— Мы к вашим услугам, — ответил Свечин. — Только впредь то, что неминуемо должно произойти, следует называть не дуэлью, а расстрелом Милюкова, ибо он не умеет ни фехтовать, ни стрелять.

Сидя возле кровати, я начал думать о том, что бы произошло, если бы тогда я не лег в психбольницу, а продолжал ходить в школу. Ведь меня ждали там уже следующим утром. Что бы тогда было? Даже если бы я хотел ходить в школу, все равно в моем мире для нее не нашлось бы места. Я старался представить, что сказала бы на моем месте эта сучка Косби — если бы сейчас здесь в мохнатом свитере лежал ее отец. «Нет, папочка, Толстый Альберт вовсе не прячется в углу с топором в руках. Ты сам и есть Толстый Альберт, как ты не поймешь?»



Родзянко пророкотал:

Я пробовал позвонить отцу (разумеется, с оплатой получателем), чтобы сказать ему, что случилось с мамой. Вдруг он пожалеет меня и куда-нибудь заберет, увезет. Как обычно, он отказался оплачивать разговор. Я решил, когда мы все вернемся, первым делом послать ему наложенным платежом фаллос. «Что это?» — удивится он прямо перед почтальоном. А потом откроет коробку и увидит фаллос длиной девять дюймов.

— Так поэтому я и предлагаю Павлу Николаевичу отказаться от поединка!

Я сидел на жестком виниловом стуле, Букмен сидел рядом, на другом таком же стуле, и я спрашивал себя, вернется ли когда-нибудь жизнь в нормальное русло. Что, если мать больше не поправится? Если не удастся вернуть ее оттуда, где она сейчас? А самое главное, во что превратит мои волосы дешевое мотельное мыло?

Когда мы приехали, Эдгар вышел и помог шоферу отнести мои вещи ко мне в комнату. Он сообщил, что Дафны нет.

Колюбакин нервно засмеялся:

Когда мать впервые попала в больницу, мне было всего восемь лет. Она не возвращалась так долго, что я даже забыл ее лицо. Я начал бояться, что она уже никогда не вернется домой. А когда это все-таки произошло, показалось, что вернулась не вся она, а лишь ее часть. Какая-то скучная, печальная. Словно ей хирургическим путем удалили кусок души.

— И назавтра лидер нашей партии будет ошельмован послушной вам прессой как трус?! Павел Николаевич совершенно определенно заявил, что он на дуэль согласен. Вся ответственность за последствия падет на господина Гучкова и на партию, которую он имеет честь возглавлять!

С началом лечения у доктора Финча она уже сходила с ума каждую осень. Как будто ум ее регулярно отправлялся на зимнюю распродажу. Иногда доктор увозил ее в какой-нибудь мотель, и они оставались там в течение четырех-пяти дней, вместе проходили через случившееся обострение. В других случаях ее отправляли в больницу — обычно недели на две. Навещать ее в больнице было очень тяжело. Не потому, что мать не вписывалась в компанию других психов, а как раз потому, что она слишком хорошо в нее вписывалась.

— А при чем здесь партия? — резко подался вперед нервный, худой Звягинцев, похожий чем-то на Дон Кихота. — Речь идет о поединке между мужчинами, а не политиками…

– Но мадам приказала, чтобы вы оставались дома и ни с кем не разговаривали до ее возвращения, – сказал дворецкий. Я размышляла, знает ли он, почему я вернулась домой. Эдгар знал, что произошло нечто ужасное, но ничем не обнаруживал, известны ли ему подробности. Вот Нина другое дело. Она лишь взглянула на меня, когда я вошла в кухню, чтобы поздороваться с ней, и проговорила:

Каждый раз, когда мать слетала с катушек, я надеялся, что это в последний раз. Она и сама потом говорила:

— Милостивый государь, — понимающе вздохнул второй милюковский секундант, Свечин, — мне кажется, что собеседование приобретает характер политической перебранки. Мы приехали к вам с единственной целью: выработать условия дуэли. Михаил Владимирович задал вопрос, не намерен ли Милюков отказаться. Вы понимаете, что это невозможно, положение, так сказать, обязывает. Перефразируя древних, к спасительной мудрости которых вчера припадал Пал Николаевич, мы уполномочены заявить: «Стрелять — обязательно, жить — не обязательно». Итак, какое оружие, калибр, расстояние?

— Думаю, что это был последний случай. По-моему, я наконец прорвалась к подсознанию.

— Ах, ну зачем же вы сразу сжигаете мосты? — Родзянко всплеснул руками. — В конце концов, Гучков не жаждет крови. Предложенная им формулировка об оскорблении, которое может быть смыто единственно кровью, носит формальный характер! Так принято при вызове на поединок, неужели не понятно?!

– Ты теперь с ребенком, дитя.

В течение нескольких месяцев я верил, что она вернулась, чтобы остаться здесь, со мной. Примерно как если бы моей матерью была рок-звезда, постоянно разъезжающая по свету. Интересно, есть ли дети у Бенатар? И если есть, то сидят ли они в надежде, что тур под названием «Ад создан для детей» окажется для их матери последним?

