облицовочные плиты из красного туфа. Фасад крематория сделали без проблем — обычная высотная работа, а вот кирпичная двадцатиметровая труба Илье особенно запомнилась, поскольку время от времени из нее валили клубы черного дыма. Работники крематория отказались отключить печь хотя бы на пару часов, когда он навешивал на кремационную трубу веревки и заделывал цементным раствором трещины, из которых просачивался дым от сожженных трупов — объяснили, что процесс у них непрерывный. Вот в таких условиях при «непрерывном процессе» ему и пришлось работать.
В общем, Илья был не из слабонервных, и то, что судьба опять привела его в знакомый ему по прежней работе крематорий, только теперь уже в качестве возможного клиента для газовой печи, не повергло его в шок. Глянув мельком на закопченную сверху трубу, он с чувством профессионального удовлетворения отметил, что туф, который он когда-то положил, за столько лет не обвалился.
Не дрогнул ни один мускул на его лице, когда бандиты ввели его в печной зал, где его ожидал ревнивый муж Инны. Однако ревность тут оказалась ни при чем. Арсен заявил Илье, что тот должен ему триста штук зелени за его сожженный БМВ и героин, который был в багажнике. Илья, естественно, послал его с такими претензиями куда подальше.
— Ну что ж, — пожал плечами Арсен, — мне сказали, что ты слишком борзый, поэтому я и попросил своих дружбанов тебя сюда привезти. Проверим сейчас, такой ли ты крутой, каким хочешь казаться.
Илья промолчал. Со связанными за спиной руками он ничего не мог сделать против троих бандитов, и они спеленали его, как мумию, скотчем, дабы он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и уложили на крышку от гроба. Прозанимавшись столько лет альпинизмом, Илья знал, что за себя обычно не страшно. Горы — это всегда риск, и в минуты смертельной опасности он думал прежде всего о том, что его гибель будет тяжелейшим ударом для родных и близких, потому он не имел права на срыв. Теперь, оказавшись перед вратами ада, он раскаивался, что заставил Настю переживать за него, пока лазал по горам. Сам-то ты веришь, что с тобой ничего не случится (так устроен человек), а вот для близких ждать, пока ты вернешься с гор, — это жестокое испытание. Такова была обратная сторона альпинизма.
Бандиты тем временем приподняли лежащего на крышке гроба Илью, положили его на передвижную тележку и, нацелив на него видеокамеру, чтобы заснять, как сожгут его живьем, придвинули тележку к декоративным дверцам печи.
Когда руководивший кремацией Арсен приказал своим подручным поднять плиту, открывшую вводное отверстие камеры сжигания, в чернеющем зеве которой зловеще шипели газовые горелки, Илья, отсчитывая про себя последние секунды своей жизни, не стал кричать и взывать о пощаде. Наоборот, с металлом в голосе он пообещал своим палачам, что достанет их и в аду.
— Арсен, ты тока посмотри на этого мусора, он нам еще и угрожает! — подал голос один из бандитов.
— Харе с ним баловаться, сунем его в печь и все дела, — отозвался второй бандит.
— А ну-ка рты свои закрыли! — резко оборвал их Арсен и, посмотрев на начавшие дымиться подошвы кроссовок Ильи, скомандовал: — Все, пацаны, хватит с него, отбой!
Тележку с Ильей откатили назад, и тут же плита опустилась, закрыв камеру сжигания. В зале воцарилась гробовая тишина. Бандиты с невольным уважением смотрели на окаменевшее лицо пленника, с честью выдержавшего иезуитское испытание.
— А ты и впрямь крутой! — вынужден был признать Арсен. — Ладно, черт с тем БМВ и наркотой. В конце концов, ты сжег их, чтобы мою жену от тюряги спасти, так что я свою предъяву снимаю и ты мне больше ничего не должен. Наезжать на тебя все равно бесполезно — в этом я уже убедился. А за этот, скажем так, розыгрыш с печью ты Секачева должен благодарить. Это он наводку на тебя дал, и отвезти в крематорий, чтоб ты стал посговорчивее, тоже он посоветовал. Вот такие у вас, ментов, гнилые понятия. Стоило тебе только уволиться из ментуры, как тебя тут же твои бывшие коллеги сдали! Но лично к тебе у меня претензий нет. Таких бойцов, как ты, еще поискать надо! Да, пацаны? — обратился он к своим дружкам. Те в ответ дружно закивали головами.
