Джон Парр кивнул, нахлобучил федору и откланялся.

А хозяин кабинета сел за стол и уставился на стену. Веки его были полуприкрыты, в висках стучала кровь. Люденмер повертел визитку детектива, пробежал пальцами по тисненым буквам, нажал кнопку интеркома и попросил Элис соединить его со Шривпортом.

Глава 11

В то же самое время, когда человек, выдававший себя за детектива Парра, садился в черный «форд», припаркованный на Вашингтон-авеню у здания транспортной компании «Грузовые перевозки Люденмера», Кертис мчался на велосипеде к площади Конго с важным поручением от начальства.

Не успел Кертис с утра зайти в раздевалку, как к нему сразу кинулись Сверчок и Умник.

– Босс срочно вызывает тебя! – испуганно пробасил Сверчок, щелкая вставными зубами. – Он сказал, чтобы ты не переодевался, а сразу поднимался к нему.

Кертис закатил велосипед и тележку в раздевалку и уже через несколько минут стоял перед тучным лысым начальником вокзала в той самой конторке с зеленоватым стеклом. Босс, не вынимая сигары изо рта, спросил юношу, знает ли тот, в каком именно доме по Сент-Энн-стрит, что за площадью Конго, живет Уэнделл Крэйбл. Кертис знал: он частенько проезжал мимо дома Старого Крэба.

– Уэнделл не вышел сегодня на работу. На телефонные звонки не отвечает. Езжай туда и разберись, в чем дело.

«Старый Крэб за всю свою жизнь не пропустил ни одного рабочего дня: наверняка с ним что-то случилось! Вчера он жаловался на несварение и грешил на свиную отбивную, которую съел в забегаловке „У Мэнди“. Надеюсь, это и вправду несварение! Где-то я читал, что боль в желудке может предвещать сердечный приступ», – подумал Кертис. Опасаясь худшего, он гнал велосипед что есть мочи.

Поначалу Кертис придерживался своего обычного маршрута, но затем он пересек Сент-Питер-стрит и оказался на площади Конго, весьма почитаемой жителями Тримея. Лужайки, некогда густо покрытые травой, теперь облысели: их вытоптали многочисленные поколения рабов, хотя кое-где трава все же зеленела. На площади Конго рабы собирались с 1800 года: здесь торговали, обменивались новостями, играли музыку, танцевали, а в полнолуние при свете факелов призывали богов вуду.

Кертис, переполошив всех белок, как угорелый мчался через площадь. Зверьки выпрыгивали из-под колес велосипеда и проворно забирались в дупла раскидистых дубов. Заслышав барабаны, юноша вскоре увидел под сенью деревьев барабанщика и старую женщину на раскладном стуле, торговавшую яблоками и апельсинами с тележки.

Среди чернокожих жителей Тримея площадь Конго считалась сакральным местом. Но у Кертиса с ней были также связаны воспоминания, наполнявшие его душу особенным трепетом.

Невозможно забыть тот майский вечер 1925 года, когда Орхидея привела сюда сына. Кертис помнил, как они с матерью шли по площади Конго: солнце на западе клонилось к горизонту, медленно расползались синие тени, а фонари зажигались один за одним, будто указывая путь. С другого конца площади раздавался глухой рокот барабанов. Там же виднелось зарево пылавших факелов. В их отсветах медленно, как во сне, двигались чьи-то тени. Орхидея вела Кертиса прямо к ним. В прошлое воскресенье в их доме побывала женщина в ярко-красном платке. Именно по ее совету они в тот вечер оказались здесь.

Хотя Кертис был еще совсем ребенком, он прекрасно понимал, зачем мать пригласила эту женщину.

– Я хочу убедиться, что мой мальчик не сумасшедший.

Гостья, быстро осмотрев его, сказала:

– Он не похож на сумасшедшего.

– Кертис утверждает, будто слышит голоса, – настаивала Орхидея. – Иногда они звучат отчетливо, а иногда – нет. Бывает и так, что с ним пытаются заговорить на иностранном языке, но он, конечно же, ничего не может разобрать. Это продолжается уже два года подряд, и Кертису становится только хуже. Господи боже, да что же это за наказание – нет мне покоя! Я и так больна, а уж это точно меня в могилу вгонит!

В тот майский вечер Орхидея привела Кертиса на восточную часть площади Конго, где узловатые ветви высоченных древних дубов сплетались над головами так плотно, что небо едва проглядывало сквозь них. Дубы росли тут с незапамятных времен, задолго до того, как на эти земли ступила нога первого раба и раздался первый исполненный глубокой тоски по зеленым холмам Африки удар барабана. На фоне этих вековых деревьев в сгущающихся сумерках, подсвеченных красноватыми масляными лампами, Кертис разглядел три силуэта. Он сразу догадался, кто эти люди, и душа у мальчика ушла в пятки. Кертис хотел пуститься наутек, но мать держала его железной хваткой: девять лет назад Орхидея была еще полна сил и решимости. И сыну ничего не оставалось, кроме как беспомощно повиснуть на ее руке и извиваться, точно рыба, попавшаяся на крючок.

Перед уходом из дома мать сказала, что они сегодня пойдут кое к кому, кто сумеет им помочь. Приготовившись к визиту к очередному врачу, Кертис никак не ожидал встретить двух самых могущественных и загадочных людей Тримея: госпожу Мун[5] и ее мужа, господина Муна.

Никто и никогда не видел эту чету при свете дня. Они появлялись только в мертвенно-бледном свете луны да кроваво-красных отблесках масляных ламп, освещавших укромный уголок площади Конго.

В тот вечер Кертис впервые разглядел супругов как следует. Стоявшая позади женщина в ярко-красном платке – та самая, что приходила к ним в дом накануне, – шагнула навстречу Орхидее, пытавшейся приструнить отчаянно вырывавшегося сына.

– Подойдите ближе, мистер Кертис, – мягко сказала госпожа Мун.

Мальчику почудилось, будто от голоса ее повеяло освежающей прохладой. Никто и никогда еще не обращался к Кертису на «вы» и не называл его мистером. Он бы очень обрадовался такой чести, не будь сейчас перед ним могущественная служительница культа вуду.

Господин Мун поднялся со стула и слегка поклонился Орхидее и Кертису.

– Рад знакомству, – произнес он с дружелюбной улыбкой, хотя голос его, по мнению мальчика, звучал точно из могилы.

– Это мой сын, – поспешила сказать Орхидея и подтолкнула Кертиса так, что тот чуть не упал.

Кертис, которого привели сюда, как ягненка на заклание, замер, завороженно глядя на красные огоньки, отражавшиеся в глазах четы Мун.

«Эти двое похожи на призраков, – подумал мальчик. – Им самое место на кладбище в Сент-Луисе! Вот только есть одна неувязочка: живых туда не берут!»

