Нет, псина не заслуживает того, чтобы разгуливать в городе, подумала Нэте, а потому ей пришло в голову решить одним способом сразу две проблемы.

Вареная колбаса, брошенная в конце Корсгэде под старым бетонным бункером, оставшимся с военных времен, была напичкана довольно большим количеством экстракта белены. Жадная зверюга не сможет устоять перед искушением, ибо колбаса лежала ровно там, где она обычно что-то вынюхивала. Попади в челюсти к такой собаке что-нибудь съестное, ни один человек на Земле не сможет ее остановить. Нэте не сильно опасалась, что хозяин пса попытается рискнуть сделать это, ибо он явно не так ревностно, как другие владельцы, уберегал своего питомца от рыскания по отходам.

Нэте пришлось прождать всего несколько минут, прежде чем она увидела, как задыхающийся зверь волочит своего хозяина по тропинке вдоль Пеблинге Доссеринг. Менее чем через десять секунд чудовище учуяло запах добычи и жадными движениями отправило колбасу к себе в пасть.

Насколько она могла разглядеть, псина даже не пыталась жевать.

А когда животное с хозяином прошли мимо, женщина спокойно поднялась со скамейки, засекла время на часах и, прихрамывая, отправилась вслед за ними.

Она знала, что наркоману слабо? обойти все четыре озера, надолго его не хватит. Прогулка вокруг озера Пеблинге занимает примерно четверть часа в хорошем темпе, чего наверняка окажется достаточно, учитывая сильнейшую концентрацию зелья.

Уже на мосту Королевы Луизы стало очевидно, что собака утратила координацию. По крайней мере, наркоман неоднократно дергал за поводок, в результате чего упрямое животное закрутило мордой во все стороны.

На противоположном конце моста парень потащил собаку на тропинку поближе к озеру и принялся орать на нее, словно проблема заключалось всего лишь в непослушании, однако замолчал, когда собака зарычала и оскалилась на него.

Замерев, они стояли друг против друга в течение одной или двух минут, а Нэте тем временем заняла место у помпезных перил моста и делала вид, что смотрит на озеро и Озерный павильон.

Однако в действительности ее внимание было приковано к другой картине. Краем глаза она видела, как собака тяжело уселась и принялась в замешательстве озираться, словно перестала понимать, где земля, а где небо. Язык вывалился из ее пасти, что являлось одним из симптомов.

«Сейчас она нырнет в воду, чтобы попить», – подумала Нэте, но зверь остался на месте. Этот этап уже миновал.

Только когда псина улеглась на бок, фыркнула и замерла, недоумок на другом конце поводка осознал, что ей совсем плохо.

С выражением, свидетельствующим о глубоком замешательстве и бессилии, он потянул поводок и закричал: «Сатана, пошли!» Но Сатана никуда не пошел. Вареная колбаса с беленой сделала свое дело.

Все заняло десять минут, как и планировалось.



Целый час Нэте сидела и слушала классическое радио «П2», так как эта радиостанция способствовала душевному спокойствию и настраивала на рефлексию. Теперь она прекрасно убедилась в эффективности белены и больше не беспокоилась по этому поводу. Оставался вопрос в том, получится ли у приглашенных людей соблюсти обозначенные временные рамки. По крайней мере, в том, что они клюнут на наживку, она не сомневалась. Как бы то ни было, десять миллионов – очень много, а кто во всем Королевстве Дания не был в курсе, что она обладает ими, и даже еще бо?льшими деньгами? «Да нет, они стопроцентно клюнут», – подумала Нэте, когда по радио начался новостной выпуск.

Новости оказались не особо интересными. Министр по делам церкви находился с визитом в ГДР, только что начался суд над израильтянином, выдавшим тайну о ядерном оружии…

Нэте встала, чтобы пойти на кухню и приготовить обед, когда услышала имя Курта Вада.

Она задрожала, словно в нее вонзили какой-то острый предмет. Затаила дыхание, как будто это было единственное средство, способное помочь.

Голос был тем же, что и много лет назад. Надменный, чистый и уверенный. Но вот тема оказалась новой.

– «Чистые линии» пропагандируют гораздо более широкий спектр решения проблем, нежели простое вмешательство в мягкотелое общественное отношение к теме иммиграции. Кроме того, нас беспокоит рождаемость в среде низших и наиболее слабых социальных групп, так как дети, рожденные от обездоленных родителей, часто рождаются слабоумными, становятся наркоманами или обладают дурной наследственностью, усугубленной асоциальными тенденциями. Отсюда возникает огромный пласт проблем. Наше общество вынуждено бороться с ними ежедневно, на борьбу уходят миллиарды крон, – говорил он, не давая журналисту вставить слово. – Только подумайте, сколько удастся сэкономить, если преступники лишатся возможности иметь потомство. Конечно, данная мера вскоре фактически изживет себя. Тюрьмы обезлюдеют. Или, например, если мы избавимся от сумасшедших расходов на безработных иммигрантов, которые в погоне за комфортом обеими руками залезают в казначейство и перетаскивают к нам все семейство. Школы переполнены детьми, не понимающими ни нашего языка, ни наших обычаев. Подумайте о том, что будет, если многодетные семьи, живущие за счет пособия и вынуждающие своих детей голодать и холодать, вдруг лишатся права производить на свет столько потомства. Сами они не в состоянии обеспечить детей. Речь идет о…

Нэте тяжело опустилась на стул и вгляделась в кроны каштанов.