* * *
Когда Илья вовремя не вернулся с утренней пробежки, занимавшей у него обычно полчаса, Настя, естественно, начала за него волноваться, ведь она уже три часа не могла до него дозвониться, поскольку его мобильный телефон был вне зоны действия сети. Сегодня все настолько привыкли к мобильным телефонам, что уже трудно себе представить, как раньше без них обходились. И если кто-то из родных и близких вдруг перестает отвечать на звонки, мы невольно начинаем тревожиться — вдруг с ними что-то случилось? Когда «абонент временно недоступен» — это означает, что аппарат выключен или просто сел аккумулятор, а стало быть, особых причин для волнения нет.
Раздавшийся звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Радостно затрепетавшее сердце не обмануло — это был Илья. В изодранном спортивном костюме он выглядел так, будто его только что сняли с креста. Насте же он сказал, что просто решил пробежать сегодня марафон, но заблудился, поскольку за ночь все тропинки в лесу занесло снегом, поэтому его так долго не было.
Когда он вышел из душа, она вдруг заметила, что виски у него стали совершенно седыми. На ее просьбу рассказать, что с ним случилось там, в лесу, ведь не мог же он так поседеть от марафонского кросса, Илья ответил, что в лесу его до смерти напугали бродячие собаки, которых он поначалу принял за волков. Тому, что Илья мог так сильно испугаться каких-то там собак, Настя, конечно, не поверила, но допытываться, что с ним на самом деле произошло, не стала.
После гибели его друзей на Ушбе она категорично заявила Илье, что не отпустит его теперь даже на крымские скалы. Илья, чтобы ее не огорчать, пока помалкивал о своем намерении выступить на ветеранских соревнованиях по скалолазанию, которые будут проводиться в Крыму на его любимой скале Красный Камень. Эти соревнования должны состояться в мае, и, не посвятив Настю в свои планы, он уже начал к ним готовиться. От его дома до скалолазных стендов университетского спортивного комплекса было минут тридцать быстрой ходьбы через лес, а бегом еще быстрее, и Илья, положив в рюкзак, с которым он обычно ходил на источник за водой, страховочную беседку и скалолазные туфли, стал бегать на эти стенды.
На первой же тренировке Илье удалось пролезть почти все предложенные ему трассы, хотя при его весе восемьдесят пять килограммов (против прежних семидесяти, когда он в последний раз выиграл на скалах первенство области) ему было, конечно, тяжеловато подниматься по нависающим стенам. На следующий день все тело ломило так, будто он вагон угля разгрузил, но главным для него было то, что его мастерство никуда не делось. И как бы ни болели все мышцы и ни ломило суставы после преодоления на скалолазном стенде сложнейших карнизов, он испытывал огромное удовлетворение от чувства собственного мастерства и ощущал себя помолодевшим лет на двадцать. А ведь человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.
Илья считал альпинизм тестом на выносливость, интуицию и познание самого себя. Оценивая свою физическую форму и альпинистскую подготовку, он мог с уверенностью сказать, что взойти на Эверест ему вполне под силу. Единственной причиной, по которой он не мог себе этого позволить, — ответственность перед Настей. Он просто не имел права заставить ее волноваться за себя. Ведь как бы он ни был уверен в себе, горы — это горы, и в них никогда нельзя быть уверенным до конца. Лавина, камнепад, удар молнии — у природы достаточно убийственных аргументов, чтобы доказать свое превосходство над вступившим с ней в противоборство человеком.