Кертис впервые видел госпожу Мун так близко. В тени широкополой фиолетовой шляпы лицо ее едва угадывалось. Поговаривали, что она родилась в 1858 году. По подсчетам Кертиса ей было шестьдесят семь лет. В народе про госпожу Мун ходило множество легенд. Рассказывали, как перед самым началом Гражданской войны ее мать сбежала от хозяев-плантаторов в леса. Там, на лесных болотах, среди прокаженных, беглых рабов и каторжников, прошло детство госпожи Мун. И там же, в дельте реки Миссисипи под Новым Орлеаном, она была отмечена богами вуду. Об этой загадочной женщине в Тримее судачили без конца, и волей-неволей Кертис слышал и хорошо знал все городские легенды. Одни утверждали, будто в доме у госпожи Мун живет гадюка, которую хозяйка называет сестрой в благодарность за то, что тварь делится с ней всевозможными секретами. Другие распускали слухи о сундуке с отрезанными и засушенными детскими головами: ребятишкам строго-настрого запрещалось даже подходить к зарослям шалфея, шеффлеры и дурмана, пышно цветущих во дворе Мунов. А третьи и вовсе клялись, что видели, как вокруг их дома летали ярко-фиолетовые шары, которые ночью якобы садились на крышу и ползали там, словно пауки. Считалось, что при помощи этих загадочных сфер госпожа Мун наблюдает за происходящим вокруг.

Словом, истории были одна страшнее другой, поэтому от женщины в фиолетовой шляпе, платье и перчатках Кертис ничего хорошего не ждал. Такая иссиня-черная кожа, как у нее, встречалась только у туземцев из самых глухих уголков Африки, куда нога белого человека еще не ступала.

Если госпожа Мун своим видом нагоняла страху, то супруг ее, несмотря на всю учтивость, вселял в сердце мальчика настоящий ужас. Одна половина его лица была бледно-желтой, а другая – черной как смоль. Желтая половина, точно волна, разбивалась о темный берег и брызгами покрывала лоб, изящную переносицу и подбородок, увенчанный седой бородкой. Конечно же, вины господина Муна в том не было: таким уж он родился. Но Кертису, вынужденному смотреть ему прямо в лицо, легче от этого не становилось. Господин Мун одевался во все черное: идеально подогнанный костюм, шляпа, перчатки и галстук в черно-красный ромбик. Завершали образ наручные часы на обоих запястьях и массивный золоченый крест на груди.

– Подойдите ближе, мистер Кертис, не бойтесь, – повторила госпожа Мун.

Однако мальчик даже не шелохнулся: ноги его не слушались. Орхидее снова пришлось подтолкнуть сына, но мыски ботинок Кертиса лишь глубже увязли в священной земле площади Конго.

– Правильно я понимаю, – произнесла госпожа Мун из-под полей своей огромной шляпы, – что вы, мистер Кертис, слышите голоса, которые звучат у вас в голове? – спросила она и наклонила голову набок. – Это так?

– Отвечай! – прикрикнула Орхидея на Кертиса, который окончательно растерялся. – Не время упираться! – рассердилась она и, поскольку сын упорно хранил молчание, обратилась к госпоже Мун: – Мэм, он меня в могилу сведет! Спина так болит… я очень слаба… а тут еще и мальчик занемог…

– Миссис Мэйхью, – мягко прервала ее госпожа Мун, – миссис Дэлеон наварила целый котел супа гамбо. Будьте добры, идите и отведайте.

Она дождалась, пока Орхидея согласно кивнет, и прибавила:

– Скажите ей «биддистик» – это развеселит миссис Дэлеон, и она нальет вам миску гамбо до краев!

Затем госпожа Мун повернулась к господину Муну и женщине в красном платке и, величественно махнув рукой, скомандовала:

– Вы, двое, ступайте следом. Да поживей! С мистером Кертисом я буду говорить наедине.

Пока господин Мун возился с тростью, прислоненной к стулу, женщина в красном платке взяла Орхидею под руку.

– Кертис, ничего не скрывай, говори все как на духу, – напутствовала его мать и повернулась к госпоже Мун. Горестная гримаса исказила лицо Орхидеи: – Муж оставил меня пять лет назад. С ним произошел несчастный случай в доках. Помогите, пожалуйста, моему сыну: хватит уже с меня несчастий!

– Я все про вас знаю, – ответила госпожа Мун. – И поверьте, очень вам сочувствую. Ступайте, отведайте гамбо, и вам станет чуточку лучше: обещаю!

Орхидея хотела сказать что-то еще, но женщина в красном платке мягко потянула ее за собой. Напоследок мать с мольбой взглянула на Кертиса и позволила себя увести. Благоухая ароматами сандала и лимона, прихрамывая, ушел и господин Мун. Когда они остались наедине, госпожа Мун глубоко перевела дыхание и произнесла с явным облегчением:

– Ну, теперь можно и поговорить!

Колдунья наклонилась к мальчику, и тот вздрогнул. Свет от лампы скользнул по ее лицу, и Кертис разглядел обтянутый кожей угловатый череп, широкий нос и зеленые, точно изумруды, глаза: в них сверкали молнии, готовые вырваться в любое мгновение, стоило госпоже Мун только захотеть.

– Могу вообразить, – сказала она, – сколько небылиц вы про меня слышали. Наверняка и кошмары вам снились. Это так, мистер Кертис?

Он заставил себя кивнуть.

– Мы сейчас не будем обсуждать, где правда, а где ложь. Мы здесь для того, чтобы… – Тут госпожа Мун задумалась, подбирая нужное слово, – обозначить ваш недуг. Я хочу знать все про голоса в вашей голове, мистер Кертис. Ваша мама сильно перенервничала, но это от большой любви к вам, иначе вряд ли мы встретились бы, – пояснила женщина и прислушалась к звукам ночи: – Правда же, это прекрасно?

В куще деревьев застрекотали сверчки. Следом за ними проснулись и другие ночные насекомые. Хотя влажный воздух после дневной жары остыть еще не успел, Кертис поежился. Собрав всю волю в кулак, он отбросил свои страхи и сказал:

– Если быть точным… я слышу не голоса. – Госпожа Мун ничего не ответила, и он продолжал: – Я слышу свой внутренний голос. Это… это так сложно объяснить. Моим внутренним голосом у меня в голове говорят другие люди, понимаете? Я слышу их мысли. Я не сам с собой говорю, в этом можете быть уверены.

– Вы полагаете? – переспросила она с сомнением.

– Зуб даю! – ляпнул Кертис и поспешно добавил: – Прошу прощения, мэм.

– Почему же я должна быть уверена, мистер Кертис? Ваша мама говорит, будто неладно с вами стало сразу после ухода отца. Может, у вас какое-нибудь нервное расстройство, а может, вы просто все выдумали? Врачи, кстати, как раз списали это на богатое воображение и пообещали, что скоро все наладится. Но странности продолжаются до сих пор, а ваша мама вся извелась и чувствует себя хуже день ото дня. Так на чем же основана ваша уверенность, позвольте спросить?