— Но ведь факт вызова Александром Ивановичем на дуэль Павла Николаевича сделался известным в думских кругах, — возразил Свечин, — значит, включится пресса. Лидер партии никогда не был трусом, он готов постоять за честь не столько свою, сколько нашей «Народной свободы»…

— Пусть себе стоит за честь, — рассердился Звягинцев, — но при этом выбирает должные выражения!

В конце концов я задремал. И, наверное, Букмен перенес меня, потому что проснулся я на кровати, под пледом. Я был в рубашке, хотя джинсы с меня сняли.

– Дафна тебе сказала.

— Этот совет оборотите к себе, — сказал Свечин. — Тон нашего собеседования обязан быть уважительным, милостивый государь!

— Тебе получше? — усаживаясь на другую кровать и закуривая, спросил он.

— Господа, — горестно вздохнул Родзянко, — в конце-то концов, не мы с вами стреляемся! Стоит ли попусту пикироваться?! Давайте-ка к столу, это не противоречит дуэльному кодексу, подали отварную осетринку под хреном и телячьи ножки, там и продолжим разговор, а?

– Она бушевать и кричать так громко, что ее наверняка слышать мертвые в своих могилах на кладбище святого Людовика. Потом она приходить сюда и говорить мне сама.

Колюбакин и Свечин переглянулись; Колюбакин как-то ужимисто поднял квадратное левое плечо к уху, что свидетельствовало о крайней растерянности:

Я ощущал такую тяжесть, словно проспал несколько месяцев.

— Я не убежден, что это допустимо, Михаил Владимирович. Именно с точки зрения дуэльного кодекса!

— Не знаю. Сколько я спал?

– Это моя вина, Нина.

— Ах, Александр Михайлыч, Александр Михайлыч, — рокочуще ответил Родзянко, — не мясники же здесь собрались, но люди, которые попали словно кур во щи! Надо искать компромисс, господа! Компромисс необходим!

— Около часа.

— Вы убеждены, что условия компромисса — если мы его достигнем — устроят господина Гучкова? — поинтересовался Свечин.

— А как мама?

— Это уже предоставьте мне, — облегченно вздохнув, ответил Родзянко.

– Чтобы появляться ребенок, надо двое, – заметила кухарка. – Это не только твоя ошибка.

— Все еще спит.

Звягинцев отрицательно покачал головою:

Мне хотелось снова заснуть, но в уме постоянно крутился наш с ней разговор, который произошел как раз перед тем, как она впала в забытье.

– Ах, Нина, что я буду делать? Я не только совершаю ошибки, разрушающие мою жизнь, но и поступаю так, что рушится жизнь других людей.

— У тебя все в порядке? — спросила она.

— Я бы так категорично не говорил, Михаил Владимирович. Вы прекрасно знаете нашего друга…

-Да.

— Ну, это уж мне предоставьте, — повторил Родзянко с некоторым раздражением. — Прошу к столу, господа. Не обессудьте, чем богаты, тем и рады.

— Ты уверен?

– Кто-то могущественный вредить тебе. Ни один из талисманов Нины не остановить его, – задумчиво произнесла женщина. – Тебе лучше идти в церковь и просить о помощи святого Михаила. Он тот, кто помогать тебе справиться с твоими врагами, – посоветовала она.

Он пропустил милюковских секундантов первыми; огромная зала была освещена тремя низкими хрустальными люстрами; хрусталь огромный, в куриное яйцо; высверк от лампочек синеватый, переливный, иногда мазанет кроваво-бордовым, феерия какая-то; на огромном краснодеревом столе, покрытом хрусткой скатертью, стояло серебряное блюдо, на котором лежал полметровый осетр; в двух серебряных вазах высились горки серой — такая свежая — икры; тарелки тоже серебряные, как и приборы; бутылок не было, только холодная вода, хотя и рюмочки под водку стояли возле каждого прибора, и тяжелые высокие бокалы под белое вино.

-Да.

Когда гости расселись, Родзянко попросил своего мажордома Васильевича, недвижно стоявшего возле двухстворчатой двери, что вела в таинственную тишину дома, поухаживать за гостями, споткнувшись на слове «дорогими», вовремя понял — неуместно, оборвал себя на первом же звуке; Свечин и Колюбакин сделали вид, что конфуза Михаила Владимировича не заметили.

— Откуда ты знаешь?

Мы услышали, как открылась и закрылась парадная дверь и каблуки Дафны громко зацокали по коридору. Тут же пришел Эдгар.

— Любопытно, а есть ли писаный кодекс дуэлянтов? — спросил Свечин, намазывая горячий калач желтым деревенским маслом, а поверху икрою. — Мне кажется, в России он не публиковался,

— Просто уверен.

Звягинцев с готовностью ответил:

— А мне кажется, у тебя что-то не так.