Красота гор столь завораживающая, что сколько будет существовать этот мир, столько люди будут подниматься на них, невзирая на подстерегающие их опасности, когда один неверный шаг может привести к срыву. Приходилось срываться в горах и Илье, но он отделался легким испугом, не получив при этом никаких травм. Запредельное испытание на прочность выпало ему, когда на него полыхнуло жаром кремационной печи. Неимоверным усилием воли ему удалось сохранить лицо перед, казалось, неотвратимой и очень страшной смертью, и виски у него тогда изрядно поседели. Говорят, в последние минуты перед глазами человека проносится вся его жизнь. Илья же повел себя так, что даже в такой безнадежной для него ситуации он вышел бы из нее победителем, пусть и через трубу крематория.
* * *
Черный зрачок популярного у бандитов пистолета Макарова смотрел прямо в грудь. Илья отстраненно заглянул в девятимиллиметровое отверстие, таящее в себе тупорылую смерть весом в шесть граммов. «И одну десятую…» — мысленно поправил он себя, отметив, что предохранитель снят, курок взведен, нервно подрагивающий палец противника на спусковом крючке почти уже выбрал свободный ход… Еще мгновение — и курок сорвется с боевого взвода, щелкнет по ударнику, который разобьет капсюль притаившейся в патроннике гильзы, и спящая до поры до времени свинцовая пуля со стальным сердечником внутри под чудовищным давлением пороховых газов вдавится в нарезы ствола и, набрав на выходе сверхзвуковую скорость, вырвется на свободу, сметая все на своем пути…
Пистолет был в каком-то полуметре, казалось, протяни руку — и можно отвести смертельную угрозу, но напротив него стоял профессионал, который держал ПМ двумя руками, и обезоружить его было не так-то просто.
Илья чуть опустил согнутые в локтях руки и, не отрывая взгляда от глаз противника, одним неуловимым движением отвел ствол в сторону и в следующую секунду оказался у врага за спиной. Оглушительно грохнул выстрел, но пуля устремилась вверх, не причинив никому вреда, и… тут Илья проснулся.
Сон, впрочем, оказался в руку. Около десяти утра ему позвонил следователь городской прокуратуры Борис Косицкий и вызвал его к одиннадцати часам по делу о ДТП, в котором Илья на служебном автомобиле таранил БМВ с Инной за рулем. Илья неоднократно уже давал показания по этому ДТП, но с прокурорским следователем не поспоришь, и он приехал в городскую прокуратуру на своей «Chevrolet NIVA» ровно к одиннадцати часам. Следователь Борис Косицкий задавал ему вопросы, на которые тот ранее уже сто раз ему отвечал, и у Ильи сложилось такое впечатление, что следователь просто тянет время. При этом он с нетерпением поглядывал то на часы, то на стоявший у него на столе телефон, словно ждал какого-то важного звонка. И как только этот звонок раздался, Косицкий мгновенно снял трубку и, буркнув в нее: «Понял. Выхожу!» — завершил допрос и вместе с Ильей вышел на улицу. Увидев возле своей машины майора Секачева с нарядом ГАИ и рядом с ними несколько людей в штатском, у одного из которых была видеокамера, Илья сразу заподозрил неладное. Плохие предчувствия его не обманули. Следователь Косицкий вышел на улицу не просто так, а чтобы в присутствии понятых провести досмотр его автомобиля, фиксируя все на видеокамеру.
Илья, опасаясь, чтобы тот же Секачев не подбросил ему в салон какой-нибудь пакетик с наркотой, внимательно следил за всеми, кто крутился возле его автомобиля. Следователь Косицкий тем временем открыл бардачок его «Chevrolet NIVA» и с торжествующим видом извлек оттуда завернутый в грязную тряпку пистолет «Beretta 92». Не успел Илья прийти в себя от изумления, как ему тут же заломили руки и заковали их в наручники. Илья, конечно, сразу же заявил, что этот пистолет ему в машину подбросили, но следователь и слушать не стал. «Beretta 92» была изъята в присутствии двух понятых и самого владельца автомобиля, все это отснято на видеокамеру, и никаких претензий к следователю быть не может. Изъятый пистолет был отправлен на экспертизу. Она была проведена весьма оперативно, что позволило следователю Косицкому в тот же день вынести постановление об аресте Ильи Ладогина, подозреваемого в незаконном хранении огнестрельного оружия, из которого были застрелены четыре человека. В итоге Илья угодил в СИЗО, а Секачеву осталось лишь радостно потирать руки. Еще бы ему не радоваться! Это была самая блестящая оперативная комбинация в его ментовской жизни, в результате которой Секачеву удалось обидчику своему сполна отомстить, да еще и сто штук «зелени» на этом заработать.