Кертиса задело подобное отношение. Он не сдержался и резко возразил:

– Мой внутренний голос говорил со мной на иностранном языке! Мне кажется, это был хозяин бакалейной лавки – тот едальянец, мистер Данелли.

– Не «едальянец», а «итальянец». Учитесь говорить правильно, а то над вами будут смеяться.

– Да, мэм. В общем, я так и не понял ни одного слова, – ответил Кертис и пожал плечами. – Я потом еще захаживал в эту лавку, однако голоса итальянца уже не слыхал.

– Но ведь были и другие?

– Конечно. Однажды я слышал, как где-то очень-очень далеко какой-то мужчина кричал и ругался, как черт.

– Мистер Кертис, а откуда вам знать, что кричал именно мужчина?

Мальчик снова пожал плечами и промолчал, но госпожа Мун смотрела на него так повелительно, что пришлось ответить:

– Он кричал: «Укуси меня за член!»

– О! – воскликнула она.

Кертису показалось, будто губы собеседницы тронула улыбка, но сказать наверняка было нельзя: лицо ее затеняли поля шляпы.

– Даже если говорят на иностранном языке и совсем тихо, я все равно могу понять, мужчина это или женщина. Не знаю как, но могу.

– А как далеко находится говорящий, вы способны определить?

– Некоторых я слышу отчетливее, чем других. Я не каждый день слышу мысли людей: это происходит лишь время от времени. Одни уходят, другие приходят. – Тут Кертис расправил плечи, уверенно посмотрел на госпожу Мун и заявил: – И началось это вовсе не из-за папы. Впервые я услышал чужие мысли, когда мне исполнилось девять лет.

– А отвечать на них вы пробовали?

– Нет. Я никогда не пытался, мэм.

– Скажите что-нибудь, а я попробую услышать вас.

– Да, мэм, – кивнул Кертис и закрыл глаза.

:Здравствуйте, – мысленно произнес он и увидел, как тускло мерцавшее золотистое пятнышко набрало скорость и выпорхнуло из его сознания, точно птичка.

– Ничего не слышу, – отозвалась госпожа Мун, – попробуйте еще. Сосредоточьтесь, мистер Кертис.

Он зажмурил глаза, сжал зубы и, обратившись всеми мыслями к собеседнице, выкрикнул:

:Здравствуйте!: – И снова золотистое пятнышко покинуло сознание Кертиса, только на этот раз оно светилось гораздо ярче.

– Ничего, – сказала женщина.

– Это все, на что я способен, – признался Кертис.

Госпожа Мун замолчала, прислушиваясь к шелесту дубов и гудению насекомых, будто те могли, подобно ее ручной гадюке, подсказать, что делать дальше. Наконец она поинтересовалась:

– А вы знаете, почему вашего отца прозвали Железноголовый Джо?

– Нет, мэм, не знаю.

– На вашего папу, мистер Кертис, упала бочка со смолой. Прямо ему на голову. Но похоже, что голова вашего отца оказалась крепче, потому что на ней не осталось ни царапины. А вот плечи и ребра ему переломало. Вот так голова! Нечасто встретишь подобное!

– Да уж, – отозвался мальчик.

– Подойдите-ка ближе, мистер Кертис, – велела колдунья.

«Куда уж ближе?» – подумал он и нерешительно шагнул вперед.

Госпожа Мун сняла перчатки и принялась ощупывать его голову.

– Боли мучают?

– Нет, мэм.

– Можете ли вы предсказать, мистер Кертис, что случится завтра или послезавтра?

– Нет, мэм. – Кертис едва сдержал улыбку: если бы он знал, что ему придется идти сюда, то обязательно притворился бы больным и провалялся весь день в кровати.

А госпожа Мун, держа его голову, как в тисках, медленно ощупывала ее пальцами.

– Сейчас я произнесу имя женщины, которая меня ненавидит. Попробуйте поймать мою мысль, мистер Кертис. Прямо сейчас!

Мальчик сосредоточился, но не услышал ничего, кроме шелеста листьев в кронах деревьев.

– Не слышу, мэм.

– Так. Ладно. Я подумываю уехать из Нового Орлеана. У меня есть на примете три прекрасных местечка, где тишь да гладь. Сейчас я назову их, а вы попробуйте услышать. Ну, давайте!

– Нет, мэм, – отозвался Кертис, – у меня не получается.

Госпожа Мун разочарованно хмыкнула, еще раз пробежалась пальцами по лбу мальчика, легонько на него нажимая, а затем отпустила голову Кертиса и спросила:

– У вас двоится в глазах?

– Нет, мэм, никогда.

– И все-таки мне кажется, что вы особенный, мистер Кертис. Ступайте к миссис Дэлеон и приведите маму обратно. И будьте так любезны, принесите мне гамбо.

Кертис выполнил ее просьбу. Через несколько минут рядом с госпожой Мун стояли Орхидея и женщина в красном платке, а господин Мун, прислонив трость к ноге, устраивался на стуле.

– Мэм? – обеспокоенно спросила Орхидея. – Что с моим сыном?

Госпожа Мун съела несколько ложек гамбо и ответила:

– Хочу рассказать вам одну историю. Маленькой девочкой я дружила с дочкой повара. Савина – насколько я помню, ей было тогда лет тринадцать или четырнадцать – поделилась со мной секретом. Она рассказала, будто частенько разговаривает с одним плотником из Бускароля. А плантация, где мы жили, находилась аж в двенадцати километрах от Бускароля! Они вели беседы прямо у нее в голове. Вы не поверите, но Савина знала об этом человеке все, хотя ни разу не встречала его. Более того, она знала то, что старый плотник выучил за свою долгую жизнь: сорта древесины, как ее правильно распиливать, как делать мебель – в общем, такие вещи, которые узнать самостоятельно ну никак не могла. В этом округе и впрямь жил белый плотник с семьей, так что Савина не лгала. Но однажды ее собеседник не вышел на связь и замолчал навсегда: может, переехал, а может, и умер. И на моей памяти это не единственный подобный случай, хотя было их не так уж и много. С вашим мальчиком все в порядке, миссис Мэйхью. Смышленый малый, поумнее других будет. Думается мне, из него выйдет толк. Клянусь вам, для беспокойства нет никаких причин. Просто ваш Кертис обладает особым даром, хотя талант его пока еще очень слаб. Таких людей, умеющих слушать мысли других на расстоянии, называют слышащими.

– Вот, значит, как?

– Ну да, ваш мальчик – слышащий. Как Савина Маккейб и Ронсон Ньюберри. Я слышала много историй и про других слышащих, но лично знала всего двух. Одним словом, не каждый день встретишь таких, как Кертис.

– Слышащий, – уставившись в никуда, повторила ошеломленная Орхидея. – Господи помилуй! Этого еще не хватало! Все-таки парень не в себе!