— Публиковался в Лондоне. Александр Иванович руководствуется именно английским кодексом, французский слишком уж кровожаден, никакого шанса на разумный компромисс.

– Мадам Дюма вернулась, мадемуазель. Она ждет вас в кабинете, – сообщил он.

Так продолжалось в течение двадцати минут. Если бы она спросила один раз, я чувствовал бы себя лучше — как будто она все еще моя мама и беспокоится за меня. Однако из-за того, что она спрашивала, словно заезженная пластинка, я очень ясно ощущал всю полноту ее безумия.

— Почитать нельзя ль? — поинтересовался Колюбакин, заговорщически улыбнувшись Родзянко. — Может, найдем путь к разумному примирению? Вообще-то, все это несколько странно… Сколько помню, Павел Николаевич — при всех расхождениях в оценке некоторых положений октябристов — об Александре Ивановиче отзывался с самым высоким уважением…

Финч сказал, что мама сошла с ума потому, что влюблена в него и боится это признать. Постоянно подавляемое чувство к нему и привело ее к болезни.

– Я бы лучше встретилась с дьяволом, – пробормотала я.

Свечин счел нужным несколько скорректировать фразу коллеги:

— Мне необходимо с тобой поговорить, — сказал Нейл.

— Действительно так. Наш друг и лидер Пал Николаевич всегда отдавал должное способностям господина Гучкова как трезвенно мыслящего политика, а следовательно, и человека…

Я понял, что тупо смотрю в пол, и поднял глаза.

Глаза Нины округлились от страха.

— О да! — Родзянко согласился с готовностью. — Готов прилюдно свидетельствовать! Не раз беседовал с Пал Николаевичем и всегда слышал из его уст весьма лестные отзывы о моем друге…

-Да?

Глянув на Свечина, Звягинцев внес свой корректив:

— Я сейчас переживаю свой собственный кризис, — начал он. — Относительно тебя.

– Чтобы ты этого больше не говорить, слышишь? У нечистого большие уши.

— Господин Милюков мог бы зафиксировать свое отношение к Александру Ивановичу в письменной форме… Словесное объяснение в создавшейся ситуации неприемлемо, слишком многие уже знают о предстоящей дуэли… Если господин Милюков пойдет на то, чтобы написать извинительное письмо…

Мне не хотелось слушать, что говорит Нейл. Лучше бы он ушел. Уехал. Уехал обратно в Род-Айленд и ждал там меня.

Колюбакин отрезал:

— О чем ты?

Я вошла в кабинет. Дафна сидела за столом и говорила по телефону. Она приподняла брови, когда я вошла, и кивком указала мне на кресло перед столом, а сама продолжала разговор.

— Это исключено. А вот свое отношение к политической платформе господина Гучкова, думаю, наш друг не откажется написать. Как вы считаете? — он обернулся к Свечину. — Может быть, позвоним? Свечин возразил:

— Мои чувства к тебе настолько велики, что я просто не могу их вместить. Иногда хочется обнять тебя так крепко, что я пугаюсь сам себя. Как будто хочу удержать тебя до самого конца жизни, чтобы ты никуда не делся.

— Ни в коем случае. Последует отказ. Если уж мы сели все вместе за один стол, то, полагаю, мы сами должны составить согласительную формулу, которая будет подписана Павлом Николаевичем, если нас заверят, что текст удовлетворит Алекс… господина Гучкова.

Его слова до ужаса напоминали то, что говорили в «Ангелах Чарли». В финальном эпизоде, когда ангелов заперли в складе и облили бензином, а в карманах у них были ракеты.

– Она уже дома, Джон. Я могу немедленно послать ее к вам. Я полагаюсь на вашу осторожность. Разумеется. Я очень ценю это. Спасибо.

— Да господи, конечно, удовлетворит! — облегченно вздохнул Родзянко. — Повторяю, это доверьте мне! Главное, чтобы существовал согласительный документ. А за это и рюмку не грех выпить!

— Ты ведь не сойдешь с ума тоже, правда? — спросил я. Неужели теперь все сходят с ума? Неужели это так же заразно, как грипп?

Милюков поначалу отказался подписать письмо, адресованное «милостивому государю Александру Ивановичу»; сидел за столом взъерошенный, нахохлившийся:

— Я очень даже могу сойти с ума, — ответил Букмен.

— Я не чувствую своей вины, господа! Я не намерен ставить себя в положение поверженного!

Мачеха медленно опустила трубку на рычаг и выпрямилась. К моему удивлению, она покачала головой и улыбнулась.

Он дрожал. Его зажженная сигарета описала в темном воздухе кривую линию.

Свечин — человек неторопливый, многоопытный, знающий Милюкова не первый год, — ответил на это именно так, как единственно и было возможно:

— Давай поговорим об этом позже. Я просто не смогу сейчас разобраться с чем-нибудь еще.