Когда неделю назад майору Секачеву доложили, что городские гаишники задержали чеченца по кличке Абрек, перевозившего в багажнике своего «Лексуса» короткоствольный автомат Калашникова — АКС74-У с двумя полностью снаряженными магазинами к нему, Секачев решил заняться этим авторитетом лично. Дело казалось ясным — на автомате, на рожках и даже на гильзах боевых патронов были обнаружены четкие отпечатки пальцев Абрека, так что статья за незаконное хранение ему была обеспечена. Только чеченец садиться в тюрьму почему-то не хотел и в обмен на свою свободу пообещал Секачеву сдать киллера, расстрелявшего сразу четверых человек. При этом Абрек обязался показать место, где их трупы были захоронены. Поскольку по сводкам четверное убийство нигде не проходило, Секачев сначала ему не поверил. Но Абрек не блефовал, и когда его под усиленным конвоем вывезли в лес, он привел оперативников к заваленному ветками холму, под которым были найдены четыре мужских трупа. В этой же братской могиле оперативники нашли и орудие убийства — 9-миллиметровый пистолет «Beretta 92» с пустым магазином.
Там же в лесу Абрек назвал Секачеву и имя убийцы — Арсен Хариенко, и этим подписал себе смертный приговор. Абрек не мог знать, что где-то с месяц назад Секачев официально оформил Арсена как своего секретного агента под псевдонимом Рэмбо, а значит, нес за него персональную ответственность как его куратор. Секачев мог прикрывать своего агента за мелкие правонарушения, как делают все оперативники, иначе они вообще останутся без агентуры, но за убийство четырех человек никто агента отмазать не сможет. А за то, что агент совершил такое особо тяжкое преступление, тянувшее на пожизненный срок, его куратору тоже не сносить головы. Так что эти четыре трупа повисли теперь не только на Рэмбо, но и на курирующем его офицере, то бишь на майоре Секачеве, который уже никак не мог замять это дело. Опера, которых он взял с собой для конвоя Абрека, конечно, поймут его желание прикрыть своего агента, но скрыть такое убийство — это уже служебное преступление, за которое можно не только погон лишиться, но и самим сесть в тюрьму. Абрек не оставил Секачеву выбора — майору пришлось пристрелить авторитета при попытке бегства. Только устранив Абрека, Секачев смог бы спасти своего агента от тюрьмы, и опера поняли его с полуслова, когда он приказал им снять с чеченца наручники и отпустить его на все четыре стороны.
На свою беду Абрек, заподозрив со стороны ментов какую-то подляну, действительно бросился бежать и тут же получил пять пуль в спину и один контрольный в голову. Теперь на застреленного чеченца можно было спокойно повесить все четыре трупа, для чего Секачев вложил в его обмякшую ладонь «Беретту» — на пистолете отпечатались пальцы Абрека.
Аккуратно запаковав найденный в могиле пистолет в пакет, Секачев поехал на конспиративную квартиру, где провел воспитательную беседу со своим проштрафившимся агентом. Рэмбо свою причастность к убийству четырех отморозков, изнасиловавших его жену, сразу признал, и Секачев всего за сто штук «зелени» отпустил Арсену его грехи, а убийство четверых братков решил повесить на своего заклятого врага Илью Ладогина. Для этого достаточно было подложить в бардачок «Chevrolet NIVA» Ладогина найденную в братской могиле «Beretta 92», что было уже делом техники.