– Ваш сын абсолютно нормальный, – заверила ее госпожа Мун. – Если вам все еще непонятно, представьте радиоприемник, который при помощи антенны ловит сигналы радиостанций. Чем сильнее сигнал, тем лучше прием. Как это устроено, я вам в подробностях не расскажу. Но суть в том, что ваш мальчик – все равно что такой приемник. Кертис ловит мысли других слышащих. Многие из них, бьюсь об заклад, даже и не подозревают о том, что их кто-то слышит. Хотя сами – точно так же, как Кертис, – ловят чужие сигналы. Кстати, сплошь и рядом эти люди думают, будто они тронулись умом и по ним плачет психушка, – скорее всего, эту мысль внушили им недалекие мамочки и папочки. Пока что ваш сын не может посылать другим слышащим сообщения: для этого его дар еще слишком слаб. Но вот ловить чужие мысли у Кертиса, судя по его рассказам, получается уже неплохо. Эти мысли витают в воздухе, однако без приемника их не услышать. Ясно?

– Но у нас нет дома радио, – озадаченно отозвалась Орхидея.

Госпожа Мун вздохнула, съела еще несколько ложек гамбо, вытерла салфеткой рот и произнесла:

– Миссис Мэйхью, я выразилась образно. Я не знаю, как именно слышащие читают мысли. И никто не знает. Даже сам Кертис не в состоянии нам это объяснить. Как далеко находится слышащий, он определить тоже не может. Но вот что интересно: Кертис безошибочно угадывает пол человека и его возраст. Он четко знает, чьи мысли слышит: мужчины, женщины или ребенка. Для этого ему даже не нужно понимать смысл сказанного. Сейчас трудно сказать, разовьет он в себе этот редкий дар или же тот со временем исчезнет. Да и можно ли развить такую способность и управлять ею? Это большой вопрос. Если подобное все-таки возможно, то как это сделать? – рассуждала вслух госпожа Мун. – Мне нечего добавить, – произнесла она через несколько секунд и выдохнула. – А что касается радио, лучше бы его вообще не изобретали. Вон Чарльз днями и ночами сидит в наушниках и слушает свои радиопередачи. Он меня скоро с ума сведет! Ну, что у тебя новенького? Какая песня полюбилась нашему Чарльзу на этой неделе? – с издевкой спросила она мужа.

– Сейчас крутят запись симфонического оркестра – «Ночь на Лысой горе» Мусоргского, аж мурашки по коже! – ответил господин Мун своим замогильным голосом и улыбнулся так широко, что Кертис даже испугался: «Как бы у него лицо пополам не треснуло!»

– Да неужели? Очень интересно! Мне не терпится узнать, что же будет на следующей неделе, – ехидно заметила госпожа Мун и повернулась к Орхидее. – Уверяю вас, поводов для беспокойства нет: мистер Кертис совершенно здоров. Более того, мальчик обладает редкой способностью, какой можно только позавидовать. Так что забудьте о своих страхах.

– Прошу прощения, мэм, но я не могу с вами согласиться! – воскликнула Орхидея, чуть не плача. – Как же мне не беспокоиться о сыне, когда на нем лежит такое проклятие? Какой же безумец будет ему завидовать? Подумать только – слышать мысли других! Это плохо, это ненормально – в общем, хуже не придумаешь! Господи боже, ну за что мне все это? Нет, мэм, взять и забыть о болезни сына, словно о новости, прочитанной во вчерашней газете, – для меня подобное просто невозможно!

Госпожа Мун посмотрела на Кертиса долгим взглядом и тихо сказала напоследок:

– Ступайте домой, миссис Мэйхью, и благодарите Бога за то, что Он отметил вашего сына. И хорошенько кормите мальчика! Мясо на костях ему точно не помешает! Пусть вырастет здоровяком, как отец.

Услышав эти слова, Орхидея выпрямилась и даже стала чуточку выше. Лицо ее в красноватом свете ламп посуровело, и она с негодованием сказала:

– Ну уж нет, этому не бывать. Не будет он как отец.

Позже, той же ночью, лежа в постели и вслушиваясь в шум дождя, внутренний голос Кертиса вдруг прошептал:

:Ну здравствуй, коли не шутишь.:



Поглощенный давними воспоминаниями, Кертис пересек площадь Конго и оказался на Сент-Энн-стрит. Юноша оставил велосипед и тележку на лужайке возле маленького, но аккуратного белого домика, поднялся на крыльцо, состоявшее всего из двух бетонных ступенек, и постучал в дверь.

Ему никто не открыл.

Кертис постучал еще раз и позвал:

– Мистер Крэйбл?

В ответ тишина.

– Мистер Крэйбл, это я, Кертис! У вас все в порядке? – крикнул он.

Кертису почудился шорох за дверью, но наверняка сказать было нельзя: за спиной проехал автомобиль.

Вдруг из-за двери раздался жалкий и дрожащий голос мистера Крэйбла. «И куда подевался тот властный тон, от которого, казалось, замирали стрелки часов?» – недоумевал молодой человек.

– Уходи. Пожалуйста, уходи.

– Что с вами, сэр? – совершенно забыв про мягкое «сэй», воскликнул Кертис. – Вы заболели?

– Уходи.

– Не могу, сэр. Меня послали разузнать, что с вами, и я не уйду, пока не увижу вас, – ответил Кертис, подождал немного и добавил: – Откройте, сэр. Вы же сами знаете, что так будет лучше.

Кертис подождал еще, но дверь не открылась. Он сжал было кулак, чтобы стучать до тех пор, пока мистер Крэйбл не сдастся, как вдруг замок щелкнул и дверь распахнулась. На пороге стояла жалкая серая тень мистера Крэйбла. На гостя Старый Крэб даже не взглянул. Щурясь от солнца, он посмотрел ввалившимися болезненными глазами куда-то вдаль, а затем отступил в сумрак комнаты.

– Что ж, заходи, – пригласил он, – только велосипед сперва пристегни: охотников до чужого добра у нас тут хватает.

Кертис пристегнул цепью велосипед к водосточной трубе и зашел в дом. В нос ударили запахи подгоревшей еды и табачного дыма. Все окна были зашторены. Старый Крэб опустился на коричневый стул перед столиком с наполовину выпитой бутылкой виски «Четыре розы», почти пустым стаканом и зеленой керамической пепельницей, доверху наполненной окурками. На краю пепельницы тлела еще недокуренная самокрутка.

Кертис прикрыл дверь, и гостиная погрузилась в темноту. Во мраке белели лишь рубашка Старого Крэба да торчавшие из-под нее панталоны. Когда глаза немного попривыкли, Кертис разглядел, как хозяин дома откинулся на спинку стула, вытянул ноги в поношенных кожаных тапочках, закинул голову назад и зажмурился.

– Кажется, у вас что-то пригорело, – произнес юноша, потрясенный до глубины души картиной, мало-помалу проступавшей из темноты. Кертис не знал, что и думать: он никак не ожидал обнаружить всегда педантичного мистера Крэйбла в таком виде.

А тот открыл глаза, взял самокрутку, затянулся и сказал:

– Это я делал гренки из кукурузного хлеба. Не очень вышло.

– Мистер Крэйбл… У вас что-то случилось?

– Случилось, – задумчиво протянул старик. – Ох, Кертис, ну до чего жизнь несправедлива и жестока. Когда все идет своим чередом и кажется, что так будет всегда, судьба вдруг наносит удар, и весь твой мир рушится в одночасье. – Он посмотрел на посетителя усталым взглядом, и на его изможденном лице промелькнуло жалкое подобие улыбки. – Вчера вечером, в семнадцать минут девятого, я получил телеграмму. Сроду не получал телеграмм. Но все когда-то бывает впервые, – надтреснутым голосом произнес Старый Крэб и выпустил дым в потолок. – Все-таки получил одну телеграмму за всю жизнь. Зато какую… – добавил он тихим голосом, и по щекам покатились слезы.

Кертис пододвинул стул и сел рядом. «Помолчу, пожалуй, – решил он, – пускай выговорится».

– Да, мне пришла телеграмма! – воскликнул мистер Крэйбл, очнувшись от короткого полузабытья. – Господи Иисусе… телеграмма с чикагским номером телефона и просьбой перезвонить. – Он отхлебнул из стакана виски. На столике Кертис заметил фотографию улыбающейся маленькой девочки, наряженной для воскресной службы.

– Бомба – так мне сказали по телефону, – продолжал Старый Крэб, разглядывая кончик тлеющей самокрутки. – Бомба с часовым механизмом в автомобиле, припаркованном у прачечной. Моя девочка всегда следила за собой и говорила: «Что толку от красотки, если на ней грязные колготки?» Мы с матерью даже не сомневались, что Дейзи выбьется в люди и посмотрит мир. Наша дочка работала учительницей в Чикаго. А вчера ее не стало. Только вышла из прачечной, и тут прогремел взрыв. Вот что случилось, понимаешь?

– Понимаю, сэр, – кивнул Кертис и подумал, что теперь Старый Крэб остался на свете один-одинешенек. Поговаривали, что его жена умерла от рака шесть лет назад: сам мистер Крэйбл рассказывать о своей жизни не любил.

– Моя дочь и еще четверо других погибли, а восемь человек было ранено – так сообщили по телефону, – сказал Старый Крэб. – Вот только зачем мне знать про остальных погибших? Можно подумать, мне от этого полегчает! Предполагается, что это дело рук гангстеров или коммунистов, а может, и фашистов – кто их разберет? Как, по-твоему, Кертис, есть ли мне дело до тех, кто подложил бомбу?

– Не думаю, сэр.

– Вот и я о том же, черт побери! Никогда не получал гребаных телеграмм, и вдруг такое!

Кертис склонил голову. Старый Крэб глотнул еще виски. Чуть не подпалив мозолистые пальцы, он затянулся и докурил самокрутку. Кертис не раз наблюдал, как мистер Крэйбл, сжимая этими пальцами карандаш, расчерчивал таблицы с расписанием поездов и графики смен для носильщиков.

Закрыв лицо руками, Старый Крэб застонал, затрясся и горько разрыдался, совершенно сломленный тяжкой утратой. Он выглядел точно ребенок, вдруг осознавший, насколько несправедливой может быть жизнь. Кертис поднял упавший на ковер окурок, раздавил его в пепельнице и, мгновение поколебавшись, обнял Старого Крэба, желая хоть как-то его утешить. Отняв руки от лица, старик, обливаясь слезами, крепко обнял Кертиса в ответ. Сердце юноши сжалось. Он мог бы сказать мистеру Крэйблу, что Дейзи попала в рай и ждет его там, потому что рано или поздно все, кто любил друг друга на земле, воссоединяются на небесах, но промолчал. Несмотря на то что Старый Крэб был человеком истово верующим, жестокость Создателя его возмущала. Почему Господь так несправедлив к людям? Почему тем августовским утром Он отнял жизнь у молодой женщины, посвятившей себя воспитанию и обучению детей?

«Если рай все-таки есть, то Старый Крэб вскоре встретится с дочерью. Но сейчас его этим не успокоишь, – рассудил Кертис, – горечь утраты будет преследовать беднягу до самого последнего дня».

В общем, юноша обнимал мистера Крэйбла и молча слушал безутешные рыдания старика, когда на другом конце комнаты зазвонил телефон.

– Не надо, – прохрипел Старый Крэб, цепляясь за плечо Кертиса, – не снимай трубку!

– А вдруг звонят из Чикаго?

– Нет. Они сказали, что перезвонят через неделю, когда сделают все необходимые приготовления. Они занимаются приготовлениями к похоронам моей дочери! Подумать только! Собираются хоронить мою Дейзи!

Телефон разрывался: догадаться, кто звонил, было совсем не сложно.

– Сэр, надо ответить, – сказал Кертис, и Старый Крэб сопротивляться больше не стал.

Юноша мягко высвободился из его объятий, подошел к аппарату и поднял трубку:

– Дом мистера Крэйбла.

Его догадка подтвердилась.

– Мэйхью? Ну что там стряслось?

– Сэй… мистеру Крэйблу нездоровится.

– Что с ним?

– Сэй, прошу прощения, но лучше я вам все расскажу, когда вернусь. Можно попросить для мистера Крэйбла пару выходных?

– Пару выходных?

– Да, сэй. Мне кажется, ему это просто необходимо. И еще… Я думаю, что это должна быть пара оплачиваемых выходных. Мистеру Крэйблу не помешает отдохнуть.

– А, значит, ты так думаешь? – саркастически усмехнулся невидимый собеседник.

– Да, – твердо ответил Кертис с той особой интонацией, которая не раз помогала ему успокаивать и примирять людей.

На том конце провода повисла тишина.

– Хорошо. Два оплачиваемых выходных. Передай ему, что больше никак нельзя: без него мы как без рук.

– Спасибо, сэй, обязательно передам, – произнес юноша и повесил трубку.

Он подсел к Старому Крэбу, взял его за руку, заглянул в глаза и сказал:

– Вам надо поесть. Я приготовлю. Чего бы вам хотелось?

Мистер Крэйбл долго собирался с мыслями и наконец ответил:

– Будь любезен, подогрей вчерашний суп из черной фасоли. А еще на кухне были сельдерей и огромная луковица. Тебя ведь не затруднит остаться и поесть вместе со мной?

– С радостью составлю вам компанию, – заверил Кертис.

«На обратном пути, – решил он, – заеду в церковь и попрошу кого-нибудь из прихода присмотреть за мистером Крэйблом».

Жаркое утро сменил знойный день. Поезда прибывали и отбывали. Жизнь в Новом Орлеане, несмотря на горе, обрушившееся на хозяина домика на Сент-Энн-стрит, кипела и бурлила, точно фасолевый суп на плите.