— Вы сейчас не об себе думайте, Павел Николаевич. Вы о партии подумайте. Не ставьте ее в положение поверженного. Вы не имеете права отказываться от компромисса… Хотите, чтобы «Народная свобода» осталась обезглавленной?

— Но я не в силах справиться со своими чувствами, с тем, что ты со мной сделал. Ты полностью мной завладел.

– Должна признаться, – начала Дафна, – я всегда ожидала, что передо мной в подобном положении окажется Жизель, а не ты. Несмотря на твое происхождение, у нас с твоим отцом сложилось впечатление, что ты разумнее, рассудительнее и определенно умнее. Но, – продолжала она, – как ты теперь знаешь, большая ученость не делает тебя лучше, верно?

— Текст обтекаем и достоин, — нажал Колюбакин. — Вы не терпите морального ущерба. Вы объясняете Гучкову истинный смысл сказанного вами, не просите прощения, упаси господь, но лишь даете оценку произошедшему и выражаете недоумение, что слово, пусть даже резкое, могло послужить поводом к таким серьезным последствиям…

Мне было неприятно слушать о том, какую власть я над ним имею. Он казался одним из тех людей, которые сидят в коридоре и непрестанно бьются головой о стену. Он просто не мог остановиться.

— Гучков пошел на политическую демонстрацию, — добавил Свечин. — Он хотел унизить партию. Он не думал, что вы примете его вызов…

Я попыталась сглотнуть слюну, но не смогла.

— Потом, — отрезал я.

Нейл лег на кровать и уставился прямо перед собой. Я обидел его. В раскаянии я подошел к нему и крепко обнял.

– Какая ирония. Я, у которой есть все права родить ребенка, дать ему или ей все самое лучшее, не смогла зачать, а ты, как кролик, просто пошла и сделала ребенка со своим приятелем так играючи, словно перекусила на ходу. Ты всегда говорила, как нечестно это, да как нечестно то. А как тебе нравится то, с чем мне пришлось столкнуться? Мне пришлось принять тебя в этом доме, ты стала членом семьи, а теперь ты еще и беременна, на что совершенно не имела права. И я должна тобой заниматься.

— Прости. Я чувствую себя так, словно сейчас взорвусь.

— Неужели ты не понимаешь, — сказал он, — что у меня точно такое же ощущение?

– Я не хотела, чтобы это случилось, – сказала я. Дафна откинула голову назад и засмеялась.

В течение двух дней мама казалась медведицей гризли. Словно она увеличилась в размерах и обросла мехом. От ее тела шел отталкивающий запах — одновременно и сладкий, и металлический. Сколько лекарств ни давал ей доктор, ничего не помогало. Я начал втайне мечтать, чтобы она выбросилась из окна. По крайней мере тогда жизнь вернулась бы в нормальное русло. Казалось, ничто уже не сможет ей помочь.

Так продолжалось до тех пор, пока на горизонте не появилась Винни Пай.

– Сколько раз, с тех пор как Ева зачала Каина и Авеля, женщины повторили эту глупую фразу? – Ее глаза превратились в темные щелки. – А что, по-твоему, должно было произойти? Ты думаешь, что можешь распалиться, как коза или обезьяна, и распалить так же своего дружка и даже не платить за последствия? Ты думала, что ты – это я?

Винни была развязной официанткой из соседнего кафетерия. Мама заявила, что хочет сандвич с жареным сыром и помидорами. Когда доктор сказал, что пошлет за ним Хоуп или меня, она закричала:

— Нет, я пойду сама и куплю себе этот чертов сандвич!

– Нет, но…

Финч ответил, что она не настолько хорошо себя чувствует, чтобы показываться на людях. Тогда она схватила его «Брил крим» и распылила прямо в лицо доктору.

— Если я в состоянии попасть вам в лицо, то в состоянии и купить себе сандвич!

Мир перестал быть реальным, но и на Серость он не был похож. Он стал чем-то вне времени и пространства.

– Никаких но, – отрезала Дафна. – Ущерб, как говорится, уже нанесен. И теперь, как всегда, мне приходится исправлять ошибки, все улаживать. Когда твой отец был жив, все происходило точно так же. Автомобиль у дверей, – продолжала она. – Шоферу даны инструкции. Тебе ничего не нужно. Просто выходи и садись в машину, – скомандовала мачеха.

Поэтому Финч отправился вместе с ней в кафетерий на углу улицы, а я, словно телохранитель, поплелся вслед за ними, отстав на несколько шагов.

Вайолет стояла всего в нескольких метрах от ратуши, но казалось, что прошла целая вечность, прежде чем они добежали до нее. Корни обвивали ее щиколотки; она крепко прижимала Орфея, а тот уткнулся головой в грудь хозяйки.

Обслуживала их Винни. Ее светлые волосы были взбиты в высокий начес, а сухая загорелая кожа слегка морщинилась вокруг рта. Ярко-розовая губная помада расплылась по углам. Веки были ярко-голубыми от толстого слоя теней, а в ушах болтались огромные золотые серьги в форме сердца.