Майор милиции Секачев заботливо опекал бригаду воров, занимавшихся угоном автотранспорта, и таким профессионалам вскрыть автомобиль без ключа было плевым делом. Между уплотнителем и стеклом возле дверной ручки вертикально вставлялась проволока с загнутым на конце крючком. Затем надо нащупать и зацепить крючком за дверную тягу, на которой расположена кнопка дверного замка, и потянуть ее вверх до долгожданного щелчка — все, дверца разблокирована.
Работала бригада автоугонщиков под прикрытием, как правило, не менее двух мобильных групп на излюбленных бандитами скоростных БМВ. Операция с момента угона и до постановки краденого авто в подпольную мастерскую на «отстой» занимала минут десять-пятнадцать. Затем на угнанной машине перебивали серийные номера или разбирали ее на запчасти. У Секачева были налажены связи с «гаишной мафией», которая оформляла на краденые автомобили необходимые документы и обеспечивала «крышу» на рынке, на котором без всяких осложнений продавались запчасти и ворованные машины с новыми документами и номерами. Эта схема надежно работала несколько лет, пока на пути Секачева не возник оперуполномоченный национального бюро Интерпола Илья Ладогин. Этот новоявленный «комиссар Каттани», занимаясь поиском автомобилей, похищенных за рубежом, инициировал проведение общегородской операции по выявлению подпольных автомастерских, в которых перебивались идентификационные номера угнанных автомобилей, и сам принял участие в этом рейде. Во дворе одной такой полулегальной автомастерской Илья обнаружил «мазду» с еще не остывшим двигателем, но с уже срезанной панелью под капотом, где должен быть выбит vin-номер кузова. Работник же автомастерской, которого Илья поймал, можно сказать, с поличным, посоветовал ему поумерить свой пыл, поскольку эта машина была предназначена для старшего следователя городского Управления.
— А вот этот «опель», — продолжил он, — к нам вчера пригнал на ремонт майор Секачев с Центрального рынка. Позвони ему — он тебе все объяснит.
Илья звонить Секачеву не счел нужным. Предназначавшийся следователю БМВ он опечатал, а для осмотра «опеля» Секачева вызвал эксперта-криминалиста, который обнаружил, что на этой машине перебиты номера на кузове, о чем Илья доложил в своем рапорте начальнику городского Управления. Закончилась эта история тем, что и Секачев, и старший следователь городского Управления как ни в чем не бывало продолжили ездить на своих ворованных авто, а непосредственный начальник Ильи капитан милиции Дубцов прочитал ему целую лекцию о том, почему им нельзя трогать таких, как майор Секачев, с рук которого кормилось все городское и областное Управление, включая инспекцию по личному составу и сотрудников внутренней безопасности.
— В областном ГАИ дело по оформлению ворованных автомобилей, в том числе и за рубежом, поставлено на поток, но сунься мы к ним, как представители Интерпола, нас с тобой тут же уволят без выходного пособия.
— За что же нас увольнять, если мы просто выполняем свою работу? — недоуменно тогда спросил Илья.
— Ну ты и наивный, — усмехнулся в ответ Дубцов. — В нашей системе такое невозможно, чтобы гаишники не делились своими доходами с вышестоящим начальством, которое в свою очередь тоже должно засылать наверх пухлые конверты, и так до самого министра МВД. Согласен?
— Согласен, — кивнул головой Илья, который теперь особой разницы между ментами и бандитами, честно говоря, не видел.
После того случая Илья в лице майора Секачева нажил себе личного врага, и сейчас он не сомневался в том, что подброшенная ему в машину «Беретта» — дело рук майора, но доказать это не имел никакой возможности. Угодив в СИЗО, Илья оказался в таком же бесправном положении, как и все арестанты следственного изолятора. Следователь Косицкий не разрешил ему даже свидание с женой, а передать ей весточку на волю Илья не мог. По распоряжению того же следователя Илью бросили в «пресс-хату» к уголовникам, дабы те склонили его подписать «чистуху» — чистосердечное признание в том, что он якобы застрелил четырех каких-то бандитов из найденного у него в автомобиле пистолета.