Глава 12

«Двести тысяч баксов – это несерьезно», – думал Пэрли, направляясь на ужин к Люденмерам и разглядывая роскошные особняки вдоль Первой улицы. Стрелки часов показывали половину седьмого. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Пэрли по-прежнему был в образе полицейского в штатском: тот же темно-синий костюм, белая сорочка – сменил на свежую, – черный галстук и федора. Кобуру пришлось снять, а револьвер припрятать в бардачке.

«Будь я проклят, если деньги здесь не гребут лопатой! Да честным трудом, хоть в лепешку расшибись, на такие дворцы в жизни не заработаешь! А уж в наше времечко и подавно! Ох, нечисто дело с этим контрактом, – думал Пэрли, поглядывая по сторонам. – Бьюсь об заклад: Люденмер либо дал кому-то на лапу, либо нанял детектива, нарыл компромат и шантажировал какого-нибудь чинушу. Ну нельзя, просто невозможно так разбогатеть и при этом не замараться!»

Мимо Пэрли проплывали миниатюрные замки с башенками и особняки, чьи колонны по ширине не уступали его «форду». Лучи заходящего солнца отражались в окнах верхних этажей роскошных домов и слепили глаза. Увитые плющом высокие стены из красного кирпича, белого и желтого камня прятали от посторонних глаз тайную жизнь богачей. Пальмы, ивы и дубы укрывали в своей прохладной тени мелькавшие за коваными воротами аккуратно подстриженные лужайки и роскошные подъездные дорожки, змейкой убегавшие к особнякам. Тут и там на воротах попадались таблички «Осторожно: злые собаки!».

«Да лишь на этот камень, на замысловато выложенную плитку и вычурную роспись стен потрачено денег столько, сколько мне и не снилось! Ясное дело, они тут зажрались! Нет, требовать с Люденмера жалких двести тысяч – это ударить в грязь лицом на глазах у всех мошенников мира!»

Наконец Пэрли подъехал к особняку Люденмеров. Блестевшие на одной из створок ворот латунные цифры 1419 – какие можно было купить в простой скобяной лавке – резко выделялись на фоне всеобщей кричащей безвкусицы Первой улицы.

Осознав, что настал решающий момент, Пэрли внутренне содрогнулся. На шее проступили капельки пота: если он сейчас облажается, то сбежать из этой белой махины, похожей на груду костей динозавра, будет ой как непросто!

Он оценивающим взглядом окинул двухэтажный дом в колониальном стиле, видневшийся в конце дубовой аллеи: широкая лестница вела к громадной, размером с актовый зал, площадке.

«Как там называется у толстосумов огромное парадное крыльцо? А, точно! Веранда!»

Пэрли был настроен сделать все возможное и невозможное. «Надо лишь полагаться на чутье, верить в талант и быть предельно осторожным в словах и поступках. Держать ухо востро с этим шофером. – Чем больше Пэрли думал о Хартли, тем сильнее он нервничал. – А вдруг бывший коп раскусит меня? Может, ему всего одного взгляда хватит, чтобы понять, что перед ним жалкий мошенник, у которого от собственной дерзости аж поджилки трясутся?»

Рассудив, что совсем скоро он сможет получить ответы на этот и все другие вопросы, Пэрли притормозил у ворот и вылез из «форда». Тут же навстречу ему из-за белой каменной стены, окружавшей особняк Люденмеров, вышел мужчина в шоферской фуражке, черной тужурке и серо-голубой рубашке.

– Добрый вечер, детектив Парр, – произнес он низким голосом с сильным техасским акцентом. – Я Клэй Хартли. Спустился встретить вас, чтобы не тратить ваше драгоценное время на это, – пояснил отставной полицейский и кивнул в сторону переговорного устройства на стене: панель с кнопками, решетка микрофона и конусообразная трубка вроде телефонной.

Ничего подобного Пэрли в жизни не видел. «Такая штуковина стоит, наверное, целое состояние!» – подумал мошенник, и по спине его струйкой побежал пот, все это время по капельке собиравшийся на шее.

Хартли толкнул ворота, и те бесшумно открылись: ни одна из петель даже не скрипнула.

– Заезжайте внутрь и ждите меня, – скомандовал бывший коп. – До дома поедем вместе.

– Конечно, – ответил Пэрли. И, вдруг испугавшись, что голос прозвучал не слишком уверенно, повторил: – Конечно, я подожду вас.

«Черт! Ну зачем я переигрываю?! Так недолго и погореть! – Забравшись за руль, Пэрли чуть не поддался соблазну сдать назад и укатить в Мексику. – Найду там работу и заживу спокойно… – Однако тут же осадил себя: – Нет, нельзя упускать такой шанс. Дерьма я в жизни хлебнул уже немало. Не может же так продолжаться вечно! Когда-то и мне должно повезти, так почему бы не на этот раз? Ублюдки этого богатенького сукина сына – мой выигрышный лотерейный билет!»

Пэрли сжал зубы, включил первую передачу и проехал во владения Люденмера. А Хартли, затворив ворота, открыл дверцу «форда» и скользнул на пассажирское сиденье.

Пэрли глянул на сопровождающего и едва не отшатнулся: через все лицо – от угла левого глаза до челюсти – тянулся уродливый шрам. Левый глаз Хартли не двигался и смотрел куда-то вдаль. А правый тем временем внимательно изучал гостя.

«Что это, никак глаз стеклянный? Господи Иисусе… Ну, хорошо хоть в пару к настоящему подобрали, – подумал Пэрли. – Бр-р! Представляю, какие кошмары снятся соплякам Люденмера!»

– Какие-то проблемы? – спросил Хартли.

– Нет, – стряхнув оцепенение, отозвался Пэрли и газанул.

– Мистер Люденмер ввел меня в курс дела, – начал его спутник, на южный манер растягивая слова.

«Ввел в курс дела? Ох, не нравится мне это», – подумал мошенник и пошел напролом:

– Да? И что вы думаете?

Ответа не последовало. Всего за два гулких удара сердца Пэрли успел обдумать услышанное и увиденное: «Коп-ковбой, ставший шофером и телохранителем у большой шишки, – это интересно! А как вообще можно управлять машиной с одним глазом? Люденмер, видимо, высоко ценит этого кривого, раз доверил ему жизни детей и жены. Боже, только посмотрите на него! Забавно, я раньше считал, что „худой как скелет“ – явное преувеличение. Однако похоже, что человек, который придумал это выражение, имел в виду Клэя Хартли. Этому скелету, обтянутому куском морщинистой, выдубленной на солнце кожи, наверное, уже лет пятьдесят, не меньше. Угловатый череп словно бы вытесан из камня. Глаза – искусственный и настоящий – утоплены в глазницах. Нос перебит. Подбородок массивный, точно наковальня. А этот шрам! Ему же тогда, наверное, полморды оторвало! Да уж, видать, работенка у копов в Хьюстоне не сахар!»

– Белло Вуд, – вдруг сказал Хартли.