– Что вы тут делаете? – ахнула Вайолет, завидев друзей.

– Куда я поеду?

Мать влюбилась в нее тут же, немедленно.

– Помогаем тебе сбежать.

— Меня держит заложницей вот этот сумасшедший, — заявила она, впившись в новую пассию диким взглядом и усаживаясь за стойку.

Руки Айзека замерцали. Он присел и начал уничтожать корни, сдерживающие Вайолет, пока Харпер рассекала мечом остатки дерева. Но они быстро отрастали – быстрее, чем раньше. Один корень скользнул под ботинок Айзека и толкнул его, другой обвился вокруг левой ноги Харпер и попытался повалить ее. Она пнула его.

Она с минуту смотрела на меня.

— Что ты говоришь, милочка? И вы, два голубка, балуетесь с детской присыпкой? — подмигнув, поддразнила официантка.

– Держи, – Вайолет всучила кота Айзеку. – Забери его.

— Ты просто не понимаешь. — Мать наклонилась к ней. — Это он сумасшедший, а вовсе не я.

Орфей начал было вырываться, но почти сразу успокоился. Вайолет повернулась со свирепым выражением лица и снова вытянула руки.

– Один из моих друзей – доктор в больнице за городом. Он тебя ждет. Джон сделает тебе аборт и, если не будет никаких непредвиденных осложнений, отправит обратно домой. Ты проведешь несколько дней наверху, пока придешь в себя, а потом вернешься в общественную школу здесь. Я уже начала составлять историю для прикрытия. Смерть твоего отца довела тебя до такой депрессии, что ты не можешь больше жить вдали от дома. Последнее время ты постоянно ходила здесь с вытянутой физиономией. Люди поверят.

— Эй, милая, лучше ни о ком не суди. Каждому свое. Так что же мы заказываем? — Винни лизнула кончик карандаша и открыла блокнот.

– Тебе их не победить! – в отчаянии крикнул Айзек.

Мать заказала сандвич, а доктор — кусок торта.

– Я просто пытаюсь сдержать их. – Из уголков глаз Вайолет потекли слезы. Харпер ощутила прилив облегчения, когда корни замедлились, а потом и вовсе замерли. – У нас всего несколько секунд. Бежим!

– Но…

Я сидел в дальнем конце стойки и смотрел на них. Винни подошла ко мне, чтобы принять заказ, и поинтересовалась:

Они помчали обратно через туман. Харпер понятия не имела, как Айзек знал, куда направляться. Она еще никогда так не радовалась виду ступенек ратуши. Через секунду они распахнули дверь и упали на холодный мраморный пол, пытаясь отдышаться.

— И что же это молодой человек сидит здесь в одиночестве?

– Э-э, ладно, – пробормотал Айзек. Харпер повернула голову и чуть не рассмеялась, когда поняла, что Орфей не хотел его отпускать. Кот полностью залез под куртку Айзека и весь дрожал. Снаружи виднелись только кончики ушей – одно, как всегда, было обвязано алой пряжей – и серый хвост в полоску. – Вайолет? Не заберешь его?

– Я уже сказала тебе, никаких но. А теперь не заставляй доктора ждать. Он оказывает мне очень деликатную услугу.

— Я с ними, — ответил я, кивая в противоположный конец стойки.

Но Вайолет не обращала на них внимания. Она уже встала и копалась в карманах.

— О! — произнесла она и наклонилась ко мне. — В чем дело? Тебе не нравится мамочкин новый друг?

– Мама побежала за шерифом, как только гниль добралась до символа, – сказала она Харпер. – Тут что, нет связи? Мы не сможем никому позвонить!

Я встала.

Я закатил глаза.

– Да, все телефоны не работают.

— Это ее психиатр.

Девушка нахмурилась.

Винни от удивления раскрыла рот.

– И еще одно, – добавила Дафна. – Не пытайся звонить Бо Андрису. Я только что вернулась из его дома. Родители Бо почти так же расстроены его поведением, как я твоим, и они решили отослать его из города до конца школьного года.

– Надеюсь, она в порядке.

— Психиатр? Так твоя мама завела роман с собственным психиатром? Да уж, она, должно быть, и впрямь не в себе.

– Значит, твоя мама побежала за Августой? – спросил Айзек. – С ней все будет хорошо, наверняка она уже у Готорнов.

— У них вовсе не роман. Моя мама невменяемая, а он ее опекает и лечит.

– Отослать? Куда?

– Хорошо бы, – пробормотала Вайолет. – Мне стоит попытаться найти ее.

— Твоя мама невменяемая? — переспросила Винни, отводя взгляд.

– Снаружи небезопасно, – мягко заметила Харпер. – Твоя мама может себя защитить. И она бы не хотела, чтобы ты подвергала себя риску.

В это время мама разговаривала со своей ложкой. —Да, — подтвердил я. — Она не в себе. И поэтому доктор поселился с ней в мотеле — вон там, рядом, — чтобы ее вылечить.