Прибегнуть к помощи зэков-беспредельщиков Косицкий вынужден был потому, что дело у него разваливалось — отпечатков пальцев Ильи на изъятой «Беретте» обнаружено не было, поскольку на этом пистолете вообще не было никаких отпечатков. Этот факт еще не свидетельствовал в пользу подозреваемого, который мог сам тщательно протереть пистолет, но и доказать, что именно Ладогин застрелил из этого ствола четырех человек, Косицкий без его «чистосердечного признания» пока не мог. А «пресс-хаты» для того и существуют, чтобы создать такие невыносимые условия арестанту, что тот готов будет подписать все, что угодно, лишь бы вырваться из этого ада. Только Косицкий не знал, что майор Секачев через своего знакомого вертухая заказал Ладогина, которого в первую же ночь пребывания в пресс-хате должны были удавить подкупленные им зэки.
Уголовный контингент, с которым Илье предстояло столкнуться, как на подбор состоял из бывших спортсменов-рэкетиров, на счету которых было не одно разбойное нападение, в том числе и на сотрудников милиции. Выстоять в схватке с этими раскормленными двуногими существами у Ильи шансов было мало; к тому же его «лучший друг» Секачев специально позаботился о том, чтобы заступившие в ночную смену вертухаи не пришли к нему на помощь в критическую минуту. Дежурный прапорщик Кочерыжкин и старшина Кулебяка оценили свою служебную «бдительность» в двести долларов, и Секачев, не скупясь, отсчитал им две новенькие стодолларовые купюры, пообещав накинуть еще столько же каждому на случай, если бандиты слишком уж переусердствуют с Ладогиным и тюремщикам будут грозить из-за него крупные неприятности. Кочерыжкин недавно здорово проигрался с кумом в карты, и дармовые доллары пришлись ему как нельзя кстати. Очень он рассчитывал и на обещанную Секачевым премию. Если Ладогина, к примеру, искалечат или, того хуже, вынесут из камеры вперед ногами, ему, Кочерыжкину, как старшему смены, конечно, порядком влетит от начальства, но обещанные в качестве компенсации доллары с лихвой перевешивали какой-то там выговор, пусть даже и строгий-престрогий. А может, еще и не будет никакого выговора, рассудил Кочерыжкин, ведь в «пресс-хату» бывшего мента Ладогина бросили по указанию следователя городской прокуратуры.
Прапорщик внутренней службы Кочерыжкин в недалеком прошлом и сам был милиционером, но не из тех, кто сидит в засадах и обезвреживает вооруженные банды, а из более интеллектуальной службы, коей в известной мере является наше доблестное ГАИ. Попавшись на взятке, скромный рыцарь свистка и полосатой палки вынужден был срочно переквалифицироваться в тюремщики и с тех пор сильно тосковал по утраченной любимой профессии.
Новость о том, что арестованного бывшего мента «опустят» этой ночью, мгновенно распространилась по следственному изолятору. Тюремная «почта» (не без помощи Кочерыжкина) сработала на редкость оперативно. Изнывавшие от скуки зэки заметно оживились и, разделившись на две примерно равные по количеству партии — партию оптимистов, уверенных в том, что мент поганый не доживет и до утра, и пессимистов, заверявших, что в схватке с бывшим спецназовцем не поздоровится самим рэкетирам, стали делать на него ставки.
Три отморозка — Испанец, Тайсон и Бизон — были уверены, что их будущая жертва не сможет оказать им никакого сопротивления. Отдыхающий в гордом одиночестве Илья не произвел на качков-рэкетиров впечатления грозного противника. Испанец, верховодивший бандитами, обладатель черного пояса по карате, разочарованно смерил взглядом Ладогина, который был ниже его на целую голову, и сквозь зубы презрительно процедил:
— Ну что, мент, предлагаю удавиться самому, чтоб мы, типа, руки о тебя не марали!
— Ты кто, чудо? — с ленцой осведомился Илья.
— Не понял?! — вскинулся Испанец, несколько обескураженный реакцией бывшего мента, отданного им на растерзание.
