— Я… Я его упустил. Все испортил. Я, и только я, — практически прошептал он, повесив голову. Но тут же поднял на Сонгён горящие глаза и с надеждой в голосе спросил: — Вы дадите мне еще один шанс? Дадите?

Сонгён не поняла, о чем он говорит, но, тронутая отчаянием в его глазах, молча кивнула. Его лицо, только что перекошенное от гнева, разгладилось, и Ли Бёндо облегченно выдохнул.

Невольное согласие Сонгён явно даровало ему душевный покой.

— Вам когда-нибудь доводилось убивать кошек? — вдруг неожиданно для себя спросила Сонгён.

Она не планировала задавать такой вопрос. Помнила, конечно, про любимую кошку его матери и про то, как он ее к этой кошке ревновал; просто его история перемешалась у нее в голове с тем, как Хаён с другими детьми обидели кошку, и вопрос вырвался просто помимо воли.

На миг он изумленно уставился на нее, а потом принялся хихикать.

— Ну что, догадались наконец? Все женщины — как кошки. Убегают, едва к ним потянешься… и появляются опять, когда ты думаешь, что они удрали с концами. Все женщины, которых я убивал… были такими. Ластились ко мне, а потом расцарапывали меня в кровь и тут же сматывались. Вот почему я пел им ту песенку. Некоторые даже подпевали, не зная, что она означает, — проговорил Ли Бёндо, продолжая отрывисто хихикать. Он едва мог сосредоточиться на том, что говорила Сонгён, постоянно погружаясь в свои собственные мысли.

То, о чем он рассказывал, много чего пробудило у нее в голове. История про тот день, когда он убил свою мать, и история про женщин, которых он убивал, полностью согласовались между собой. Похоже, что ему хотелось убить этих женщин, потому что он видел в них свою мать. Насколько Сонгён было известно, этих женщин не объединяли какие-то общие физические черты. Не напоминали ли они ему ее в психологическом, эмоциональном смысле?

Ли Бёндо все время тревожно озирался по сторонам, не способный спокойно усидеть на месте; под конец поднялся, заявив, что устал. Когда охранник выводил его за дверь, Сонгён не стала сообщать ему, что это была их последняя встреча.

Даже если она придет к нему опять, он вряд ли расскажет, кем были его остальные жертвы, совершил ли он еще какие-то убийства. Сонгён не понимала, почему он хранит молчание относительно других жертв, но Ли Бёндо явно хотелось похоронить эту тайну навек. И хотя выкопать ее из могилы ей было не под силу, на этот раз она очень многое про него узнала. Всего этого более чем хватит, чтобы директор Хан остался доволен отчетом.

Со смешанными чувствами Сонгён оглядела импровизированную переговорную. В самый первый день она здесь едва не задыхалась, чувствовала себя скованной и зажатой. Однако со временем, с каждой новой встречей, понемногу сознавала, что ограниченное пространство помогает ей сосредоточиться.

Собрав сумку и уже поднявшись на ноги, Сонгён вдруг заметила оставшееся на столе яблоко. Подобрала его и, секунду посмотрев на него, осторожно надкусила.

Свежий яблочный вкус расплылся во рту. Положив надкушенное яблоко обратно на стол — может, Ли Бёндо когда-нибудь его доест, — она вышла из комнаты.

Часть IV

24

Утром Джесон улетал в Вашингтон.

Накануне вечером Сонгён рассказала ему про Хаён. Предложение проверить дочь у психотерапевта и при необходимости провести курс сеансов изрядно его разозлило.

— Ей что, действительно это надо? Она ходит в школу, нормально ко всему приспосабливается, — в сердцах бросил он.

— Ты и впрямь думаешь, что она нормально приспосабливается?

— А ты считаешь, что у нее какие-то проблемы?

С самого появления Хаён у них в доме Сонгён поняла, что дочь у Джесона — слабое место. Тот маялся чувством вины за то, что не был хорошим отцом, пока они с Хаён жили по отдельности. И это не давало ему посмотреть на проблему незашоренным взглядом. Сонгён рассказала ему, что случилось в школе, и передала слова Хиджу.

— Понимаешь ведь, что тут что-то неладно? — спросила она.

Он ничего на это не сказал.

— То, с чем успела столкнуться Хаён, отличается от нормального опыта любого обычного ребенка. Сначала самоубийство матери, потом пожар… Было бы странно, если б это на ней никак не отразилось.

— Я просто думал, что со временем она обо всем этом забудет и все будет хорошо.

— Это тебе просто хочется так думать!

— Но она же нормально себя ведет, разве не так? — спросил он, не думая уступать.

— Только на поверхности. И это еще сильней меня беспокоит. Внутри она может быть вся изранена и одинока, и просто не может сказать, насколько ей больно.

Джесон промолчал. Ему всякий раз становилось неуютно, когда она заводила разговор о проблемах Хаён. Мало бывая дома и не имея возможности лично заботиться о дочери, он никак не желал признать существование у той каких-либо проблем. А может, думал, что сам во всем виноват. Сонгён говорила как можно мягче, больше намеками, чтобы это не выглядело так, будто она порицает его.

— Эта встреча с психотерапевтом будет чем-то вроде диспансеризации, когда тебя осматривают опытные врачи-диагносты. Если будут выявлены хотя бы малейшие симптомы каких-то неполадок, можно будет предотвратить что-то куда более серьезное. Ты же врач, должен понять. Она прошла через то, с чем не справиться в одиночку. Кто знает, какие раны это у нее оставило? Разве ты можешь сказать, что всё с ней в порядке, только потому, что обычным глазом этих ран не видишь? Если они обнаружатся, нужно будет поскорей их вылечить, чтобы не запустить окончательно, — продолжала Сонгён, и он наконец сдался. Кивнул, соглашаясь с тем, что Хаён требуется помощь психотерапевта, хотя это явно его не обрадовало.

Сонгён с облегчением вздохнула. Хорошо, что он согласился — в противном случае наверняка пришлось бы действовать более агрессивно, чтобы заставить его признать наличие проблемы.