Все в ней перевернулось. Кто он такой, чтобы сметь решать, кто годится для жизни, а кто нет?

Курт Вад, конечно.

На мгновение она почувствовала приступ тошноты.



Нэте стояла перед своим отцом. Она еще никогда не видела, чтобы его лицо было таким мрачным. Мрачным и расстроенным.

– Я защищал тебя все твои школьные годы, ты осознаешь это, Нэте?

Женщина кивнула. Конечно, она прекрасно знала. Множество раз их приглашали на беседу в класс. Отец парировал угрозы инспектора и классной дамы, прилежно выслушивал все жалобы и извинялся от ее имени. Да-да, ему следует научить ее бояться Бога и следить за словами, какие она употребляет. И, конечно же, ему необходимо направить Нэте на правильный путь, если уж говорить о распущенном поведении дочери.

Но она никогда не понимала, почему в таком случае он сам позволял себе грубо ругаться, а также плохо говорить о том, что касается отношений между полами, в то время как все и вся на хуторе утверждали обратное.

– Они говорят, что ты глупая и невоздержанная на язык и развращаешь всех вокруг, – сказал отец. – Тебя выгнали из школы, и теперь мне придется приглашать специальную даму, чтобы обучала тебя дома. Если бы ты хоть научилась читать… но ты не смогла даже этого. Повсюду на меня смотрят с негодованием. Я – тот самый фермер, чья дочь позорит весь город. Священник, школа – все осуждают тебя, а тем самым и меня. Ты не прошла конфирмацию, а теперь, ко всему прочему, еще и беременна, и утверждаешь, что виновник – твой кузен…

– Но так и есть. Мы вместе.

– Да нет же! Таге говорит, что у него с тобой ничего не было. Так кто же это в таком случае?

– Таге и я – вместе.

– Нэте, встань на пол на колени!

– Но…

– Встань!

Она сделала, как он просит, и увидела, как отец тяжелой походкой подошел к сумке, лежащей на столе.

– Вот, – он высыпал горкой перед ней на пол плошку рисовых зерен. – Ешь! – Затем поставил рядом кувшин с водой. – И пей!

Она огляделась. Взглянула на портрет матери, улыбчивой и стройной, в свадебном платье. На стеклянный шкаф с посудой, на настенные часы, давным-давно остановившиеся. И ничто в этой комнате не могло ее утешить, ничто не могло помочь ей.

– Скажи, Нэте, с кем ты трахалась. Или ешь.

– Только с Таге.

– Вот! – прорычал отец и трясущимися руками запихнул ей в рот первую горсть риса.

Рис резал горло, несмотря на то, что она пила как можно больше. А следующая горсть причинила еще большую боль. Эти крошечные острые и твердые зерна, сахарной головой возвышающиеся на полу…

Когда отец закрыл лицо ладонями, зарыдал и принялся умолять ее, чтобы она призналась, кто ее обрюхатил, девушка резко вскочила, так что кувшин с водой разлетелся на кусочки. Четыре шага по направлению к полуоткрытой двери, и Нэте оказалась на улице. И там, на воле, она обрела уверенность, ловкость и легкость. Улица была ее стихией.

Она слышала позади себя крики отца, все отдалявшиеся, однако это не остановило Нэте. А остановила ее боль в диафрагме, когда рисовые зерна начали впитывать желудочный сок и размокать. Когда желудок раздулся, заставив ее запрокинуть голову и жадно хватать ртом воздух.

– Это Та-а-аге! – пронеслось над тростником и речным потоком, несущим свои воды мимо нее.

Затем она упала на колени и что было силы прижала кулаки к низу живота. Стало немного легче, однако желудок продолжал растягиваться; тогда она попыталась отрыгнуть и вставила в горло палец, но ничто не помогало.

– Это Таге, мама, скажи отцу! – плакала она, обратив глаза к небу.

Но отреагировала на ее фразу не мама, а пятеро парней с удочками.

– Нэте-Грохалка! – крикнул один из них.

– Нэте-Грохалка, Нэте-Грохалка! – подхватили остальные.

Она закрыла глаза. Все казалось ей чужим в собственном теле. В грудной клетке и в животе. Органы, о существовании которых она никогда не догадывалась. Она впервые почувствовала сильное пульсирование в глазу, отзывавшееся в своде черепа; в этот момент она впервые ощутила запах собственного пота. Ныла каждая клеточка тела – организм стремился вернуть здоровое состояние. Дыхание перехватило. Нэте не могла даже закричать, не могла и ответить парням, когда они спросили, не приподнимет ли она подол, чтобы им было получше видно.

Через свою глупую просьбу они разоблачили собственную сущность: сущность маленьких, глупых, невежественных мальчиков, прошедших конфирмацию, которые всегда поступали так, как требовали от них отцы, и никак иначе. И то, что она не отвечала, не просто вызвало у них гнев, но и неловкость, довольно неприятное для них чувство.

– Она шлюха! – заорал один. – Нужно сбросить ее в реку и отмыть хорошенько.

Парни без предупреждения схватили Нэте за ноги, за плечи, за живот и кинули как можно дальше в реку.

Все услышали глухой звук, когда она в падении наткнулась животом на камень, а потом увидели, как Нэте взмахнула руками и вода между ног девушки стала окрашиваться кровью.

Но никто ничего не сделал. То есть, конечно, кое-что они сделали. Всей гурьбой. А именно – убежали. А из ледяной воды разнесся крик.

И этот крик принес определенную пользу, ибо на звук пришел отец, вытащил дочь из воды и отнес домой. Сильные руки, вдруг ставшие нежными. Он тоже видел кровь и понял, что она больше не в состоянии за себя постоять.

Дома отец уложил Нэте в постель, охладив живот тряпкой, и попросил прощения за свою вспыльчивость, однако она не ответила ему. Стреляющая боль в голове, животе и желудке не позволяла это сделать.

Больше он ни слова не упомянул о том, кто отец ребенка, ибо никакого ребенка уже не существовало. У матери Нэте тоже случались выкидыши, тут не было секрета, и симптомы не оставляли сомнений. Даже Нэте знала.

Вечером, когда лоб девушки стал раскаленным, отец позвал доктора Вада. Спустя час тот приехал вместе со своим сыном Куртом, по-видимому, не удивившись состоянию Нэте. Он лишь повторил то, что уже слышал, – что она споткнулась и упала в ручей, убедившись собственными глазами, что так все и было на самом деле. Неприятно, что у девушки открылось кровотечение, сказал он и спросил отца, не беременна ли она, даже не потрудившись проверить сам.

Она наблюдала за лицом отца, парализованная стыдом и растерянностью. Тот отрицательно покачал головой.

– Это ведь было бы незаконно, – тихо произнес отец. – Так что, естественно, нет. Не нужно вызывать полицию. Всего лишь несчастный случай.

– Ты поправишься, – сказал сын доктора, как-то чересчур медленно погладив Нэте по руке, при этом кончиками пальцев легонько прикоснулся к ее груди.

Тогда она впервые встретилась с Куртом Вадом и уже тогда ощутила дискомфорт от его присутствия.

Потом отец пристально посмотрел на дочь и, наконец, решился на то, чтобы разрушить ее и свою собственную жизнь.

– Я больше не могу тебя содержать, Нэте. Придется найти тебе приемную семью. Завтра поговорю с комитетом.



Она долго просидела нахмурившись на стуле посреди гостиной, уже после того как интервью с Куртом закончилось. Даже «Фюнская весна» Карла Нильсена и прелюдии Баха не могли ее успокоить.

Этот негодяй заполучил время в радиоэфире. Его пытались прервать провокационными вопросами, но он упорно гнул свою линию в течение всего отведенного времени, и это звучало совершенно омерзительно.

Все, за что Вад боролся тогда, не только не было разрушено, но и укрепилось в такой мере, что она ужаснулась. Со всей прямотой он объявлял цель своей деятельности и общественной работы, которая, совершенно очевидно, всплыла из другой эпохи. Эпохи, когда люди повторяли «хайль», щелкнув каблуками, и убивали себе подобных во имя безумной веры в то, что некоторые представители человеческого рода лучше, чем другие, и в то, что им принадлежит право сортировать человечество на полезных и ненужных особей.

Ради всего человечества она должна наказать негодяя. Как можно скорее.

Дрожа всем телом, Нэте отыскала номер его телефона, который пришлось набирать несколько раз, прежде чем получилось набрать без ошибок.

Лишь на третий раз линия оказалась свободна – значит, многие слышали его интервью, раз произошел такой всплеск телефонной активности. Оставалось надеяться, что люди так же ненавидели Курта за его деятельность, как и она сама.

Между тем его голос отнюдь не свидетельствовал об этом, когда он наконец снял трубку.

– Курт Вад, «Чистые линии», – вальяжно и невозмутимо произнес он.

После того как Нэте представилась, он разгневанно поинтересовался, как вообще она смеет его отвлекать своими письмами – и вот теперь еще и телефонным звонком.

Женщина чуть было не бросила трубку, но собрала последние силы и абсолютно спокойно сказала:

– Я смертельно больна и хотела только сказать, что смирилась с тем, что между нами произошло. Я послала письмо, в котором сообщила, что вам или связанным с вами организациям может быть перечислена крупная сумма денег. Не знаю, прочитали ли вы мое письмо, однако в любом случае считаю, что вам необходимо это сделать и тщательно взвесить то, что там написано, ибо времени осталось не так много.

Затем она спокойно положила трубку и бросила взгляд на пузырек с ядом, чувствуя приближение мигрени.

Оставалось всего пять дней.

Глава 15

Ноябрь 2010 года

Карл заснул, навалившись на стену кабинета, а когда пробудился, обнаружил перед своим лицом пару пытливых глаз и жесткую щетину.

– Вот, – сказал Ассад, размахивая стаканом с дымящимся кипятком.

Мёрк резко отдернул голову, тут же ощутив, что шею словно сжали тисками. Проклятие, как же отвратительно пахнет чай…

Оглядевшись, Карл вспомнил, до какой поздней ночи они засиделись, и ему непреодолимо приспичило домой. Он свесил голову набок, и мерзкий запах из-под мышки тотчас дал о себе знать.

– Настоящий чай из Ракки, – хрипло прокомментировал Ассад.

– Ракка, – повторил Карл. – Довольно неблагозвучно. Ты уверен, что это не название болезни? Что-то, связанное со скоплением слизи в горле, нет?

Ассад улыбнулся.

– Ракка – прекрасный город на берегу Евфрата.

– Евфрат… Кто слышал о чае с Евфрата? И в какой же он произрастает стране, осмелюсь спросить?

– В Сирии, конечно. – Ассад насыпал в чашку две ложки сахара и протянул Карлу.

– Насколько мне известно, в Сирии не выращивают чай.

– Травяной чай. Ночью ты так сильно кашлял…

Карл напряг шейные мышцы, однако это не помогло. Скорее, наоборот.

– А где Роза, она отправилась домой?

– Нет. Бо?льшую часть ночи она провела в туалете. Дошла очередь и до нее.

– Вечером она вроде еще не болела.

– А потом вот заболела.

– А теперь она где?

Хоть бы была подальше, подумалось Карлу.

– Она в Королевской библиотеке, изучает литературу про Спрогё. В те отрезки времени, что Роза провела не в туалете, она сидела и копалась в Интернете. Вот тут кое-что есть… – Он протянул Карлу несколько скрепленных листов.

– Нельзя ли мне сначала немного подкрепиться?

– Конечно. Пока будешь читать, угощайся вот этим. Оттуда же, откуда и чай. Они очень-очень-очень вкусные.

«Вероятно, в этой фразе одно или пара «очень» лишние», – подумал Карл, вперившись взглядом в упаковку с арабскими письменами и изображением печенья, которое даже матрос, потерпевший кораблекрушение, не сразу решится отведать.

– Спасибо, – буркнул он и поспешил в уборную освежиться дезодорантом, надеясь на несколько иной завтрак.

У Лизы с третьего этажа наверняка припасены в ящиках какие-нибудь лакомства.

Так что, вероятно, стоило к ней заглянуть.



– Хорошо, что зашел, – обрадовалась Лиза, обнажив кривоватые передние зубы в обезоруживающей улыбке. – Я отыскала твоего кузена Ронни, и, должна сказать, это оказалось очень нелегко. Он меняет места жительства, словно пижаму.

Карл представил себе две свои застиранные ночные футболки, чередующиеся друг с другом, и тотчас попытался выкинуть такое сравнение из головы.

– И где же Ронни сейчас? – спросил он, стараясь быть более тактичным, чем хотелось.

– Снимает квартиру в Ванлёсе, вот его мобильный. Это предоплаченная телефонная карта, просто чтобы ты знал.

Дьявол! Мимо Ванлёсе он проезжал каждый день. Воистину мир тесен.

– А где наши громы и молнии, неужто тоже приболела? – он показал в сторону места фру Серенсен.

– Нет, как и меня, ее не так легко сбить с ног, – Лиза обвела руками опустевшие офисы. – Не то что слабаков мужского пола. Ката на курсах по нейролингвистическому программированию. Сегодня последний день.

Хм. Не может быть, чтобы ее звали Ката.

– Ката – это фру Серенсен?

Лиза кивнула.

– На самом деле, Катарина, но она сама сказала, что предпочитает, чтобы ее называли Ката.

Карл побрел к лестнице в подвал. Здесь, на третьем этаже, делать было нечего.



– Ты прочитал мои распечатки? – набросилась Роза на Карла, не успел он войти. Выглядела она не очень хорошо.

– К сожалению, не успел… Кажется, тебе лучше отправиться домой.

– Чуть позже. Нам кое о чем надо поговорить.

– Да, я так и думал. Что-то связанное со Спрогё?

– Гитта Чарльз и Рита Нильсен находились там в одно и то же время.

– Ну и… – Он отреагировал так, словно не понял смысла сказанного, но на самом деле прекрасно понял.

Отлично проделанная работа, как ни крути.

– Они могли быть знакомы, – продолжила Роза. – Гитта Чарльз была в числе персонала, а Рита числилась воспитанницей.

– Что ты подразумеваешь под словом «воспитанница»?

– Видимо, ты не слишком много знаешь о Спрогё, верно?

– Я знаю, что это остров между Зеландией и Фюном; мимо него проходит мост через Большой Бэльт и его видно с парома, когда плывешь через Большой Бэльт. Посреди острова стоит маяк. Там холм и куча травы.

– Ну да, и несколько зданий, правда?

– Точно. После того как в непосредственной близости от острова построили мост, постройки стало четко видно, в особенности со стороны Зеландии. Они желтого цвета, да?

Тут вмешался Ассад – на этот раз аккуратно причесанный, но с исцарапанным лицом. Видимо, нужно прикупить ему новую бритву.

Роза склонила голову набок.

– Ты, наверное, знаешь о женском доме, находившемся там, да?

– Ну да, конечно. Что-то связанное с женщинами фривольных нравов, которых помещали туда на определенный срок, так?

– Да, типа того. Я вкратце расскажу, а ты, Карл, послушай, да и тебе, Ассад, не помешает.

Она подняла указательный палец вверх, как школьная учительница. Вот она, Роза, в своей стихии.

– Все началось в тысяча девятьсот двадцать третьем году с Кристиана Келлера, стоявшего во главе датской системы попечительства. В течение целого ряда лет он руководил учреждениями для слабоумных, в том числе и Брайнингом. Потом они стали именоваться «келлерскими учреждениями». Он принадлежал к числу врачей, которые, слепо веря в собственную непогрешимость, считают себя вправе оценивать и отбирать людей, неспособных занять так называемое «правильное» место в датском обществе. Учреждение на Спрогё открыли для практического воплощения его теорий. Это были евгенические[71] и социально-гигиенические представления того времени о «дурном наследственном материале», а также случаи рождения детей-дегенератов, ну и прочий подобный бред.

Ассад улыбнулся.

– Евгеники! Вот-вот, я прекрасно знаю, что это такое. Когда у мальчиков отрезают яички, чтобы они пели писклявым голосом. Их было огромное количество в прежних ближневосточных гаремах.

– Ты имеешь в виду евнухов, – поправил его Карл и только тут заметил его хитроватое выражение лица.

Как будто бы он не знал.

– Да я просто пошутил. Я ознакомился ночью с данным вопросом. Слово «евгеника» происходит из греческого языка и означает «хорошее происхождение». Учение о том, как проводить разделение людей, основываясь на этническом и социальном происхождении. – Он дружелюбно хлопнул Карла по плечу.

Несомненно, он знал гораздо больше о данной теме, чем Карл.

Затем улыбка Ассада исчезла.

– И знаешь, что? Я ненавижу евгенику, – заявил он. – Ненавижу, когда кто-то считает себя более человеком, чем других. Расовое превосходство, ты в курсе. Разделение людей на более и менее ценных особей. – Он вперился взглядом в Карла.

Ассад впервые затронул такую тему.

– Но ведь именно о том идет речь, когда мы говорим о человеке, правда? – продолжил он. – Ощущай свое огромное превосходство над остальными, и тогда всё в порядке. Ведь к этому же все стремятся?

Карл кивнул. Стало быть, Ассад ощутил дискриминацию на собственной шкуре.

– То, что тогда совершалось, было чистой воды шарлатанством, – продолжила Роза. – В действительности врачи не знали ни шиша. Если женщина вела себя асоциально, она тут же попадала под пристальное внимание. В особенности те из них, кто отличался фривольностью нравов. Говорили о низком уровне сексуальной нравственности и обвиняли таких женщин в распространении венерических заболеваний и рождении умственно неполноценных детей. Дабы избавиться от нежелательных личностей, их ссылали на Спрогё без какого-либо суда и на неопределенный срок. Врачи воспринимали это как свое право и свой долг, так как сами были нормальными, а женщины выбивались из нормы.

Роза на мгновение прервалась, чтобы придать следующему предложению больше веса.

– На мой взгляд, там были просто узколобые, до одурения самодовольные врачи-выскочки. Они спешили предложить свои услуги, если церковный приход желал избавиться от женщины, попиравшей принципы буржуазной морали. В каком-то смысле уподобляли самих себя Богу.

Карл кивнул.

– Или дьяволу, – добавил он. – Но я-то, честно признаюсь, считал, что женщины на острове были слабоумные. Конечно, сей факт не оправдывает обхождение, которое они там получали, – поторопился он сказать. – Возможно, даже наоборот.

– Тсс, – презрительно цыкнула Роза. – Да, их называли слабоумными. Возможно, так и выходило, исходя из результатов дурацких и примитивных тестов на интеллект, применяемых врачами. Но как назвать тех, кто позволял себе называть слабоумными женщин, проживших всю жизнь в нищете? Подавляющее большинство действительно были социальными отщепенцами, пускай; но с ними обходились как с преступниками или с низшими существами. Конечно, были там и слабоумные, и умственно отсталые, но далеко не все. Насколько мне известно, никогда еще до сих пор глупость в Дании не считалась уголовным преступлением, в противном случае не так много сейчас разгуливало бы на свободе бывших членов правительства. Иначе говоря, они совершали абсолютно неприемлемое преступление против человечности. Вряд ли Суд по правам человека и «Эмнести Интернэшнл» дали бы им медаль за их поступки. Но, черт возьми, нечто подобное до сих пор происходит в нашей стране. Только подумайте обо всех тех, кого пристегивают ремнями. Кого таблетками доводят до бессознательного состояния. О тех, кому отказывают в гражданстве, потому что они не могут ответить на идиотские вопросы. – Последнюю фразу Роза практически выплюнула со слюной.

«Ей нужно выспаться, а может, у нее просто месячные», – подумал Карл и полез в карман за печеньем Лизы. Он предложил ей попробовать, но она отказалась. Ах да, у Розы проблемы с желудком, вспомнил Мёрк. Тогда он предложил Ассаду, но и тот не захотел. Ну и слава богу, самому больше достанется.