– Очень далеко, – ответила мачеха. – Он будет жить во Франции у родственников и там ходить в школу.

Вайолет нахмурилась, но явно прислушалась к ее словам.

Винни нахмурилась:

– Ладно. Я рада, что вы здесь, мне нужно рассказать вам кое-что ужасное…

— Что-то концы с концами не сходятся. Зачем это психиатру селиться вместе с сумасшедшей пациенткой в мотеле?

– Во Франции!

– Как и Джастину, судя по всему, – ответила Харпер, открывая дверь в квартиру Айзека. В их отсутствие Джастин зажег свечи, откидывавшие тусклое сияние. При виде них троих он улыбнулся от облегчения.

— Ну, — ответил я, — он не очень типичный психиатр.

– Вы целы, – хрипло произнес он, а затем повернулся к Айзеку. – Гм-м… Похоже, у тебя новый друг.

— Да уж, не то слово, — заметила Винни. — Что-то здесь нечисто. Пойду взгляну. — И она направилась в дальний конец стойки.

– Он не хочет отцепляться. – Айзек снова попытался снять с себя Орфея, но кот возмущенно зашипел. – Вайолет, можешь сделать что-нибудь?

– Совершенно верно. Я думаю, Бо рад, что это единственное наказание, которое ему придется понести. Если он только поговорит с тобой или напишет тебе, а родители это обнаружат, его лишат наследства. Так что, если хочешь сломать жизнь и ему, попробуй с ним поговорить. А теперь отправляйся, – добавила Дафна устало. – В первый и последний раз я покрываю тебя. С этого момента ты одна будешь разбираться со всем, что натворишь. Иди! – скомандовала она, указывая рукой на дверь, ее длинный указательный палец вонзился в воздух. Мне показалось, что мачеха воткнула его в мое сердце.

Я наблюдал, как Винни с улыбкой подошла к маме и доктору. Потом наклонилась через стойку, положила голову на плечо Финчу и сказала что-то, от чего тот засмеялся и покраснел. Потом показала в сторону туалетов в дальнем конце комнаты. Финч поднялся и направился туда. Тогда Винни вышла из-за стойки и уселась на высокий стул рядом с мамой. Они повернулись лицом друг к другу и начали болтать. Через минуту, когда снова появил-ся доктор, Винни встала и подошла ко мне.

– Я им не управляю, – ее губы дрогнули. – Не волнуйся. Он сам отцепится, когда успокоится.

— Милок, происходит что-то чудное, — заметила она.

– Его когти впиваются мне в живот.

— Да, — согласился я. — Моя мать совершенно ненормальная.

Я повернулась и пошла прочь. Не останавливаясь, я вышла из дома и села в машину. Никогда еще я не чувствовала себя более обескураженной и потерянной. Мне казалось, что события развиваются самостоятельно и уносят меня с собой. Я была похожа на человека, у которого не осталось выбора. Как будто сильное течение несется вниз по протоке, тащит меня в моей пироге, и, как бы я ни старалась повернуть в другом направлении, мне это не удается. Мне оставалось только сидеть и позволить воде нести меня к определенному концу.

– Ничего, переживешь. Попробуй почесать его за ушками, ему это нравится.

Официантка покачала головой.

– Хватит. – Харпер повернулась ко всем троим. – Выкладывайте.

— Не знаю, милый. У меня на этот счет инстинкт срабатывает четко. — Она склонилась ко мне и зашептала: — Я здесь повидала немало психов. Некоторые были... ну совсем не в себе. Твоя мама другая. Говорит, этот ее доктор, ну, пытается, получить свое, если ты понимаешь, о чем я. — Винни многозначительно подмигнула.

Я закрыла глаза и не открывала их, пока не услышала слов шофера:

История Вайолет была сама по себе ужасающей. Она рассказала отвратительную правду о тайнах, которые основатели скрывали от собственной плоти и крови. Но ужас Харпер увеличился вдвойне, когда Джастин рассказал, кто Эзра на самом деле, о настоящей природе сил Мэй и о том, как отец заставил ее принять кошмарное решение, пригрозив убить Джастина. Когда он договорил, в комнате на долгую, неприятную минуту воцарилась тишина. В конце концов Айзек нарушил ее:

— Не слушайте ее, — ответил я. — Она сама не знает, что говорит. Сегодня утром она утверждала, что рядом с ней стоит покойный дедушка и держит корзинку с орехами.

– Так вы действительно верите, что он Ричард Салливан?

— Люблю орехи, — отозвалась Винни. — Послушай, у нас довольно хороший ореховый пирог. Хочешь кусочек?

– Мы приехали, мадемуазель.

– Я да, – мрачно ответил Джастин. – Я никогда не видел, чтобы кто-то использовал свою силу подобным образом.

Взять с собой, домой?

– Но что это значит для вас с Мэй? – спросила Вайолет.

— Да нет, спасибо.

Джастин пожал плечами.

Она пожала плечами.