Правда, Джесон попросил ее обязательно дождаться, пока он не вернется из поездки, сказав, что лучше он сам сообщит эту новость Хаён. Сонгён не стала спорить. В конце концов, если дочь услышит это от отца, то воспримет более спокойно.

Он долго не мог распрощаться с дочерью. По нескольку раз повторял, как той следует себя вести. Неумеренно раздавал обещания сходить с ней в луна-парк, на пляж и так далее, когда вернется домой, поскольку приближались летние каникулы. Казалось, просто пытался хоть как-то компенсировать недостаток внимания к ней. Зато Хаён будто и дела не было, что он уезжает. Видимо, решив, что десятков уже сделанных обещаний недостаточно, Джесон добавил, что купит ей даже еще более здоровенного плюшевого медведя, чем прежний, и наконец отбыл.

Едва он вышел за дверь, как Хаён поднялась к себе собираться в школу.

Джесон планировал вернуться домой только через десять дней.

Все это время Сонгён решила максимально сосредоточиться на Хаён. Как они проведут эти дни, во многом определит их будущие взаимоотношения. Обняв ее в тот день после встречи с учительницей, Сонгён теперь пользовалась каждым случаем еще раз обнять ее, выразить свою привязанность к ней не только на словах. После того дня они заметно сблизились — Сонгён казалось, что как раз из-за этого физического контакта, взаимного обмена теплом.

Хаён пулей слетела с лестницы, бросив на бегу, что сегодня задержится. Подбежала к передней двери и уже обувалась, когда Сонгён окликнула ее — та быстро подбежала к ней и обхватила за талию. Коротко обняв, поспешно выскочила за дверь.

Оставшись дома одна, Сонгён распахнула настежь переднюю и заднюю двери дома и приступила к уборке.

В этот самый момент зазвонил ее мобильник. Номер был незнакомый.

Ответив, она услышала приятный низкий голос и сразу узнала сержанта Ю. Сонгён одновременно и обрадовалась, и удивилась, когда он ни с того ни с сего позвонил. Потом в голове промелькнула мысль, что, наверное, дело о поджоге раскрыто.

Однако, вопреки ее ожиданиям, тот попросил о встрече, сказав, что ему нужно кое-что ей сообщить.

Сонгён ответила, что готова встретиться с ним в управлении Столичной полиции, и отключилась. По спине пробежал холодок плохого предчувствия.

* * *

В управление полиции Сеула, расположенное неподалеку от ворот Кана´мун[21], Сонгён приехала сразу после обеда, около двух часов дня.

Вышла из метро на станции «Канамун» и прошла по бульвару за центром сценических искусств «Седжон». Палящее полуденное солнце плавило асфальт. Сонгён старательно выискивала даже малейшие клочки тени, отбрасываемой зданиями и деревьями на бульваре. Добравшись до управления, подошла к информационной стойке и сообщила по внутреннему телефону, что уже на месте, после чего ее впустили, выдав временный пропуск.

Сразу за проходной она увидела сержанта Ю, который выходил из лифта. Тот поспешил ей навстречу, поздоровался.

— Спасибо, что не сочли за труд приехать в такую даль в такую жару, — добавил он.

— Нет проблем, — отозвалась Сонгён.

Оба направились к составленным группой диванчикам в вестибюле. Пока она устраивалась, сержант Ю выудил из кармана несколько монет и двинулся к торговому автомату.

— Что желаете? — спросил он.

— Разве что воды, — ответила Сонгён.

Купив банку холодного кофе[22] и бутылку воды, он устроился на диванчике напротив нее. Вода оказалась достаточно холодной, чтобы освежить пересохшее горло.

— Вообще-то я мог бы и сам к вам подъехать, — сказал сержант.

— Нет, все нормально. Так о чем вы хотели поговорить?

— Пришли результаты вскрытия.

— И?..

— Даже не знаю, с чего начать… Но, поскольку вы тоже занимаетесь чем-то подобным, думаю, что вы воспримете мои слова объективно и без лишних эмоций.

Слыша его запинающуюся речь, Сонгён почему-то занервничала. Так к чему же это он подводит?

— Причиной пожара в районе Ынам стал поджог. И этот поджог имел место после убийства, — сказал он.

Даже четко услышав эти слова, она не сразу уловила их смысл.

— Подождите минуточку: вы хотите сказать, что причиной пожара стало убийство?

— Да, целью поджога было скрыть убийство — вот к какому выводу мы пришли.

— Так что, говоря о результатах вскрытия… вы имеете в виду бабушку и дедушку Хаён?

— Да, — подтвердил сержант Ю.

Сонгён невольно покачала головой. Она всегда думала, что этот пожар был просто несчастным случаем. Просто не могла поверить, что он стал результатом чьей-то злой воли. Скольких еще людей коснулась эта беда?

— Вы уже задержали поджигателя? — спросила она.

— Давайте сначала поговорим о результатах вскрытия, — предложил сержант.

Выходит, злоумышленник пока не пойман. Странно, подумала Сонгён, зачем ей-то про все это рассказывать?

— Итак, отчет только что поступил. Оба погибли еще до того, как начался пожар. Ни в легких, ни в дыхательных путях не обнаружено и следа продуктов горения. Если б они погибли от огня, это сразу было бы видно, — сказал он.

И если б они погибли от огня, то не лежали бы неподвижно под одеялом. Сержант Ю еще раз припомнил, как пожилая пара выглядела на пожарище.

— И что же тогда явилось причиной смерти? — поинтересовалась Сонгён.

Покопавшись в карманах пиджака, сержант вытащил в несколько раз сложенный лист бумаги. Это был отчет о вскрытии из Национальной экспертно-криминалистической службы.

— Смерть наступила в результате отравления, — ответил он.

— Но тогда… А не могло это быть самоубийство?

— Кто-нибудь станет принимать отраву перед тем, как поджечь собственный дом, где в соседней комнате спит маленькая внучка?

У Сонгён не нашлось что на это сказать.

— Кроме того, в случае смерти от отравления тела обычно все буквально перекручены от боли, но эти двое перед пожаром неподвижно лежали под одеялом, сложив руки на груди. А значит, кто-то убедился, что они мертвы, и поджег дом только после того, как привел тела в порядок.