– Послушай дальше. Известно ли тебе, что женщины не могли покинуть остров? Жуткое место, настоящая преисподняя. К обитателям там относились как к ненормальным, но не проводилось никакого лечения, потому что это была не больница. В то же время Спрогё не считалось и тюрьмой, а потому женщины пребывали там в течение неопределенного срока. Некоторые сидели почти всю жизнь, не имея контактов с семьями и другими людьми за пределами острова. И все бесчинства происходили аж вплоть до шестьдесят первого года… Черт возьми, Карл, беззакония продолжались уже на твоем веку, понимаешь? – Несомненно, чувство справедливости Розы было ущемлено не на шутку.

Мёрк собирался возразить, но ведь она права. Все происходило уже при его жизни, и Карл был удивлен.

– Ладно, – кивнул он. – И Кристиан Келлер депортировал таких женщин на Спрогё, так как считал, что они не были приспособлены к нормальной жизни, верно? И поэтому там очутилась Рита Нильсен?

– Именно так. Я читала о них всю ночь напролет. О Келлере и его последователе, Вильденскове из Брайнинга. Они управляли всем этим делом с двадцать третьего по пятьдесят девятый год; спустя два года заведение было закрыто, и на протяжении практически сорока лет пятьсот женщин томились на острове, не зная, сколько им там еще предстоит находиться. И, уверяю тебя, жизнь там была трудная. Грубое обращение, тяжелая работа. Плохо обученный персонал, считавший «девушек», как их называли, недолюдьми, жестоко подгонял, ругал и следил за ними днем и ночью. Существовали также карцеры – к ним прибегали, если девушки проявляли непослушание. Изоляция в течение нескольких дней. А если кто-то хотел получить надежду на освобождение с проклятого острова, то первым делом бедная женщина должна была подвергнуться стерилизации. Принудительная стерилизация! Карл, их лишали половой жизни и половых органов. – Она откинула голову в сторону и пнула стену. – Какой кошмар!

– Роза, ты в порядке? – поинтересовался Ассад, осторожно положив ладонь ей на руку.

– Самое жуткое злоупотребление властью, какое только можно вообразить, – выдала она с таким выражением лица, которого Карл у нее до сих пор не видел. – Быть обреченной провести всю жизнь на необитаемом острове, где можно просто-напросто сгнить. Мы, датчане, ни черта не лучше тех, кого ненавидим больше всего, – прошептала она. – Мы такие же, как те, кто бросает камни в женщину, изменившую мужу, как нацисты, убивавшие умственно отсталых и инвалидов. Разве то, что происходило на Спрогё, нельзя сравнить с советскими так называемыми психиатрическими лечебницами для диссидентов или с румынскими лечебными заведениями для умственно неполноценных? Конечно, можно, потому что мы нисколько не лучше!

Затем она отвернулась и исчезла в направлении туалета. Вероятно, желудочное волнение еще не совсем улеглось.

– Уф, – вздохнул Карл.

– Да, сегодня ночью она была слишком взволнованна, работая над историей острова, – тихо произнес Ассад, не желая, чтобы Роза его услышала. – На самом деле, мне показалось немного странным ее поведение. Возможно, вскоре она пришлет Ирсу на свое место.

Карл зажмурился. Время от времени у него возникало подозрение, особенно явственное сейчас.

– Думаешь, Роза сама подверглась подобному лечению, или на что ты намекаешь, Ассад?

Тот пожал плечами.

– Я только сказал, что в ней что-то свербит, словно в ботинок попал камень.



Некоторое время Карл смотрел на телефон, прежде чем снять трубку и набрать номер Ронни.

Прослушав достаточное количество гудков, он сбросил, подождал двадцать секунд и набрал снова.

– Алло, – прозвучал уставший голос, испорченный возрастом, алкоголем и ненормальным режимом сна.

– Привет, Ронни, – сказал Мёрк.

Ответа не последовало.

– Это Карл.

Вновь никакой реакции.

Тогда он повысил голос, затем еще немного повысил, после чего услышал какую-то активность в ответ в виде хрипа и влажного кашля. В пепельнице у него сейчас лежат наверняка не меньше шестидесяти окурков.

– Кто вы? – наконец оформилась фраза.

– Карл, твой кузен. Привет еще раз, Ронни.

Очередной приступ кашля в телефоне.

– Черт побери, какое нынче время суток? Сколько времени?

Карл взглянул на часы.

– Четверть десятого.

– Четверть десятого! Да ты совсем спятил, парень! Я не слышал тебя десять лет, а теперь ты звонишь в девять утра! – И он шмякнул трубку.

Ничего нового под солнцем. Карл представил себе Ронни. Конечно, абсолютно голый, не считая носков – с ними он никогда не расставался. С невероятно длинными ногтями, подбородок оброс щетиной. Высокий крупный мужик, который, неважно, в какой точке мира находился, лучше всего ощущал себя в ночи или сумерках. Если он полюбил ошиваться в Таиланде, то уж точно не ради улучшения цвета лица.

Не прошло и десяти минут, как он перезвонил.

– Что это за номер, Карл? Откуда ты звонишь?

– Из своего кабинета в полицейском управлении.

– О боже…

– Я кое-что слышал о тебе, и нам нужно поговорить, ладно?

– Что ты обо мне слышал?

– Что ты болтаешь о гибели своего отца в неких сомнительных заведениях по всему миру и вмешиваешь меня.

– Кто это говорит, будь он проклят?

– Другие полицейские.

– Значит, они ненормальные.

– Можешь приехать сюда?

– В полицейское управление?! Ты, видимо, шутишь. Скажи, ты совсем спятил на старости лет, с последней нашей встречи? Нет уж, если тебе приспичило встретиться, это должно быть офигенно важно.

Спустя мгновение он предложит какую-нибудь дорогую забегаловку. Причем платить должен будет Карл, и там обязательно будет алкоголь.

– Можешь пригласить меня на пиво с бутербродами, скажем, в «Зал Тиволи», прямо рядом с тобой.

– Не знаю такое заведение.

– Сразу за «Рио Браво», да знаешь ты. На углу Стормгэде.

Если придурок в курсе, что Карл знает «Рио Браво», какого черта не предложить встретиться там?

Они договорились о встрече, после чего Мёрк некоторое время размышлял над тем, что скажет идиоту, чтобы до того дошло наверняка.

«Видимо, Мона», – подумал он, когда телефон снова зазвонил. Взглянул на часы. Половина десятого, вполне может быть она. От одной лишь мысли Карл почувствовал внезапную слабость.

– Да-а, – произнес он, однако это оказалась не Мона, и голос был отнюдь не таким сладким.

Словно обухом по голове.

– Карл, можешь подняться к нам? – спрашивал Томас Лаурсен.

Он был самым талантливым техником из Западного полицейского округа до тех пор, пока пресыщенность работой и огромный выигрыш в лотерею, который он затем потерял на неудачных инвестициях, не остановили его. Теперь он стал прекрасным менеджером в столовой на пятом этаже, насколько доходило до Карла по слухам. Мёрк уже давно собирался заскочить к нему. Так почему не прямо сейчас?

– Томас, о чем речь?

– О вчерашнем трупе на Амагере.



Единственное, что напоминало о прежнем из тех времен, когда полицейское руководство еще не приняло решение о ее модернизации, было удивительно плохо организованное пространство.

– Все хорошо? – спросил Карл у крупного мужчины.

Вместо ответа тот как-то неопределенно хмыкнул.

– Не думаю, что смогу заплатить за «Феррари», которую буквально вчера себе выписал, – сказал он с улыбкой и потащил Карла на кухню; улыбка его исчезла. – Знаешь ли ты, насколько громогласны бывают те, кто приходит сюда пообедать? – тихо сказал он. – Я вот не знал, пока не стал тут работать.

Он откупорил банку «Пилзнера» и протянул Карлу.

– Послушай, если я скажу тебе, что слышал тут разговоры о том, что вы с Баком в контрах относительно дела на Амагере, это имеет под собой какие-то основания?

Карл сделал глоток. Надо приготовиться услышать много чего нового.

– Не совсем, а что такое?

– По крайней мере, вчера Бак намекнул кое-кому из бывших коллег, что ты как-то подозрительно легко избежал нападения в том самом бараке на Амагере, где убили Анкера, а Харди сделали инвалидом. Что ты просто хотел, чтобы все выглядело так, словно и на тебя покушались. Что ранение, какое ты получил в висок, не могло лишить тебя сознания, и что можно было запросто симулировать его.

– Вот ведь дьявол… Видимо, он разболтал все здесь, еще до того как я принялся помогать ему с делом его сестры… Вонючая неблагодарная задница. И кто же перенял эстафету по распространению слухов?

Лаурсен покачал головой. Видимо, не скажет. Здесь наверху, наверное, каждый мог безнаказанно болтать все, что ни попадя. Однако замолкал, если слухи касались его самого.

– Многие здесь так думают о тебе, Карл. Но, боюсь, есть кое-что еще.

– А что еще? – Мёрк отставил пиво на холодильник. От него не должно вонять пивом, когда он через пару мгновений будет стоять перед начальником отдела убийств и отчитываться.

– Вчера судмедэксперты обнаружили в кармане трупа много интересного. Например, монету, попавшую в складку. Одна крона, если точнее. Ну да, они нашли целых пять датских монет, но эта была самая новая.

– И какого она оказалась года?

– Не такая уж и старая. Две тысячи шестого. То есть труп пролежал в земле максимум четыре года. Но там было и еще кое-что.

– Понятно. Что еще?

– Две монеты были завернуты в пищевую пленку, и на них обнаружены отпечатки пальцев. Отпечатки правых указательных пальцев двух разных людей.

– Удалось ли понять чьи?

– Да. Они оказались довольно отчетливыми и прекрасно сохранились, так что, сдается мне, монеты не просто так были завернуты в пленку.

– Кому принадлежат эти отпечатки?

– Один – Анкеру Хойеру.

Карл выпучил глаза. На мгновение увидел перед собой недоверчивое лицо Харди. Услышал его раздраженный голос, когда тот говорил о кокаиновой зависимости Анкера. Лаурсен вновь протянул Карлу пиво, после чего остановил на нем взгляд бегающих глаз.

– А второй отпечаток, Карл, твой.

Глава 16

Август 1987 года

Курт Вад мгновение помедлил, взвешивая письмо Нэте в своей руке, и вскрыл его с совершенно незаинтересованным видом, словно там была реклама от очередной фармацевтической компании.

Нэте была первой, с кем удалось провернуть незаконную операцию, но с тех пор такие операции исчислялись многими десятками. Так к чему сейчас было заморачиваться этой крестьянкой? Каким образом ее мнение и мысли могли его заинтересовать?

Курт несколько раз прочитал письмо и отложил его с улыбкой.

Жалкая тварь, она рассуждала о благотворительности и прощении, он такого не ожидал. Разве можно верить хоть единому слову из того, что она написала?

– Прекрасная уловка, Нэте Германсен, – произнес он вслух, – но я должен тебя проверить.

Он толкнул верхний ящик стола, так что раздался негромкий щелчок из угла. Затем слегка отодвинул столешницу, которая сразу отъехала в сторону, обнажив полость примерно в сантиметр глубиной, где хранилась его незаменимая записная книжка с адресами и телефонами.

Курт открыл одну из первых страниц, набрал номер и представился.

– Мне нужен кое-какой личный номер, ты не мог бы помочь? А именно – номер Нэте Германсен, возможно, она представлена фамилией мужа, Росен. Живет по адресу Пеблинге Доссеринг, 32, пятый этаж, Нёрребро, Копенгаген. Да-да, она, точно. Помнишь ее? Да, у нее был умный муж, хотя я считаю, в последние годы жизни рассудительность покинула его в некоторых делах… Уже нашел номер? Отлично.

Вад записал личный номер Нэте Росен и поблагодарил, напомнив собеседнику, что ответная услуга будет оказана с величайшим удовольствием, как только понадобится. Такова уж суть братства. Затем он еще немного порылся в своей записной книжке, нашел еще один телефон, набрал его и положил на место книжку, опять задвинув столешницу до щелчка.

– Свенне, привет, это Курт Вад, – поздоровался он, когда трубку взяли. – Мне необходимы кое-какие сведения о Нэте Росен, ее личный номер у меня есть. По имеющейся у меня информации, в данный момент женщина проходит лечение в одной из больниц, и мне бы хотелось подтвердить данный факт… Да, вероятно, в Копенгагене. Сколько времени понадобится на выяснение? Ну, если бы ты сегодня сообщил, я был бы очень рад. Постараешься? Договорились. Огромное спасибо.

Потом откинулся на спинку кресла и перечитал письмо. Оно было удивительно складно сформулировано и выверено на наличие каких бы то ни было орфографических ошибок. Даже пунктуация была безупречна, а потому у него не оставалось сомнений, что ей кто-то помог. Страдающая дислексией, ограниченная, практически без школьного образования. Как будто она была способна его обмануть…

Он криво усмехнулся. Первое, что приходило на ум, – ей помогал адвокат. Разве там не было упомянуто, что адвокат будет присутствовать на встрече, если Курт примет приглашение?

Вад громко рассмеялся. Он ведь не собирается никуда идти.

– Курт, ты что, смеешься наедине с самим собой?

Он повернулся к жене и слегка качнул головой.

– У меня просто прекрасное настроение, – сказал он, обняв супругу, когда она приблизилась к столу.

– Иначе и быть не может, друг мой. Тебе ведь все удалось.

Курт Вад кивнул. Он действительно чувствовал полное удовлетворение.



После того как отец оставил работу, Курт унаследовал всю его практику и клиентуру, истории болезней пациентов с незапамятных времен и различные картотеки «Комитета против разврата» и «Сообщества датчан». Важнейшие для Курта документы – сущий яд, попади они в неправильные руки. И все же они были не настолько опасны, как работа, возглавленная им, – работа на «Секретную борьбу».

Она заключалась не только в том, чтобы отыскивать беременных, чьи дети не заслуживали появиться на свет. Это была кропотливая работа по вовлечению в свой круг опытных профессионалов. Людей, которые ни за что в жизни не рискнули бы разгласить идеи, лежащие в основе тайного сообщества.

Спустя несколько лет место работы Курта на Фюне стало отличным координационным центром «Секретной борьбы», однако постепенно, по мере все большей концентрации абортов в столичном регионе, он решил покончить с прошлым и перебраться в Брёндбю. Не то чтобы это был какой-то особо интересный пригород Копенгагена, но зато лежал практически в эпицентре событий. Неподалеку от центральных больниц, а значит, от наиболее профессиональных врачей и специалистов с огромным опытом, а также, что немаловажно, совсем близко к возможной клиентуре сообщества.

Здесь же, в пригородной коммуне, он познакомился со своей женой Беатой в середине 1960-х годов. Прекрасная женщина, да к тому же еще и медсестра, с прекрасными генами, преисполненная глубоким патриотизмом и позитивным настроем. Она чрезвычайно помогала Курту.

Еще до свадьбы Вад посвятил ее в свою работу, рассказав, к чему в конечном итоге ведет «Секретная борьба». Возможно, он ожидал какого-то протеста или, в лучшем случае, настороженного отношения к данной работе, однако, вопреки его ожиданиям, она проявила понимание и даже определенную инициативу. Да, в действительности именно жена обеспечила им связи с медсестрами и акушерками. Не менее двадцати пяти рекрутеров, как она сама их называла, Беата привлекла в организацию всего за один год, и с этого момента дела пошли в гору. Она же придумала и название «Чистые линии» и высказалась за усиление политической деятельности «Секретной борьбы» наряду с практической работой.

Идеал женщины и матери.