— Я задал вопрос! — напомнил Илья. Внутри у него все клокотало, и ему стоило больших усилий выглядеть внешне спокойным.
— Ты глянь, какой нам борзый мусорок в натуре попался! А ну-ка дай ему разок меж глаз, шоб знал, падло, свое место! — озадаченно потирая сломанное в борцовских поединках ухо, вмешался Бизон.
Тайсон предупредил его, что Ладогин — классный боец, и нападать первым Бизон как-то не рвался, любезно предоставив это право мастеру кикусинкай Испанцу, способного убить голыми руками и быка.
— Короче, Паня, завали эту гниду, шоб не вякала! — держась от Ладогина на относительно безопасном, насколько позволяли размеры камеры, расстоянии, начал подстрекать Испанца и бесстрашный Тайсон, накаляя и без того напряженную ситуацию. Убийственное хладнокровие бывшего мента отрезвляюще подействовало даже на его, напрочь отбитую на ринге башку, и он, как и Бизон, нутром почувствовал, что угодивший, казалось бы, в западню мент представляет для них самих смертельную угрозу.
Нападать на Ладогина, лежащего на нарах, подпиравшему головой потолок Испанцу было не с руки. Чтобы обрушить на обнаглевшего мента коронный удар, которым он легко крушил сложенные в стопку кирпичи, Испанцу пришлось согнуться пополам, и в этом была его ошибка. Ладогин опередил его на какие-то доли секунды. Неуловимым движением он ослепил Испанца, зацепив одним мановением руки ему оба глаза. Отпрянув назад, словно его ужалила змея, Испанец душераздирающе заорал. Пружинно соскочив с нар, Илья с одного удара пробил кулаком его туго накачанный пресс, со второго — послал в глубокий нокаут.
Никак не ожидавшие такой скоротечной развязки, Тайсон с Бизоном, мешая друг другу, набросились на Ладогина, но действовали они неслаженно и потому сразу же напоролись на его молниеносно-разящие удары. Сбитый с ног Тайсон глухо выл, зажав руками обильно кровоточащий битый-перебитый нос, и даже не пытался подняться; распластавшийся рядом с Испанцем Бизон и вовсе не подавал признаков жизни. Окинув беглым взглядом поверженных бандитов, Илья понял, что одному из них срочно требуется медицинская помощь. Видно, он нанес нападавшему встречный удар в область сердца, и от этого удара, очевидно, произошла его остановка. Илья перевернул обмякшую тушу бандита на спину и проверил его пульс — он не прощупывался… Не теряя времени, он начал делать наружный массаж сердца.
— Какого хрена отдыхаешь? — рявкнул он на пришедшего в себя Испанца. — Быстро вскочил и начал делать искусственное дыхание, иначе ему крышка! — кивнув на Бизона, приказал он.
Испанец брезгливо поморщился, но подчинился. Совместными усилиями им уже через тридцать секунд удалось вернуть Бизона фактически с того света, могучий организм которого почти без последствий пережил клиническую смерть, но все же не мешало бы отправить его в больницу. Испанец позвал тюремщиков, но те, следуя инструкциям Секачева, на доносящиеся из камеры Ладогина крики никак не отреагировали и, испуганно переглянувшись, как ни в чем не бывало продолжили игру в «подкидного дурака».
— Вот суки вертухаи, а если б он помер? — возмутился Испанец, с тревогой поглядывая на осунувшееся лицо Бизона.
— По их расчетам, умереть должен был не он, а я, поэтому они не очень-то беспокоятся, — прокомментировал поведение тюремщиков Илья. — Если не секрет, кто вам меня заказал?
— Извини, брателла, этого я тебе сказать не могу… — пожал плечами Испанец.
— Ну как знаешь, — не стал допытываться Илья. — А сейчас, господа бандиты, по камере объявляется отбой, и не дай Бог кто-то из вас меня еще раз потревожит! — предупредил он.
— Нет базара, командир! — заверил его Испанец, устраиваясь на нижних нарах. Бизон и Тайсон, недовольно сопя, полезли на верхние…
Ночь прошла относительно спокойно, и утром Кочерыжкин, к своему немалому удивлению, застал Ладогина в довольно бодром состоянии духа целым и невредимым, в отличие от его соседей по камере. Сломанный нос Тайсона страшно распух, Бизон, потирая ушибленную грудь, жаловался на боли в сердце, да и громила Испанец, хоть ни на что и не жаловался, тоже выглядел побитой собакой. На вроде бы ясный вопрос: кто это их так отделал? — бандиты отвечать отказались, но Кочерыжкину все было ясно и без их объяснений. В результате придуманной Секачевым «внутрикамерной разработки» Тайсона с Бизоном пришлось направить к фельдшеру. Рассчитывать же на активность их главаря не приходилось — меньше всех пострадавший Испанец новых «наездов» на сокамерника-мента не предпринимал и, судя по всему, предпринимать не собирался, так что плакала «премия», — досадовал Кочерыжкин, сдавая смену новому дежурному.
Секачева живучесть Ладогина поразила. Схлестнуться с такими головорезами, как Испанец «со товарищи», и выйти из схватки с ними без единой царапины?! Как такое могло произойти? — недоумевал он, чертыхая облажавшихся бандитов. А тут еще следователь Косицкий «обрадовал» его, что у арестованного Ильи Ладогина появился неожиданный защитник — бывшая следователь милиции Инна Хариенко, после увольнения из органов переквалифицировавшаяся в адвоката. Это было первое дело в ее адвокатской практике, и Инна была решительно настроена его выиграть. Бегло ознакомившись с возбужденным против Ильи Ладогина уголовным делом, она потребовала провести дополнительную экспертизу автомобиля своего подзащитного на предмет возможного взлома дверей. Косицкий отказать ей не посмел, хотя и прекрасно понимал, зачем ей понадобилась такая экспертиза. Если эксперты найдут следы взлома, то это подтвердит версию защиты, что пистолет «Beretta 92» в принадлежащий Илье Ладогину автомобиль могли подбросить злоумышленники, и тогда следователю придется изменить Ладогину меру пресечения на подписку о невыезде. Но на этом Инна не остановилась и с разрешения зампрокурора Михаила Семенчука получила доступ к серверу, где хранились записи с камер видеонаблюдения. На записи, сделанной за десять минут до того, как следователь Косицкий в присутствии двух понятых изъял из салона «Chevrolet NIVA» завернутый в тряпку пистолет, четко было видно, как к этому автомобилю подошел неизвестный в капюшоне. Повозившись минуту с боковым стеклом, неизвестный открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья и засунул в бардачок какой-то сверток. Но самым неприятным для Секачева было то, что он сам засветился на этой записи. И если бы он просто случайно попал в кадр, это было бы еще полбеды. На видеозаписи с камер видеонаблюдения, которую Инна потребовала приобщить к уголовному делу, майор милиции Секачев прикрывал собой взломщика в капюшоне от идущих по тротуару прохожих.
От такой новости Секачева прошиб холодный пот, но следователь Косицкий поспешил его успокоить. Мол, ему удалось полюбовно договориться с Инной Хариенко — он сегодня же закроет уголовное дело против Ильи Ладогина и немедленно освободит его из-под стражи, а она со своей стороны не будет настаивать на привлечении к ответственности майора милиции Секачева за фальсификацию доказательств против ее подзащитного.
Для Ильи визит Инны в СИЗО был полной неожиданностью. Она сама вызвалась его защищать и с ходу заявила, что вытащит Илью из тюрьмы, чего бы это ей ни стоило, потому что она абсолютно уверена: пистолет «Beretta 92», из которого было убито четыре человека, ему в машину подбросили. С такой решительной защитницей, в которую он был когда-то безумно влюблен, Илья сразу воспрянул духом, и Инна свое слово сдержала и в кратчайшие сроки вызволила его из СИЗО, за что он был ей, конечно, безмерно благодарен. Только от былых чувств к Инне не осталось и следа, потому что дома его ждала любящая семья — жена и двое сыновей, и дороже их у Ильи никого не было.