Дорога заняла не меньше получаса, и теперь мы оказались в маленьком городке. Все магазины были закрыты. Зная Дафну, я ожидала, что меня привезут в дорогую современную больницу, но машина остановилась возле темного, ветхого здания. Оно никак не походило на клинику или офис врача.

– Я всегда знал, что мой отец подонок. Теперь я еще больше в этом убедился.

— Ну, дело твое. Только пирог и правда хороший, даже не слишком сладкий.

– Думаешь, Августа… – начал Айзек.

— Я не люблю пироги, — пояснил я. — Вообще не очень люблю сладкое.

– Мы приехали по верному адресу? – спросила я.

Она сразу как-то помрачнела.

– Нет, – перебил Джастин с отрешенным видом. – Вряд ли. От союза основателей получаются пустышки, помните? – Он показал на себя. – Мэй получила силы лишь потому, что он что-то сделал… привязал ее к Зверю, как когда-то себя.

— Ты не очень любишь сладкое? Послушай, милый, сладкое любят все.

– Черт, – выдохнул Айзек.

– Мне велели привезти вас сюда, – ответил водитель. Он вышел из машины и открыл мне дверцу. Я медленно вышла. Задняя дверь в доме распахнулась, и на пороге появилась мрачная женщина, чьи волосы цветом и видом напоминали мочалку.

— Кроме меня.

Харпер передернулась, думая об Эзре Бишопе… Салливане. Том самом Салливане. Мэй крепкий орешек, это все знали, но Харпер даже представить себе не могла, как на нее повлияет то, что она выпустила столь мощную волну болезни в город. Харпер в точности знала, каковы ощущения от подобного предательства. Оно выворачивало тебя наизнанку и превращало в кого-то нового, кого-то хуже.

— Ну, просто у тебя голова занята другим.

– Значит, мы в безопасности до тех пор, пока Мэй сопротивляется ему, – сказала она. – Он не может закончить начатое без нее.

– Сюда, – скомандовала она, – быстро.

Я взглянул на мать и доктора Финча и увидел, что он крепко схватил ее за руку. Отлично. Значит, сейчас с ней случится припадок прямо на людях, в ресторане.

– Мэй сильная, – заметил Айзек.

— Я сказала твоей маме, что попозже приду навестить ее в мотеле.

– Как и все мы, но суть не в этом. Мы не должны быть такими.

— Правда?

Подойдя ближе, я заметила на ней униформу медсестры. У женщины были очень тонкие руки и очень широкие бедра, так что создавалось впечатление, что нижнюю часть туловища приставили от другого тела. На подбородке у нее красовалась родинка, из которой росли вьющиеся волоски. Она раздраженно поджала толстые губы.

Харпер хотела жить в мире, где девушкам не нужен стальной характер, чтобы выжить. Где они могут быть нежными и наивными, если того хотят. Где они могут зайти в комнату с новыми людьми и увидеть в них бесконечные возможности вместо потенциальных угроз.

— Правда. Ей нужна подруга. — Винни продолжала развивать собственную мысль. — Сомневаюсь я насчет психиатра. — Она покачала головой. — Не знаю. Он, конечно, психиатр, но он ведь еще и мужчина.

– Не должны, – кивнула Вайолет. – Но мы отрезаны от всех остальных, и только у нас есть хоть какое-то представление о происходящем. А значит, мы единственные, у кого есть реальный шанс остановить Ричарда Салливана, прежде чем он станет даже более могущественным.

– Поторапливайся, – бросила женщина.

Я представить не мог, что такого мать ей сказала. Как можно при виде испачканной детской присыпкой полоумной южанки решить, что с ней стоит завести дружбу? Грань, разделяющая нормальных и сумасшедших, оказалась немыслимо тонкой. Чтобы не упасть и не разбиться, необходимо быть необычайно искусным кана-тоходцем.

– И как нам это сделать? – поинтересовался Айзек.

В тот же вечер Винни пришла к нам в мотель. На ней были белые джинсы с вышитыми на задних карманах бисерными розами и рубашка в красно-белую клетку, которую она завязала узлом под объемистой грудью.

Вайолет намотала алую прядь на палец; свет от свечи откидывал тени на ее лицо.

– Где я? – спросила я.

В эту самую минуту Финч лежал на моей матери, пытаясь прижать ее руки к матрасу. Я стоял возле телевизора, мечтая лишь о том, чтобы она перестала наконец биться. Услышав стук в дверь, я решил, что менеджер мотеля пришел вышвырнуть нас вон. Однако в дверях стояла Винни.

– В истории Джунипер отсутствует одна деталь. Ритуал основателей, который должен был остановить заразу, провалился не из-за ошибки, а потому, что Ричард их убил. То есть, если мы завершим ритуал, то сможем все исправить.

— Что это, черт возьми, происходит у вас в комнате?

– Но как нам узнать, что сделали основатели?

Ее голос прозвучал требовательно и резко. Финч обернулся, и мама выскользнула из-под него.