— Если пожар имел место после убийства… выходит, не осталось никаких улик?

— Вот именно. Почти никаких улик, к сожалению. Хотя…

Сонгён вопросительно посмотрела на него.

— Подозреваемый у нас все-таки есть.

— Кто?

Сержант Ю нерешительно помедлил, явно испытывая трудности с ответом, и посмотрел на Сонгён. Глядя на его расстроенное лицо, та вдруг кое-что припомнила. Он и какой-то его коллега уже приезжали к ним в дом поговорить с Хаён, жарким летним днем, все вспотевшие. Она попыталась припомнить, о чем они тогда спрашивали, но не смогла.

— Уж не хотите ли вы сказать… — Сонгён не договорила.

— Да, это та, что находилась тогда вместе с ними в доме, — Юн Хаён, — подтвердил сержант Ю.

— Да что… да что вы тут такое говорите?! Хаён еще совсем ребенок! Ей всего одиннадцать!

Не зная, как реагировать на ее протестующий тон, сержант Ю почесал в голове, а потом спросил:

— Сколько лет было самому молодому убийце в материалах, которые вы наверняка изучали?

Сонгён потеряла дар речи. Он был прав. Возраст не имеет значения.

Мэри Белл, самой страшной малолетней убийце в истории двадцатого века, тоже было всего одиннадцать. Вместе с подружкой она задушила соседского ребенка, которому не исполнилось и три годика, и искромсала его тело ножницами[23]. Да что там далеко ходить — в соседней Японии одна ученица начальной школы хладнокровно зарезала свою одноклассницу, повергнув в ужас весь мир[24].

— У меня есть сразу несколько причин так думать, — произнес сержант Ю, и Сонгён обратилась в слух. Сердце так громко билось в груди, что, казалось, содрогается все тело.

— Когда появляешься на месте пожара, то видишь, что все погорельцы выглядят более-менее одинаково. Захваченные врасплох, многие не успевают даже толком одеться. В то утро, когда я увидел спасенную девочку, что-то не давало мне покоя, хотя я и не мог точно сказать, что именно. Но потом как следует подумал и понял: дело было в одежде, которая на ней была. Именно это и показалось мне странным, — продолжал сержант.

Он хорошо запомнил то утро. Девочка, хоть ее и вынес из пожара кто-то из спасателей, прижимала к себе плюшевого медведя. И вдобавок к этому была в носках и в туфельках. Как она могла их надеть, если они были оставлены возле входной двери, а девочка, по ее словам, выбралась через окно, чтобы спастись от огня? Это могло означать только одно: она надела их заранее.

— И еще у нее была визитная карточка отца в кармане, — добавил он.

— Может… может, она собиралась тайком повидаться с ним? — произнесла Сонгён, страстно желая как угодно опровергнуть приводимые им доводы.

У него есть только один кусочек головоломки, твердила себе она. Этого мало, чтобы вынести окончательно суждение. Столько невиновных людей было осуждено на основании неправильно интерпретированных улик! В тот день Хаён могла замыслить уйти из дома родителей матери, чтобы повидаться с отцом — чем не объяснение?

— После того как ее спасли, она и словом не обмолвилась про бабушку с дедушкой. Любой другой ребенок при подобных обстоятельствах первым делом попросил бы найти или спасти своих опекунов, не обнаружив их среди спасенных. Но Хаён даже не озаботилась поинтересоваться, спаслись ли они, или же остались в доме. А из этого наверняка следует, что она уже была в курсе ситуации, — возразил сержант Ю, сразу припомнив кое-что еще.

А именно — то, как она выглядела, пока спала на заднем сиденье полицейской машины. Теперь, задним числом, он сознавал, что на ее лице не было ни малейших признаков шока или страха — одно лишь довольство мыслью, что отец скоро приедет.

— Просто не знаю, что и сказать… Все это так неожиданно… — произнесла Сонгён, подумав, что не может и дальше сидеть тут, слушая его. Мысли вихрем кружились в голове.

— Все это, естественно, пока лишь плод моих собственных умозаключений. У меня нет железных улик, чтобы доказать это. Если только не найдется то вещество, которое дали этой паре… Я пока больше никому не рассказывал. Никто из моих коллег ничего не знает, — сказал сержант Ю.

— Так зачем вы тогда… — начала было Сонгён.

— Потому что именно вам в первую очередь следует это знать. Вы — специалист в этой области, и при этом еще и ее опекун.

Сонгён ничего не смогла на это возразить.

— Как следует за ней присматривайте. Вот и все, что я могу сказать, — произнес сержант Ю, после чего поднялся и двинулся прочь.

Оставшись одна, она так и осталась сидеть на диванчике.

Сонгён не могла мыслить связно, все смешалось у нее в голове — она совершенно не представляла, что со всем этим делать, как понимать и что сообщить Джесону. Наконец кое-как ухитрилась взять себя в руки и после долгих размышлений пришла к единственному заключению: лучше пока вообще никому ничего не рассказывать.

Она никому не позволит обвинить ребенка в убийстве при отсутствии железных доказательств.

Девочке было совершенно ни к чему убивать бабушку с дедушкой или даже просто поджигать дом, чтобы сбежать к отцу. Всех-то дел — просто позвонить, так что с какой это стати ей рисковать своей собственной жизнью?

Сонгён упорно держалась за эту мысль, но так и не сумела окончательно убедить себя. Она прекрасно знала, сколько убийц лишили людей жизни по совершенно абсурдным причинам.

Выйдя из управления полиции, она просто боялась возвращаться домой и встречаться лицом к лицу с Хаён.

Уже подойдя к метро, Сонгён передумала и решила отправиться в Ынам-дон. Нельзя было так вот просто возвращаться домой. Какого-то особого плана у нее не было, но ей хотелось своими глазами взглянуть на тот дом, в котором жила Хаён. Наверное, требовалось самой проверить то, что сообщил ей сержант Ю.

* * *

Дом, адрес которого Сонгён получила от сержанта Ю, совершенно заброшенный после пожара, представлял собой печальное зрелище. Она сразу ясно представила себе катастрофическую ситуацию в ту ночь, что никогда не удалось бы на основании лишь чьих-то рассказов. Как наяву увидела Хаён, стоящую среди языков пламени. Сцена получалась кошмарная.

Войти она не решилась и поспешно двинулась обратно к метро.

Какая-то пожилая тетка, идущая по переулку, увидев идущую с пожарища Сонгён, нацелилась на нее опасливым взглядом. Когда они поравнялись, резко поинтересовалась:

— Ну что, ходили полюбоваться на дом в конце тупика?

Сонгён собралась было проигнорировать вопрос, но все же слегка кивнула. Подметив смешанные чувства у нее на лице, женщина немедленно ослабила бдительность. Похоже, ее единственным недостатком было любопытство — оглядев Сонгён с ног до головы, она жалостливо поцокала языком. Наверное, приняла Сонгён за родственницу погибших на пожаре, слишком поздно получившую печальное известие.

— Бедные старики… Так вы им кем-то приходитесь? — поинтересовалась тетка.

Не зная, что сказать, Сонгён просто промолчала. Но тетка сочувственно кивнула, словно все понимая.

— Разделяю ваши чувства… Такой удар… Словно какой-то злой рок преследовал их… Может, и правы те, кто говорит, будто дух их погибшей дочери до сих пор витает над этим местом! — продолжала она.

— Дочери? Вы хотите сказать, матери Хаён? — уточнила Сонгён.

— Вот именно. Она приняла какие-то таблетки, чтобы покончить с собой. Не знаю, из-за чего, но кто сотворил бы с собой такое при живых родителях и дочке? Бедная старушка после этого так и не оправилась.

— А Хаён здесь нравилось? — спросила Сонгён.

— Девочке-то? Ну… кто знает, что творится за закрытыми дверями, — произнесла женщина, вдруг проявляя уклончивость и почему-то разволновавшись. Только что она разглагольствовала так, будто жизненные обстоятельства этой семьи не представляли для нее никакого секрета, но сейчас ее тон заметно изменился. Интересно, подумала Сонгён, в чем дело?

— С Хаён произошла какая-то неприятность? — продолжила расспрашивать она.

— Почему вы постоянно суете нос в дела ребенка? Кем вы ей вообще приходитесь? — поинтересовалась в ответ тетка, у которой вопросы Сонгён явно вызвали какие-то подозрения.

— Я… я сейчас ее опекаю, — призналась в конце концов Сонгён.

Услышав эти слова, женщина еще больше разволновалась. Поспешно двинулась к своему дому, отвернув лицо.

— Подождите, может, все-таки расскажете, что тут произошло? — умоляюще крикнула ей вслед Сонгён.

— Мы просто живем по соседству — откуда нам знать, что творилось в этом доме! — отозвалась женщина, удаляясь с такой быстротой, будто за ней гнались, хотя именно она и завела этот разговор. Похоже, ей не хотелось даже просто упоминать имя Хаён.

Сонгён пребывала в полном смятении. По спине побежали мурашки, в животе что-то сжалось. На лбу выступил пот, хотя кончики пальцев вдруг резко похолодели.

Не оглядываясь, Сонгён поспешила к выходу из переулка.

25

Жаркие влажные дни продолжали медленно тянуться друг за другом.

Позвав охранника, Ли Бёндо попросил о следующей встрече с Сонгён, но ему лишь рассмеялись в лицо. И только после основательного скандала с криками и оскорблениями к нему заглянул начальник охраны.

— Мне обязательно нужно еще раз с ней пообщаться! У меня еще есть что сказать! — объявил Ли Бёндо.

— А вот психолог, похоже, отнюдь не горит желанием с тобой пообщаться, — ответил начальник охраны.

— Мне нужно с ней увидеться!

— Полагаю, ты не знал, но это была ваша последняя беседа. Она больше к тебе не придет.

— Что?! Нет… Быть такого не может! Позвоните ей прямо сейчас! Я еще не закончил все рассказывать! — завопил Ли Бёндо, а начальник охраны подошел к стальным прутьям решетки и прошептал ему прямо в лицо:

— Сразу надо было все выложить, а не выделываться.

— Передайте ей, что я расскажу, где эти женщины… где остальные тела! — выкрикнул Ли Бёндо, решив зайти со своего последнего козыря, который до поры до времени надежно припрятывал в рукаве. Он-то думал придержать его, никому ничего не рассказывать, но теперь ему казалось, что все-таки стоит поделиться этой информацией, если это позволит вновь повидаться с Сонгён. Когда отчаянно чего-то хочешь, то становишься слеп ко всему остальному.

Начальник охраны удивленно посмотрел на лицо за решеткой. Задумчиво прищурился, прикинул: это и в самом деле всерьез? Но сказал он вовсе не то, что ожидалось.

— Запал на нее, что ли? — вот что он произнес, приподняв уголок рта и презрительно усмехаясь.

Ли Бёндо показалось, что его козырную карту прямо у него на глазах разрывают в клочки. Не этого он хотел, не так хотел разыграть ее! Великий замысел должен быть окончательно исполнен! Нельзя позволить этому гаду нарушить все его планы…

— Я тебя предупреждал, что дело идет к этому, — добавил начальник.

— Да говорю же, я ей все расскажу про другие убийства!

— Это интересно только полиции и следователю, а мой интерес — чтобы ты тихо сидел в камере и никуда из нее не рыпался, усек?

— Позвоните моему адвокату! Я такого просто так не оставлю!

— Да запросто. Только знаешь что? Ты столько раз уже врал своему адвокату, так что я не уверен, что он сейчас бросит все дела и сразу примчится к тебе. Вообще-то тебя уже осудили, если ты вдруг забыл.

При этих его словах Ли Бёндо стал пунцовым от злости.

— Охрана! Охрана! Позовите начальника тюрьмы! Мне нужно поговорить с ним! — разорался он.

Однако охранник, который прибежал с другого конца коридора и встал рядом со своим начальником, даже не посмотрел на Ли Бёндо.

— Вы вообще соображаете, что творите? Вы знаете, кто я? Я — Ли Бёндо! Думаете, я буду просто так вот сидеть и ничего не делать?

— Ну давай, поори еще, — равнодушно произнес начальник охраны, ничуть не тронутый его буйством.

Вскоре остальные заключенные заколотили в двери своих камер, ругаясь и понося Ли Бёндо за поднятый шум. Им тоже больше не хотелось его слышать.

Ли Бёндо, дрожа всем телом, ухватился за прутья решетки. Он так и горел от ярости. Откуда-то опять тягуче зазвучала песенка— у него совсем не оставалось времени, чтобы тратить его зря. Та неспешная материнская песенка, что заставляла его сходить с ума от удушья. «Бам-бам, молоточек Максвелла…»

Охранник с начальником скрылись за шлюзовой дверью в конце коридора, оставив его в бессильной ярости таращиться им вслед.

Оставшись один, Ли Бёндо опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и погрузился в раздумья.

Нельзя тут просто беспомощно сидеть! Надо найти какой-то способ повидать ее снова.

Сонгён — единственная, кто поймет эту материнскую песенку, которая безостановочно проигрывалась у него в мозгу; она — единственная, кто может ее остановить. Он жаждал рассказать ей, и только ей, ту старую историю про себя и свою мать.

В тот день, когда Ли Бёндо совершил свое первое убийство на раскисшем от дождя дворе, первым делом он убедился, что мать действительно мертва, а потом всю ночь копал яму и похоронил ее. Кровь, окрасившую землю, бесследно смыл дождь.

Как и его появление на свет, смерть матери осталась никем не замеченной. Они держались обособленно, почти никак не контактируя с внешним миром. Во всяком случае, каких-то гостей ждать не приходилось.

Закопав мать во дворе, через несколько дней Ли Бёндо отправился в районный отдел полиции и заявил, что мать неожиданно ушла из дома. Давно уже дома не появлялась, сказал он. В полиции ему дали заполнить какие-то бумаги и задали несколько чисто формальных вопросов. Он спросил, будут ли они искать ее, и получил ответ, что не стоит тратить усилия на поиски того, кто ушел из дома по собственной воле. Велели лишь возвращаться домой и ждать — она, мол, человек взрослый и может еще вернуться, если никто ее к уходу не принуждал. Ушел он от них с мрачным видом, но по дороге домой весело насвистывал. Ну да, вернется она, как же! Мать, для начала, никуда и не уходила; она по-прежнему дома, в некотором роде.

Впервые в жизни можно было крепко спать, не дрожа от страха.

А ведь совсем недавно, припомнилось ему, при шарканье шагов или малейшем шорохе он немедленно вскакивал с постели — вдруг это она подкрадывается к нему с подушкой наготове? В том доме у сада сон к нему тоже не шел. Стоило только заснуть, как во сне тут же являлась мать — хватала за руку и пыталась утащить с собой. Он пытался вырваться, а она заталкивала его в глубокую ванну. Он много раз просыпался, чувствуя, что задыхается. Часто бродил по ночам среди яблонь, думая, что лучше не спать вообще.

Впервые поняв, как прекрасен может быть сон, после убийства он и на секунду не вспоминал о матери.

Через пару лет его вызвали в полицию с просьбой опознать какое-то тело — потрясенный, Ли Бёндо всю дорогу до отдела бежал бегом. Кто-то утонул в водохранилище, а когда его осушили, обнаружили там труп — наверное, утопленница подходила под данное им описание, которое приводилось в газетах. Он помотал головой, сказал, что это не его мать, и сделал гневный выговор полицейским, что те и пальцем о палец не ударили, чтобы найти ее.

По дороге домой он даже поймал себя на том, что прикидывает, куда мать могла податься. И хотя полностью стер ее из памяти, он лишь обманывал сам себя. У него в голове мать была по-прежнему жива-здорова и напевала «Серебряный молоточек Максвелла» прямо ему в ухо, даже когда он крепко спал. Лишь по прошествии пятнадцати лет Бёндо это наконец осознал.

Он жил среди людей, трудился на новом заводе в своем районе и получал удовольствие от монотонной жизни между домом и работой. Работа была не бей лежачего. Время от времени ходил куда-нибудь с такими же работягами и даже встречался с девушками. Женщины всегда с улыбками тянулись к нему, стоило им его завидеть. Всех привлекало его симпатичное добродушное лицо, но стоило им проявить хоть малейшую агрессию, как он сразу отдалялся от них. Ему было куда спокойней, когда женщин не было поблизости.

Видя, как Ли Бёндо ведет себя с женским полом, его товарищи по работе решили, что он слишком застенчив. Думали, что ему не хватает опыта. Наверное, они были правы. Ему не хотелось и пытаться найти с женщинами общий язык. Было бы вернее сказать, что он просто боялся их.

Как-то вечером, отправившись всей компанией после работы пошататься по району, они выпили по второй, по третьей, и он вдруг остался один. На улице вдали от городского центра было тихо, а после полуночи и практически безлюдно, вокруг — лишь сияние огней баров и клубов. Пошатываясь от выпитого, Ли Бёндо вдруг загудел себе под нос какую-то песенку, даже не сознавая этого.

«Бам-бам, молоточек Максвелла…»

Осознав, что за мотивчик он напевает, испуганно застыл на месте. И тут к нему, улыбнувшись, подошла какая-то женщина. Вот так он и начал вновь убивать…

Ли Бёндо неистово помотал головой. Нет смысла ворошить в памяти то, что произошло когда-то давным-давно.

Подумал про яблоко, которое дала ему Сонгён.

Та женщина в доме у сада обычно собирала большие, спелые яблоки, висящие на самом верху яблони, и совала ему прямо в руки. Это яблоко унесло его на двадцать лет назад. Он вновь оказался в том июньском саду. Увидел зеленые яблоки, покачивающиеся на ветру. Двух девочек постарше и одну совсем маленькую. Впервые в жизни на душе у него воцарился покой.

Вспоминая об этом, Ли Бёндо искренне верил, что сможет опять вернуться в те дни, если вновь увидит Сонгён. Он-то думал, что уже использовал единственный шанс в своей жизни. Но через двадцать лет перед ним замаячил еще один. Нельзя было упустить его. Сонгён обещала, что даст ему еще один шанс. Вышло бы только опять повидаться с ней!

26

Пепельные тучи, собиравшиеся с полудня, окрасили небо густой чернотой. Потом эти тучи, набухшие от дождя, начали налезать друг на друга, озаряясь яркими вспышками. Ветер был пропитан сыростью.

После встречи с сержантом Ю Сонгён возвращалась домой в настроении под стать погоде — столь же бесцветном и унылом.

Золотистый резиновый мячик, с которым обычно играл щенок, катался по двору; плакучая ива раскачивалась на ветру — листья, как взлохмаченные волосы. В гостиной было полутемно, во всем доме тихо. Свет в комнате Хаён на втором этаже не горел. Наверное, она еще не вернулась из школы.

То, что Сонгён недавно услышала, так до конца и не укладывалось в голове.

Ей не хотелось верить ни единому слову сержанта Ю. Он и сам признавал, что у него нет доказательств, что все это не более чем его собственные умозаключения. Но, припоминая самый первый день Хаён в доме, Сонгён просто не могла полностью отмести то, что он говорил.

Хаён ни разу не упомянула про бабушку с дедушкой с тех самых пор, как переехала жить к Сонгён и Джесону после пожара. Этот факт даже не приходил Сонгён в голову, пока сержант Ю не указал на него. Она была убеждена, что Хаён сознательно пытается не думать о них, поскольку это слишком для нее тяжело.

Однако, учитывая то, что девочка спаслась из ужасного пожара, все-таки было непохоже, чтобы она испытывала такой уж сильный стресс. Быстро приспособилась к жизни с отцом, словно только и ждала подходящего случая.

«Неужели она и вправду устроила пожар?» — терялась в догадках Сонгён.

И это был не просто пожар. Сержант Ю выдвинул даже еще более страшную версию.

Перед тем как загорелся дом, бабушка и дедушка Хаён были отравлены. Кто мог отравить пожилую пару и устроить пожар? В голове сам собой возникал страшный ответ, и Сонгён каждый раз решительно мотала головой. Ничто не доказано. Не надо делать поспешные выводы. И жаль, что сейчас рядом нет Джесона.

Домой он вернется лишь как минимум через десять дней. До этого они с Хаён остаются одни. Это время словно душило ее, стискивало свои пальцы у нее на шее.

По двору пролетел порыв ветра. Со стуком посыпались капли дождя. Поспешив к двери, Сонгён вдруг споткнулась о резиновый мячик. Подобрала его, подумав про щенка. Нет, это совершенно исключено. Ребенок, который с таким восторгом возится со щенком, просто не способен на что-то настолько ужасное! Однако чем больше она пыталась отрицать услышанное, тем настойчивей в голову лезли неуютные мысли.

Прикусив губу, Сонгён слегка сжала мячик в руке и бросила его под ноги. Едва она вошла в дом, как глаза сами собой нацелились на лестницу, ведущую на второй этаж. Сонгён все колебалась — стоит ли двигаться навстречу неизвестности, рискуя наткнуться на то, что ей и в голову не могло прийти. Но, после некоторого промедления, все-таки поднялась в комнату Хаён.

* * *

Едва Сонгён открыла дверь, как щенок радостно метнулся ей навстречу. Подхватив его, она зашла в комнату. Огляделась, не зная, что хочет здесь найти.

Вокруг царил образцовый порядок. Учебники и прочие школьные принадлежности лежали на письменном столе в строго отведенных местах — Хаён явно была девочкой опрятной и организованной. Сонгён выдвинула ящик стола. Блокнотики, записные книжки, всякие канцелярские мелочи — все разложено по ранжиру.

Щенок у нее на руках недовольно взвизгнул — наверное, она его неловко придавила. Опустив кутенка на пол, Сонгён открыла гардероб. Различные предметы одежды были аккуратно развешаны на плечиках. Проведя по ним рукой, она плотно закрыла дверцу.

Вдруг припомнилось, как она шлепнула Хаён по щеке. Не исключено, что слова сержанта Ю просто сбили ее с толку. У Хаён наверняка есть какое-то объяснение, о котором ей неизвестно.

Она сделает вид, что ничего не знает. Не станет нарушать покой в семье из-за предположений какого-то постороннего человека. Придя к этой мысли, Сонгён уже не могла оставаться в комнате. Взялась уже за дверную ручку, чтобы открыть дверь, когда вдруг услышала откуда-то жалобное повизгивание щенка. Обернулась, оглядела комнату.

Щенок, поскуливая, скреб лапами одну из сторон комода. Похоже, какой-то запах изнутри привлек его внимание. Совать нос еще и в комод не хотелось, и она некоторое время просто смотрела на него. А потом, наконец решившись, выдвинула нижний ящик.

Внутри лежало дополнительное одеяло.

Сонгён помимо воли облегченно выдохнула. Щенок заскулил еще пуще. Собравшись уже задвинуть ящик на место, она все-таки осторожно приподняла одеяло. Под ним обнаружилась маленькая коробочка, которая сразу породила у нее зловещее чувство. Из нее вроде как исходил слабый неприятный душок.

Она и так зашла слишком далеко. Поздно поворачивать назад. Коробочка была размером с упаковку бумажных салфеток. Нетяжелая. Осторожно открыв крышку, потрясенная Сонгён едва ее не выронила.

Содержимое коробочки рассыпалось по всей комнате. При виде его Сонгён пришла в ужас. Просто не могла поверить собственным глазам. Внутри оказалось несколько окоченевших мертвых птичек; у некоторых были выдернуты перья, а животики вскрыты. Здесь же лежал и окровавленный перочинный ножик, которым наверняка их и резали.

У Сонгён кровь застыла в жилах.

Сразу припомнилось, как в тот день, когда она занималась переводом Хаён в новую школу, та пыталась выхватить птичку из клетки на ребячьей «ферме».

А теперь Сонгён живо представила, как Хаён пытается пырнуть этим перочинным ножиком кошку. Девочка присоединилась к остальным детям, прекрасно зная, кто таскает птиц, но изображая полное неведение. Наверняка ей было просто любопытно, что они собираются делать. Что бы произошло, если б кто-то из ребят не дрогнул, позволив кошке удрать?

Лишь от одной мысли об этом волосы у Сонгён встали дыбом.

Она быстро подхватила щенка, который уже обнюхивал мертвых птичек на полу. Достала несколько салфеток, подобрала крошечные трупики и сложила их обратно в коробку. О чем только в этот момент не думалось! Утерев лоб, она без сил рухнула на кровать.

Пребывающий в блаженном неведении щенок запрыгнул ей на колени. Прижав его к себе и машинально поглаживая, Сонгён ломала голову, что можно сейчас предпринять. В итоге пока что решила просто дождаться возвращения Хаён из школы.

Еще несколько секунд она бездумно смотрела в пол, а потом накрыла крышкой коробку с птицами, погибшими мучительной смертью.

* * *

Сонгён сидела в гостиной, глубоко погрузившись в собственные мысли и не сознавая, что за окном вовсю льет дождь. Она даже не заметила, как в дом вошла промокшая Хаён. Пришла в себя только тогда, когда девочка окликнула ее с порога. Увидев ее, Сонгён наконец посмотрела за окно.

— О, а я и не знала, что так поливает, — сказала она.

— Не дадите мне полотенце? — попросила Хаён.

— Ах да… сейчас, — отозвалась Сонгён, наконец поднимаясь на ноги после того, как несколько секунд просидела в оцепенении, глядя на мокрую Хаён. Все тело казалось скованным и неловким, а голову словно набили каким-то скомканным мусором.

Она сразу принесла из ванной большое полотенце, вытерла Хаён волосы, руки и ноги. Та просто насквозь промокла, и ее надо было срочно переодеть. Тело девочки было совсем холодным — должно быть, она долго пробыла под дождем. Маленькие плечики дрожали.

— Почему ты не позвонила мне из школы? — спросила Сонгён.

— Да все нормально; я люблю, когда дождь, — отозвалась Хаён.

— Иди в ванную и прими горячий душ. Я принесу тебе во что переодеться.

— Нет, я сама, — сказала Хаён и, не дожидаясь возражений, устремилась к лестнице. С нее все еще капало.

Пока Хаён принимала душ, Сонгён вскипятила воду. Приготовила горячее молоко и пирожное с шоколадным муссом. После душа щеки Хаён порозовели. Сама Сонгён тоже почувствовала себя малость получше. Войдя в кухню и увидев лежащее на тарелке лакомство, девочка крепко обняла ее сзади, прижавшись к спине.

Сонгён затаила дыхание. Едва удержалась, чтобы не оттолкнуть ее прочь.

Усевшись, Хаён принялась рассказывать ей про свою прогулку под дождем. Весело щебетала, и вид у нее был самый что ни на есть довольный. В другой ситуации Сонгён охотно поддержала бы разговор. Но сделала вид, что полностью поглощена уборкой тарелок, избегая взгляда Хаён.

— А вы какую погоду любите? — спросила та.

— Я-то? Солнечную, весеннюю, наверное, — отозвалась Сонгён, даже не думая об этом. Ей хотелось, чтобы девочка поскорей расправилась с едой и убралась к себе наверх. Не хотелось сидеть с ней лицом к лицу и делать вид, будто ничего не случилось, да Сонгён и не думала, что это у нее выйдет. Ей требовалось какое-то время, чтобы взять себя в руки.

Хаён была на удивление разговорчива. Все болтала без умолку обо всяких школьных событиях, рассказывала в подробностях, как ухаживала с ребятами за грядками на огороде… Буквально все, что она говорила, действовало Сонгён на нервы. Недавно учительница девочки прислала ей эсэмэску, обеспокоенная тем, что другие дети избегают ее после происшествия с кошкой. И вот вам Хаён: врет на голубом глазу, хотя так легко поймать ее на вранье, если проявить хоть капельку внимательности… Это все для того, чтобы показать, что у нее нет никаких проблем в школе, подумала Сонгён, или по какой-то другой причине?

Заметив, что Сонгён ведет себя не так, как обычно, Хаён умолкла на полуслове и посмотрела на нее.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Э-э… гм… что-то голова разболелась, — ответила Сонгён. В висках и вправду начинало тупо пульсировать. Нет — все тело начинало пульсировать.

— Сильно болит? — поинтересовалась Хаён.

— Нет, надо просто принять таблетку и немного вздремнуть, и все будет в порядке, — отозвалась Сонгён.

Хаён просто продолжала сидеть, прищурившись и пытаясь что-то прочесть по ее лицу.

Вдруг за окном полыхнула молния. Вскоре загрохотало. Даже Хаён, которая уверяла, что любит дождливую погоду, вздрогнула и перевела взгляд за окно. Глядя на то, как дождевые капли бьют в стекло, она тихо прошептала:

— Почти как в тот день, когда умерла моя мама.

Сонгён вдруг встревожилась.

— Была гроза, прямо как сейчас, — мрачным тоном добавила Хаён. Напоминание о матери, видимо, испортило ей настроение. Похоже, пропал и аппетит — положив вилку, девочка направилась в свою комнату.

А Сонгён двинулась в свою собственную спальню. Тело казалось каким-то тяжелым, и она едва поднялась из-за стола. Приложила ладонь ко лбу — он был горячим. Видимо, простудилась.

Приняв лекарство от простуды, вытащенное из шкафчика, Сонгён легла на кровать. Голова раскалывалась. Мысли ее постоянно возвращались ко второму этажу, но в доме было тихо — слышались лишь шум ливня и потрескивание оконных стекол, на которые наваливался ветер.

Когда лекарство подействовало, Сонгён незаметно для себя задремала.

27

У себя в комнате Хаён ненадолго выглянула за окно, а потом забралась на кровать. Промелькнула яркая вспышка, и почти сразу же задребезжало оконное стекло. Спрятавшись под одеяло, девочка крепко зажмурилась. Здесь ее страх немного поутих.

Причина, по которой после возвращения домой Хаён все продолжала что-то рассказывать Сонгён, была в том, что она не хотела оставаться одна.

Всю дорогу домой, бредя под дождем, девочка испытывала странное чувство — будто кто-то втихомолку крадется за ней. Хотела обернуться и посмотреть, но так и не смогла. Боялась, что если обернется и посмотрит, то увидит у себя за спиной свою мертвую мать.

Вчера вечером папа приходил к ней в комнату поговорить.

Сказал, что на десять дней уезжает в командировку, и пожелал хорошо провести время с Сонгён. Хаён тогда послушно кивнула. Поначалу она невзлюбила новую папину жену. Мама всегда говорила ей, что она нехорошая женщина, что эта эгоистичная дрянь, которой нравится рушить чужие семьи, увела папу. Но со временем Хаён поняла, что мама говорила неправду. Папа выглядел гораздо более счастливым с Сонгён, чем с мамой. Сонгён не орала, не пила, не ругалась плохими словами. Да, она шлепнула ее по щеке, но вообще-то было совсем не больно. А потом даже извинилась. Мама никогда ни за что не извинялась.

Хаён сначала представлялось странным, что папа постоянно заставлял ее обещать во всем слушаться Сонгён. Уж не из-за того ли, что та недолюбливает ее? Казалось, как раз по этой причине отец велит ей вести себя тихо. Но нет, вроде это не так. Теперь Сонгён все время ласково обнимает ее. В ее объятиях Хаён хочется закрыть глаза и уснуть. В них так уютно… Ее мама не любила обнимашек. Обнимала ее только тогда, когда кто-то еще находился поблизости.

После того как отец спустился вниз, Хаён еще долго лежала на кровати, думая про маму и про Сонгён. А потом незаметно уснула. И во сне встретила свою мать. Мама была очень зла. Прямо как в тот день.

«Зови своего отца, быстро!»

Хаён заткнула уши, но все равно слышала пронзительный голос матери. Та схватила ее за руку и вывернула, и Хаён открыла глаза от боли. Почувствовала облегчение, поняв, что это был всего лишь сон.

Опять полыхнула молния. Лил дождь, задувал ветер. В такие дни маме еще больше хотелось увидеть отца. А Хаён хотелось перестать думать о ней.

«Она умерла. Она умерла, так что прекрати вспоминать о ней», — мысленно приказала она себе.

Однако в такие дни Хаён все равно боялась, что мама вдруг появится откуда-то из ниоткуда и начнет на нее орать. Девочка вскочила с кровати, прихватив подушку. Казалось, что спать в объятиях Сонгён будет не страшно, даже если вдруг появится мама. Она уже двинулась к выходу из комнаты, когда вдруг запнулась о щенка.

Напуганный, тот спрятался под кровать и не появлялся оттуда, сколько бы она его ни звала. В конце концов Хаён полезла рукой под кровать. И рука на что-то наткнулась — на что-то липкое.

Это оказалось птичье перо. Посмотрев на него, Хаён тут же выдвинула ящик комода. Приподняла сложенное одеяло — коробочки под ним не было. И она сразу поняла, кто ее взял. Губы ее скривились. Она всегда кривила губы, когда злилась.

Надо было пойти потребовать ответа. Но сначала она решила все-таки достать щенка из-под кровати. Это, видать, как раз он подсказал Сонгён про коробочку. Вообще-то это был их общий секрет — только ее и его. Щенок, видать, почуял, что сделал что-то не то, раз уж так прячется.

Щенок, который не умеет хранить секреты, должен быть наказан.

Наконец ее рука ухватила щенка. Хаён выволокла его из-под кровати и посмотрела прямо в глаза. Держа в руке отбивающегося щенка, стала искать маленькую коричневую бутылочку, которую запрятала как можно глубже…

* * *

Сонгён находилась в каком-то то ли дворце, то ли огромном особняке. На ней было черное платье, и она шла по бесконечно длинному коридору с высоченным потолком, методично заглядывая в открытые комнаты по бокам, высматривая кого-то.

Кто-то стоял в солнечном свете в самом конце коридора, и Сонгён сломя голову бросилась туда. И едва поняла, что там стоит Хаён, как девочка убежала в другую комнату, словно играя в прятки. Ее заливистый смех звенел в пустом пространстве, отдаваясь от потолка.

Сонгён захотелось заткнуть уши. Пока она пыталась убежать от этого смеха, прямо перед ней откуда-то из-под потолка упала веревка. На конце ее болталась удавка, словно говоря, что Сонгён нужно повеситься на ней. Перепугавшись до смерти, та оттолкнула веревку и бросилась бежать дальше. Завернула за угол и заметила дверь в самом конце тупика.

Открыла ее и увидела, что Хаён уже стоит там, протягивая ей пригоршню таблеток от простуды. Сонгён отрицательно замотала головой, и Хаён, вдруг взъярившись, накинулась на нее, словно пытаясь впихнуть в нее эти таблетки силой.

Кое-как стряхнув тянущиеся к лицу руки, Сонгён изо всех сил оттолкнула ее. Широко раскрыв глаза от удивления, Хаён полетела куда-то вниз, размахивая руками в воздухе. Встав возле перил, Сонгён в ужасе бросила взгляд вниз и увидела, что девочка лежит прямо перед ней на полу, неестественно вывернув ноги. При этом она что-то кричала и все пыталась дотянуться до нее.

И тут вдруг руки у Хаён почему-то стали вытягиваться все дальше и дальше, и вот наконец вцепились ей в шею. От тепла ее кожи Сонгён прошиб ледяной озноб.

Сонгён резко открыла глаза. Все тело буквально пропиталось по́том. Это был всего лишь сон, но она по-прежнему чувствовала, как маленькие ручки Хаён смыкаются у нее на горле. Потрогала себя за шею. Ничего там не было, естественно.

И в этот момент увидела стоящую рядом Хаён. Все тело моментально покрылось гусиной кожей. Похоже, что прикосновение этих маленьких ручек отнюдь не было сном.

— В чем дело? — резко спросила Сонгён.

Хаён держала в руках подушку. Наверное, она просто спустилась сюда, чтобы не оставаться одной в грозу. Девочка протянула руку. Пощупала лоб Сонгён, а потом свой собственный.

— У вас горяче́е, — сказала она.

— Да, я неважно себя чувствую. Не поднимешься к себе в комнату? — произнесла Сонгён.