– Что? – не понял Пэрли.

– Я про шрам говорю. А то, смотрю, он вам покоя не дает. Получил в битве при Белло Вуд шестого июня одна тысяча девятьсот восемнадцатого года.

– Ох, ничего себе! И чем же это вас так зацепило?

– Осколком артиллерийского снаряда. Лицо тогда мне разворотило будь здоров, а сам осколок был размером с десятицентовую монету.

– Ну а глаз? Беспокоит? – не удержавшись, спросил Пэрли.

– Нет. И детей тоже не беспокоит: в смысле, они не боятся, если вы это имели в виду. Похоже, вы один такой пугливый.

– Ну что вы, меня стеклянный глаз тоже не пугает.

Хартли не ответил. До дому они доехали в полном молчании. Когда Пэрли заглушил двигатель, отставной коп прочистил горло и произнес:

– А по поводу всей этой истории, что вы поведали мистеру Люденмеру, я думаю вот что…

Пэрли молча ждал, что же Хартли скажет дальше: в повисшей тишине раздавались только щелчки остывающего двигателя.

– Помощь полиции, – продолжал Хартли, – лишней не будет точно. Глупо было бы отказываться от круглосуточного наблюдения. Но ваша точка зрения тоже не лишена здравого смысла. Списывать со счетов бардак, который сейчас творится в стране, не стоит. Своими стараниями мы можем только усугубить ситуацию: от похитителей потом отбоя не будет. Поэтому лучше до поры до времени оставить все как есть, – заключил он и повернулся к Пэрли.

Тот всячески пытался не смотреть на искусственный глаз, но эта проклятая стекляшка притягивала взгляд как магнит.

– Если хоть волосок упадет с головы Ниллы или Маленького Джека – я любого голыми руками удавлю, без суда и следствия, – прибавил Хартли. – А если руками не дотянусь, то стрелять я тоже умею: как-никак служил в морской пехоте, имею три награды. И на случай, если вы вдруг засомневались: одноглазые стреляют точнее, это научно доказанный факт.

– Что ж, получается, детишки в надежных руках. Приятно иметь дело с профессионалом, – сказал Пэрли, а про себя подумал: «Если будешь выпендриваться, я тебе и второй глаз выколю!»

– Рад, что мы нашли общий язык, – отозвался Хартли, вылезая из машины. – Будет время, забегайте ко мне, поговорим о работе.

«Только этого еще не хватало!» – мысленно воскликнул Пэрли и спросил:

– Вы ведь, кажется, служили в полиции Хьюстона?

– Ага, оттрубил там десять лет. Славное было времечко, – ответил Хартли, глянул на парадный вход и сказал: – А вот и мистер Джек. Приятного аппетита! – И он козырнул спускавшемуся по лестнице Люденмеру.

Джек переоделся в бежевую рубашку с коротким рукавом и коричневые брюки и выглядел посвежевшим.

– Спасибо, Клэй, – поблагодарил он водителя и обратился к Пэрли: – Как добрались, Парр? Быстро нас нашли?

– Такую домину не пропустишь, – отвечал гость, выбираясь из машины с фальшивой улыбкой.

«Беспокоиться пока не о чем, – подумал Пэрли и покосился на удалявшегося Хартли. Он заглянул в салон и проверил, не оставил ли там чего подозрительного. – Вдруг этому одноглазому проныре взбредет в голову устроить обыск? Нет, вроде все тип-топ».

Люденмер пожал Пэрли руку:

– Рад нашей встрече: очень хорошо, что вы смогли приехать. – Тут он понизил голос и добавил: – Жене и юристу я вас представил как продавца новейших холодильных установок. Вряд ли Виктор купился на эту ложь, но лишних вопросов он задавать не будет, пока я сам того не пожелаю. Проходите, Джон. – Люденмер, поднимавшийся следом, не выдержал и уже на третьей ступеньке спросил: – Как вам нравится в отеле «Лафайет»?

– Вы меня приятно удивили. Не знал, что с моим начальством можно договориться.

– Нет ничего невозможного. Мне бы хотелось постоянно держать с вами связь, поэтому телефон в номере просто необходим, – произнес хозяин дома с самодовольной улыбкой.

«Самое время нанести этому сукину сыну еще один удар!» – рассудил Пэрли, остановился и сказал:

– Кстати, о телефонных звонках. Около четырех звонил капитан Арлен. У нас есть имя похитителя – Энрико Орси. Тип с богатым криминальным прошлым. Про Энрико мы наслышаны. На этот раз, мы полагаем, он решил выслужиться перед чикагской мафией. Мистер Люденмер, вы, случайно, не нанимали в последнее время итальяшек?

– Что? Итальянцы? – переспросил Люденмер и тоже остановился: самодовольная улыбка вмиг улетучилась. – Я… э-э-э… хм-м… Вроде бы нет… – замычал он в недоумении.

– А вот и наш гость! – Парадная дверь вдруг распахнулась, и навстречу им, широко улыбаясь, вышла привлекательная и ухоженная женщина в летнем желто-зеленом платье, развевавшемся вокруг стройных ножек. – Джек, впусти же мистера Парра поскорее в дом! Тут невыносимая жара, а вы еще и о делах, наверное, болтаете! Мистер Парр, в гостиной ждет чай со льдом и мятой, проходите скорее и освежитесь!

«А она ничего, – подумал Пэрли, поднимаясь по лестнице и разглядывая хозяйку дома. – Красивое овальное лицо, волнистые каштановые волосы, светло-карие глаза, в которых читается старое доброе гостеприимство южан, – так и трахнул бы прямо на этих ступеньках!»

Несмотря на то что в голове у Пэрли одна за другой возникали непристойные картинки: вот он срывает с жены Люденмера платьишко и трусики, а вот он раздвигает ее прелестные ножки, – поравнявшись с Джейн, он лишь сухо улыбнулся и сказал:

– Спасибо, миссис Люденмер. Непременно освежусь.

«Только, пожалуйста, будь бдительным, – наставляла его по телефону Джинджер. – И что бы ни случилось на ужине, не теряй присутствия духа».

«Милая, ты меня ни с кем не перепутала? Я же не какой-то там сопливый Донни Бэйнс», – отвечал уязвленный Пэрли.

«Ну сколько раз повторять: малыш Донни отлично справился со своей ролью! Он целых три минуты развлекал клиента по телефону и рассказывал, почему тот не может заплатить за номер в отеле. Кстати, не забудь поблагодарить Люденмера: ведь теперь ты живешь просто в шикарных условиях! И это не стоило нам ни цента!»

«Просто ошеломительный успех! Передавай пламенный привет рыжему ублюдку!» – ответил Пэрли и повесил трубку.

Окна первоклассного номера 424 в отеле «Лафайет», куда он перебрался, выходили на оживленную Сент-Чарльз-авеню, по которой непрестанно сновали автомобили. Номер благоухал свежевыглаженным бельем и лаймовым мылом. После встречи с Люденмером Пэрли вернулся в гостиницу «Король Людовик» и тут же позвонил Джинджер из автомата в коридоре. Она сказала, что ее опасения подтвердились: Люденмер все-таки воспользовался номером, указанным на визитке. К счастью, они с Донни подстраховались и задержались у телефона в коридоре отеля «Клементин» на лишние полчаса.

Люденмер хотел поговорить с Бэйзером, но «оператор Руф» сообщила, что шеф полиции сейчас на заседании городского совета, и предложила соединить его с капитаном Арленом. «Стало быть, Донни сделал все в лучшем виде, – подумал Пэрли. – Хотя Джинджер может просто набивать цену племянничку, учитывая, как я ненавижу этого неандертальца. Ей только повод дай вступиться за парня, а заодно и пнуть меня по яйцам!» С ее слов получалось, что Донни, исполняя роль капитана Арлена, настойчиво отговаривал Люденмера от затеи поселить их сотрудника в номере отеля с телефоном, но Джек был непреклонен. Сошлись на том, что капитан Донни-Арлен переговорит с шефом Бэйзером после обеда. Спустя некоторое время Пэрли получил от Джинджер телефонограмму «Позвони домой». Посовещавшись, они решили сказать бизнесмену, что шеф Бэйзер дал добро на смену гостиницы. Разумеется, «детектив Парр», сообщив Люденмеру эту новость, со своей стороны горячо поблагодарил его и на этом распрощался.

«Здорово, конечно, получилось, – думал Пэрли, – но эта визитка – бомба замедленного действия. Дельце нужно обстряпать как можно быстрее, пока этот сукин сын не вздумал позвонить шефу полиции еще раз. Если Люденмер все-таки попытается набрать Бэйзера, то объясняться ему придется с кем-нибудь из постояльцев отеля „Клементин“, и отвечать они будут в духе „иди проспись“ или „лечиться надо“».

«Суть в том, – инструктировала Джинджер по телефону подельника, – что мы должны привязать Люденмера к себе, чтобы у него не возникло желания обратиться к другим копам. И я знаю, как это сделать. Мы назовем имя одного из участников заговора. Это будет итальянец: пускай думает, что им заинтересовались серьезные люди из коза ностра. Твоя задача – придумать этому типу богатое и красочное прошлое».

«Что еще за итальянец?» – спросил Пэрли.

«Какой-то художник, живший три века тому назад, – ответила Джинджер. – Я нашла упоминание о нем в одной библиотечной книге про изящные искусства. Ты уж там в грязь лицом не ударь и приукрась как следует биографию нашего именитого похитителя».

– Боже, это лето выдалось такое жаркое! – воскликнула Джейн Люденмер, сопровождая гостя в прихожую с невероятно высокими потолками. Куда ни глянь, все было отделано светлым деревом. Лестницу и пол укрывали синие восточные ковры, расшитые золотом. Вычурные старинные часы тихонько отсчитывали время. В воздухе пахло лавандой и мятным чаем. Пэрли был поражен до глубины души. Никогда еще он не посещал настолько шикарных домов.

«Люденмер определенно ведет грязную игру, – окончательно уверился Пэрли, – иначе ему никаких денег не хватило бы содержать такие хоромы».

– В Шривпорте, наверное, тоже вовсю печет? – обернувшись к нему, спросила Джейн, перед тем как открыть двойную дверь в следующий зал.

– Джон, я проговорился жене, что ты из Шривпорта, – слишком уж поспешно вмешался в беседу Люденмер. – Но подробностями я Джейн не утомлял.

– Мой муженек думает, что у меня извилин не хватит вникнуть в его дела! Посмотрела бы я, как бы он управился с домом и детьми! Мэйвис, возьми у гостя шляпу, – обратилась Джейн к чернокожей служанке, появившейся из коридора за лестницей. – Джон, а вы чувствуйте себя как дома: ослабьте галстук, снимите пиджак – мы лишних формальностей не любим.

Пэрли передал федору служанке.

«В костюме мне как-то спокойнее», – подумал он и ответил:

– Мне и так вполне комфортно, спасибо. Не то чтобы я совсем уж консерватор: просто так привычнее.

– Как вам удобнее, Джон. Пойдемте в гостиную, там посвежее.

Несмотря на то что огромные деревянные лопасти вентилятора под светло-голубым потолком гостиной вращались медленно, там действительно оказалось прохладно и вообще очень уютно. Вдоль белых стен на полках плотными рядами стояло множество книг. Над камином висело огромное зеркало в золотой раме, создававшее у смотрящихся в него приятную иллюзию: в нем они выглядели моложе и красивее, чем были на самом деле. Пэрли, к примеру, смахивал в отражении на аристократа, чьи родовые корни были настолько древними, что их давно уже изгрызли термиты. Такую мебель, как у Люденмеров, он видел только в голливудских фильмах. Да и сюжет происходящего напоминал кинокартину: богач приглашает простолюдина в роскошный особняк. Пэрли внимательно изучил ковер песочного цвета на полу, стеклянный кофейный столик, два кожаных светло-коричневых кресла и белую софу на изогнутых ножках. Пэрли не терпелось опуститься в одно из этих кожаных кресел, что он, собственно, в следующее мгновение и сделал.

«Вот перееду в Мексику и первым делом куплю себе такие же, – решил он. – Буду сидеть и любоваться, как плещутся в бухте волны голубого океана. И никаких больше мыслей о том, как свести концы с концами…»

– Чаю? – перепорхнув к серванту, спросила Джейн.

Не дожидаясь ответа, она взяла серебряный кувшин, наполнила высокий стакан, подхватила щипцами из серебряного ведерка два кубика льда и опустила их в чай.

– Желаете сахарного сиропа?

– С удовольствием, но только самую малость, – отозвался он.

Когда Джейн поднесла гостю стакан, Пэрли расплылся в улыбке и проворковал:

– У вас очень красивый дом.

– Спасибо за комплимент. Мы очень любим его, – ответила хозяйка и вернулась к серванту, чтобы налить чаю себе и мужу.

С кресла, где сидел Пэрли, вид открывался, конечно же, не на море, но зеленая лужайка, скрытая от посторонних глаз высокими каменными стенами и исполинскими дубами, выглядела потрясающе.

«Да это же гребаная крепость, – размышлял Пэрли, – по-другому и не назовешь! Сегодня вечером надо выяснить как можно больше. Присмотреться, найти в доме слабые места. Это вам не младенцев у Линдбергов красть: приставил лестницу к окну, протянул руку к кроватке – и готово. Нет, с Люденмерами такой номер не прокатит. У них тут только рва под стенами не хватает! Да вдобавок еще непонятно, что делать с этим стреляющим без промаха одноглазым морпехом. А как заткнуть рты деткам-горлопанам, которых наверняка только пальцем тронь – сразу всех на уши поднимут! Джинджер явно погорячилась, уверяя, что подобная авантюра нам по плечу».