– А как ты думаешь? – отозвалась она и отступила в сторону, давая мне дорогу. Я осторожно вошла. Задняя дверь выходила в длинный, тускло освещенный коридор со стенами полинявшего желтого цвета. Пол выглядел изношенным и грязным.

И тут подал голос последний человек, от которого Харпер ожидала ответа.

Вини подбежала к ней.

– У меня есть идея, – тихо сказал Джастин.

– Это… больница? – спросила я.

— Вы совсем не похожи на тех докторов, которых я видела раньше. Вы-то как раз и выглядите ненормальным.



Мать тяжело дышала.

Мэй проснулась с привкусом вины и желчи во рту. Все тело ныло; боль пронзала ее руки, ноги и торс до самых костей. Ее словно разорвали на кусочки, а затем неаккуратно сшили.

– Здесь кабинет доктора, – ответила женщина. – Заходи в первую дверь справа. Врач сейчас к тебе выйдет.

— Именно так, Винни. Он именно сумасшедший.

Ей не хотелось открывать глаза. Она слишком боялась того, что увидит: гнилые деревья в Серости, набухшие вены на шее Джастина, бурлящий котел, из которого ее заставили выпить, или – что хуже всего – мерзкую улыбку отца.

Официантка повернулась к ней.

Но когда Мэй наконец заставила себя распахнуть глаза, то обнаружила, что она уже не в Серости.

— Нам надо тебя хорошенько отмыть, милая. Во что этот человек тебя превратил?

Она прошла впереди меня и скрылась в другой комнате слева. Я открыла дверь в первую комнату справа и увидела смотровое кресло. Его покрывал кусок бумажной простыни. Справа располагался металлический столик, на нем – лоток с инструментами. У дальней стены прилепилась раковина с чем-то таким, что выглядело, как уже использованные инструменты, плавающие в воде. Стены комнаты покрывала такая же тускло-желтая краска, как и в коридоре. Ни картин, ни табличек, ни даже окна. Но была еще одна дверь. Она открылась, и появился высокий худой человек с кустистыми бровями и тонкими смоляными волосами, коротко подстриженными по бокам, но пышно украшавшими его макушку. На нем был светло-голубой костюм хирурга.

Вместо этого она лежала на том же месте, что привиделось ей в День рождения Джастина: вокруг лежал туман, над головой переплетались ветки. Корни извивались под ее телом, образуя подобие кровати, и со всех сторон слышалось медленное и стабильное биение сердца, которое Мэй знала так же хорошо, как свое собственное. Она перекатилась и оперлась на корни, чтобы сесть. И сразу же узнала, где находится. Под корнями прятался гладкий серый камень – символ основателей, – но поблизости не было ни ее отца, ни того отвратительного котла внутри пня. Вместо этого она была одна в центре очередного видения.

Мать зарыдала.

Ей стоило бы испугаться. Однако Мэй чувствовала нутром, что в безопасности. Это место ей не навредит. Единственный, кого ей стоило бояться, это Эзра… нет, Ричард.

Винни посмотрела на меня.

Мужчина взглянул на меня и кивнул, но не поздоровался. Вместо этого он подошел к умывальнику и стал мыть руки щеткой.

– Что происходит? – пробормотала она, и ее слова эхом раскатились по туману. И тут прозвучало последнее, чего она ожидала: ответ.

— А ты, дорогой, сбегай и купи себе кока-колу в автомате. Монетки есть? Залезька в мою сумку, вон там, вытащи кошелек и возьми мелочь.

— Да есть у меня деньги, — ответил я.

«Ты просила о помощи, – сказал голос в ее разуме – немного неразборчивый, как радио с плохим сигналом. – Боюсь, я не мог защитить тебя от Ричарда, но…»

– Садись в кресло, – сказал врач, стоя ко мне спиной.

— Ну и ладно. Только скройся.

Речь оборвалась, и она услышала шипение и помехи.

Потом Винни взглянула на доктора, потрясенно застывшего возле кровати, и, крепко обняв маму, потребовала:

– Прости, – девушка нахмурилась. – Я тебя не слышу.

Пришла мрачная женщина и начала раскладывать хирургические инструменты. Доктор обернулся и посмотрел на меня. Он вопросительно поднял брови.

— А вы — вы больше не распускайте руки и оставьте нас одних.

«Карты! – воскликнул голос. – Используй карты…»

Финч откашлялся.

И снова замолчал.

— Послушайте, мисс, — начал он. — Вы не совсем верно понимаете ситуацию. Эта женщина находится в состоянии серьезного кризиса, и ей необходимо...

– В кресло, – повторил мужчина, указывая на него кивком.

Мэй пришлось оставить колоду Предзнаменований дома. Однако когда она посмотрела влево, то увидела на корнях небольшой коробок со всевидящим оком.

Винни разжала объятия и подошла к доктору. В красных сапогах на высоких каблуках она была по крайней мере на четыре дюйма выше него. Глядя доктору прямо в глаза, она зашептала: