– Ведь недаром сторонится милицейского поста… – пробормотал он негромко. – Тьфу ты, наваждение!

Милвоху не пришлось долго раздумывать, он снова начал трясти рукой. Звук костей, ударяющихся о пластик, раздавался все время, но только сейчас он начал казаться каким-то зловещим. Как будто каждый маленький удар был шагом навстречу концу. Когда звук умолк, он с трудом осмелился посмотреть, что выпало.

Майор сплюнул и ускорил шаг, убеждая себя в том, что ничего не происходит, а если даже и происходит, то главный герой событий не он, а, к примеру, вон тот чудак, что курит на скамейке впереди. А он, майор в отставке Балашихин, просто совершенно случайна забрел в зону милицейской операции по задержанию опасного преступника…

Пятерка.

— Прости. — Милвох робко улыбнулся. — Но ты действительно всерьез думал, что кости будут на твоей стороне?

Сидевший на скамейке человек лениво встал, не спеша отряхнул и без того чистые брюки и направился навстречу майору. Теперь до него оставалось каких-нибудь двадцать метров, и Балашихин, разглядев его лицо, понял, что проиграл. Проиграл потому, что ввязался в игру по чужим правилам, даже не потрудившись как следует их изучить. В принципе, этого и не требовалось, достаточно было заглянуть на последнюю страницу, где жирным шрифтом было оттиснуто слово «смерть»…

Фабиан не знал, что ответить. Каждый мускул в его теле был готов сдаться, и он опустился на пол, как будто тело готовилось к тому, что его ждало. Он перепробовал все. Абсолютно все. И все же именно так все и должно было закончиться. Наверное, на кубике и должна была выпасть любая цифра, но никак не шестерка, и он должен был проиграть.

Вероятность того, что его мозги окажутся на стене, а преступник останется на свободе, все же была крайне высока. При этом преступник, конечно, продолжит свою игру в кости в другом месте, а совершенно другие полицейские будут тщетно пытаться понять, что же им движет, какой у него мотив.

Навстречу ему, щурясь от бившего прямо в глаза солнца, неторопливо, словно и впрямь вышел на прогулку, шел Званцев.

Он слышал, как Милвох снова начал трясти рукой, но больше не в силах был смотреть на подпрыгивающие кости и закрыл глаза. Если бы он не был связан и мог бы заткнуть уши, то он сделал бы и это, чтобы не слышать резкий стук, который, казалось, все глубже въедался в его мозг.

«А вот это ты зря, – подумал Балашихин, запуская руку за пазуху, дотрагиваясь до висевшего в наплечной кобуре газового револьвера и снова убирая руку – от газового пугача в такой ситуации толку не больше, чем от новогодней хлопушки… Зря ты выбрал такую позицию, что идти тебе приходится против солнца, – мысленно сказал он Званцеву. – Сверну шею ублюдку, а там хоть и к чертям в пекло…»

В глубине души ему никогда не была чужда мысль о том, что он умрет именно на работе. Но как это произойдет — об этом он никогда толком не думал. Но вот так, со связанными за спиной руками и весь в синяках в ожидании исхода игры в кости, такого он точно представить себе не мог.

Впрочем, не правильный выбор позиции был не в характере Званцева, и Балашихин об этом прекрасно знал.

Но в каком-то смысле все произошедшее было весьма предсказуемо. Что все, с чем он боролся, все, через что он прошел, закончится вот так жалко. Да и с чем он на самом деле боролся? Вот так, оглядываясь назад, на смертном одре, он, честно говоря, понятия не имел. Может быть, все в любом случае так, как утверждал Милвох. Что он был не более чем алгоритмом, который повторялся до тех пор, пока все не закончилось. Пока не села батарейка.

Быстро обернувшись, он увидел, как из кустов по обе стороны аллеи бесшумно полезли люди.

Новое убийство, большего и не потребовалось, чтобы он бросил все, что было ему близко и дорого, и начал охотиться за белым кусочком ткани, как пускающая слюни гончая. Семья, друзья, если они вообще у него были, и все остальное, что действительно для него что-то значило, никогда не могло бы сравниться с перспективой раскрыть еще одно дело.

– Ба! – поворачиваясь к ним лицом и все время помня о том, что позади остался опасный, как очковая змея, Званцев, воскликнул майор. – Знакомые все лица! Погулять вышли, ребятки? Зря! Пропустите!

Так что, может быть, это даже хорошо, что все закончилось именно сейчас. И эта Грета, с которой общалась Матильда, вдобавок оказалась права, и уж лучше это будет он, а не кто-то другой в их семье. Если взять в расчет все то, через что они прошли, всю боль, которую они испытали, и все трудности, которые пришлось преодолеть, то можно было прийти к выводу, что это именно он создавал своей семье проблемы и являлся источником всех зол.

Ребятки кинулись, как стая одичавших собак, и Балашихин принялся бить, отчетливо сознавая, что никогда в жизни не давал воли рукам с таким удовольствием. Ребятки были не слабые. В общей лавине сыпавшихся на него ударов Балашихин без\" труда различал и свинцово-тяжелые хуки бывших боксеров, и стремительные, хитро задуманные атаки самбистов, и затейливые, с вывертом выпады «восточников» разных школ, но они разлетались во все стороны, как тряпичные куклы, и майор не без оснований предполагал, что для многих из них дело закончится, как минимум, больничной койкой. Здесь, в этой беспорядочной свалке, он нагибался, приседал, подныривал, блокировал, перехватывал и бил, бил без пощады, без оглядки, во всю силу своих ничего не забывших рук, и ребятки коротко вякали, отлетая, и уже человек пять тяжело возились на асфальте, мучительно решая, встать им или остаться полежать до конца потасовки. Еще двое лежали неподвижно, уже решив для себя этот сложный вопрос.

Если бы не он, все было бы по-другому. Это он предал всех. Если бы у Сони, Теодора и Матильды был кто-то, кто находился рядом не только в мыслях, но и физически, все было бы намного лучше.

Откуда-то сбоку вывернулся выгоревший, перепачканный какой-то дрянью брезентовый балахон, мелькнуло бритое лицо под полями невообразимой, прожженной и потерявшей первоначальный цвет шляпы, и майор наконец понял, чем ему так не понравился собиравший бутылки бродяга. Он рванулся в ту сторону, раскрутившись смертоносной юлой, – нападавшие посыпались, как кегли, – и достал-таки обладателя балахона, угодив ребром ладони точно между брезентовым воротником и гладко выбритым подбородком. Брезентовый балахон медленно осел на землю бесформенной грудой и замер, не подавая признаков жизни.

Проблема заключалась в том, что он не был готов остановиться. Еще нет. Где-то в глубине души он был убежден, что ему еще предстоит многое дать родным, прежде чем он сможет уйти из жизни. У него даже не было времени попрощаться. С Матильдой. С Теодором, который рассчитывал, что он будет рядом с ним, как только возобновится суд. С Соней, которая ждала, что он появится на ее вернисаже сегодня вечером. Она сказала, что ей нужно, чтобы он был рядом, и его смерть стала бы просто еще одним предательством среди остальных.

В сплошных рядах нападающих появились проломы и просветы, атаки в значительной мере утратили массированность и активность, и Балашихин с легким удивлением подумал, что, возможно, еще сумеет вырваться: похоже было на то, что он нужен Званцеву живым, раз уж до сих пор не пошли в ход ни ножи, ни пистолеты.

Если бы у него был еще один шанс, он сделал бы все, что угодно. Может быть, ему следует сменить курс. Оставить работу в полиции и заняться чем-то совершенно другим. Но какой смысл задумываться об этом сейчас. Какой вообще смысл делать это теперь, когда…

Вспомнив о Званцеве, он вздрогнул и с томительным ощущением только что совершенной непоправимой ошибки развернулся на сто восемьдесят градусов – резко, но не настолько быстро, как следовало бы. На полуразвороте он почувствовал быстрый укол в плечо. Званцев еще не успел до конца выдавить из шприца лекарство, а майор уже ощутил нехорошую слабость в ногах. Его еще хватило на то, чтобы закончить поворот, обломив иглу шприца, и от души засветить в грудную клетку своему, отныне бывшему, начальнику и работодателю, но потом свет начал стремительно меркнуть перед его глазами, словно кто-то невидимый одну за другой задергивал в небе светомаскировочные непрозрачные шторы, и отставной майор спецназа Николай Викторович Балашихин повалился на асфальтированную дорожку парка, сильно ударившись при этом лицом и не ощутив боли. Голова его превратилась в надутый южным ветром резиновый мяч, ветер свистел, навевая сон, и последним, что он успел разглядеть, были чьи-то – скорее всего званцевские – сверкающие туфли и растоптанный окурок, лежавший у самой его щеки.

Внезапно он понял, что все стихло. Что кости больше не ударяются о пластиковый стаканчик. Давно ли они перестали прыгать, он не знал. Он знал только то, что кости вынесли свой вердикт. Свой приговор.

– Игра закончена, – сказал, подходя к нему вплотную, Званцев и страшно ударил его ногой в живот.

— Ты не собираешься посмотреть, что выпало? — спросил Милвох тоном, который невозможно было как-то охарактеризовать.

* * *

— Просто делай то, что должен, и постарайся покончить с этим как можно скорее, — сказал Фабиан и открыл глаза.

…Он очнулся, ощущая сухость во рту и непреодолимое желание говорить, – говорить, невзирая на эту сводящую с ума сухость, на боль в ребрах, в животе, в отбитых почках – везде. Похоже было на то, что, прежде чем привезти его сюда – или уже здесь? – его основательно потоптали ногами. «Интересно, где это я?» – подумал Балашихин, не испытывая при этом никакого интереса. Ему было неинтересно спрашивать, он хотел отвечать. Он понял, что ему ввели какой-то специальный наркотик еще раньше, чем, повернув голову, увидел Званцева, который в этот момент выбрасывал использованный одноразовый шприц.

80

Балашихин лежал на неровном и жестком бетонном полу со скованными руками и ногами, прижавшись пылающей щекой к холодному шершавому цементу, и со странным безразличием думал о том, как хорошо все-таки он поступил, что не завел себе кошку. Была у него одно время такая мысль – принести в дом котенка, чтобы было с кем поговорить, кроме зеркала и бутылки. Он носился с этой идеей месяца два, а потом как-то незаметно остыл. Да и то правда, какое право имеет человек его профессии ставить кого-то в зависимость от себя? Что с того, что он в отставке? Вон, как нехорошо все обернулось…

Ким Слейзнер поспешил свернуть за угол на Столтенбергсгаде, направляясь на Бернсторфсгаде, прижимая к уху телефон, в котором слышались гудки. Он шел быстро, но не настолько, чтобы сильно вспотеть. Все для того, чтобы не оказаться на месте потным и излучающим отчаяние. Ведь начальником был он, а начальники не приходят с кругами от пота на подмышках, как будто потеряли контроль над ситуацией.

Он понял, что говорит вслух, только когда Званцев посоветовал ему заткнуться.

Это уж точно. Это его организация, его город и его страна. Здесь он принимает все важные решения, он отдает приказы. А не какая-нибудь долбаная амеба, подхалим, который даже не знает, в какой руке держать член.

– На жалость бьет, дешевка, – сказал присутствовавший здесь же волчьемордый Санек, потирая впалую щеку, на которой ярко алела свежая ссадина.

Но почему она не отвечает, долбаная дура? Почему она заставляет его ждать, когда до этого потратила полдня, пытаясь дозвониться до него? Странно было то, что сигналы просто продолжали идти в трубке. Ни автоответчика, ни сообщения об ошибке. Ничего, кроме одних гребаных гудков.

– Да нет, – откликнулся Званцев из угла, где он мыл руки над ржавой эмалированной раковиной. – Это в нем «болтливый сок» бродит. Он сейчас вряд ли соображает, что несет.

По крайней мере, от полицейского участка до Тиволи было не более четырехсот-пятисот метров, так что уже через несколько минут он был на улице Титгенсгаде, где царил полный хаос из машин, велосипедистов и пешеходов, которые не знали, куда им деться. Не говоря уже о всех долбаных журналистах и любопытных, преградивших ему путь.

Эта раковина, да еще тянувшиеся вдоль левой стены обширного, лишенного окон помещения пустые пыльные стеллажи на трубчатом железном каркасе подсказали Балашихину, где он находится. Это было пустующее бомбоубежище под офисом «Борея», построенное, судя по всему, еще в сталинские времена и с тех самых пор медленно, но верно зараставшее пылью в полном небрежении.

— Эй, ты! — крикнул кто-то позади него как раз в тот момент, когда ему удалось пробраться сквозь толпу и добраться до оцепления. — Повернись. Посторонним лицам сюда доступ запрещен.

– Это мы и без тебя знаем, – сказал Званцев, и Балашихин понял, что опять говорил вслух. – Ты нам лучше расскажи, что это ты удумал. Что за дикие фокусы?

Слейзнер повернулся к полицейскому в форме позади него.

Майор открыл рот и начал говорить. Слова лились легко, как бы сами собой, непрерывным бессвязным потоком. Он подробно изложил свои побудительные мотивы, планы и то, что он думал о деятельности Званцева и о самом Званцеве лично. Он рассказал, как отослал напарника за пивом и скопировал видеокассету, пользуясь богатым оборудованием микроавтобуса, и о том, как позвонил Лопатину из прослушки, и даже о том, как ему не понравился бродивший неподалеку от места встречи бомж.

– Здорово поет, – уважительно сказал Званцеву Санек, когда майор выложил все, что мог, и начал повторяться. – Даже жалко. Я бы с ним с бо-о-ольшим удовольствием поработал!

— Тогда я могу тебе сказать, что я не просто посторонний, а начальник полицейского управления Копенгагена. — Он улыбнулся, хотя был в ярости.

– Даже не мечтай, – ответил Званцев. – Он мне нужен непопорченным. И так уже дров наломали… Смотри, у него все ребра в синяках.

Полицейский сглотнул.

Только сейчас Балашихин обратил внимание на то, что ни пиджака, ни рубашки на нем нет.

— Да? У вас есть какие-нибудь документы, подтверждающие это?

– Ну как же?! – возмутился Санек. – Вы же видели, что он, падла, с нашими сотворил!

— Документы? Кем, черт возьми, ты себя возомнил? — выпалил Слейзнер. — Я Ким, твою мать, Слейзнер, а ты гребаный придурок, который собирается нассать в штаны.

— Алло, это Астрид Тувессон из криминального отдела полиции Хельсингборга, — внезапно послышалось в трубке.

Действие наркотика постепенно проходило, и вместе с нестерпимой болью в избитом теле к майору возвращалась способность соображать. Безвыходное положение, в которое он угодил, не вызвало в нем паники: Балашихин бывал в переделках покруче нынешней и давно привык к мысли, что живет, по сути дела, в долг, как и каждый человек, носящий погоны. Обидно было только, что приходится погибать от руки этого нечистого на руку дельца.

— Ты знаешь, что я думаю о людях, которые делают вид, что не знают, кто им звонит, даже если видят это на экране телефона? — спросил Слейзнер, поднял удостоверение прямо к носу полицейского и продолжил путь.

Бомбоубежище время от времени сотрясала едва заметная дрожь, сопровождавшаяся отдаленным гулом, – неподалеку проходила линия метро. Балашихин представил себе мчащиеся сквозь тьму подземных тоннелей ярко освещенные поезда, наполненные веселыми, грустными, озабоченными или просто дремлющими людьми. Большинство из них были обитателями дневной, простой и понятной, стороны жизни, в то время как он, майор Балашихин, безнадежно заблудился в потемках. Люди торопились по своим делам и знать не знали о том, что совсем недалеко от них лежит на грязном цементном полу полуголый, скованный по рукам и ногам человек, еще как будто бы живой, а на самом деле – безнадежно мертвый…

— Вы должны извинить меня, но я вижу только то, что это датский номер, — ответила Тувессон. — Но теперь, когда я слышу твой голос, в этом больше нет никаких сомнений. Привет, Ким.

Черт возьми, у него же не его телефон, а трубка Хейнесенса.

– Что же ты, Николай Викторович, – словно издалека, донесся до него голос Званцева, и Балашихин понял, что тот говорил уже несколько минут – как минимум, минуты две, а то и все три. «Пусть барабанит, – вяло подумал майор. – Что он может мне сказать такого, чего я не знаю?»

— Ты пыталась со мной связаться.

– Как же так можно? Как маленький, честное слово.

Неужели ты, стреляный воробей, на эти несчастные сто тысяч позарился? Были бы деньги… И потом, неужели ты думал, что я стану этому нищеброду настоящие баксы подбрасывать?

— Да, это так. Мы тщетно пытались связаться с тобой почти весь день, чтобы обговорить сотрудничество. Но, учитывая то, что сейчас происходит, кажется, теперь немного поздно это обсуждать.

Балашихин заметно вздрогнул: Званцев сумел-таки его удивить.

— Какого черта ты несешь? Сотрудничать, поздно обсуждать? — сказал он и показал удостоверение другому полицейскому, чтобы избежать еще одной сцены, пока входил через единственный открытый вход в Тиволи. — И вы называете это сотрудничеством? Вторгаться на нашу территорию и палить из пистолета?

– Что? – заметив его движение, наклонился вперед тот. – А ты не знал? \"Провинциальное мышление – страшная штука, – сообщил он Сане. – Ведь вот же человек – и бизнесом занимался, и за границей больше времени провел, чем в России. И мяли его, и били, и в тюрягу чуть не упекли за здорово живешь. Казалось бы, чего еще? Так нет же, все равно, как был лохом, так и остался. И ладно бы его кидалы на рынке развели, это бы еще можно понять, там ребята крученые… А то ведь сам!

— А что ему было делать? Положение было отчаянным.

Сам себя кинул, недоумок! Жадность и глупость, собравшись вместе, почти сводят человека в могилу раньше срока… Запиши это где-нибудь, Александр, и перечитывай на сон грядущий, иначе кончишь, как майор.\"

Санек подобострастно хохотнул, сверкнув стальными зубами.

Он отнял мобильный от уха, закрыл рукой микрофон и повернулся к полицейскому:

– Ладно, Николаша, – снова обратился к Балашихину Званцев, – мы пойдем, а ты полежи, подумай о своем поведении. Захочешь пи-пи или еще чего – кричи.

Авось докричишься. Ну а не докричишься – не обессудь.

— Отведите меня к тому, кто у вас тут главный, и как можно скорее.

Придется как-то обойтись.

Полицейский кивнул и показал Слейзнеру дорогу.

– Званцев! – сам не зная зачем, окликнул его Балашихин. – Что ты собираешься со мной сделать?

– Как что? – притворно удивился Званцев. – Убить, конечно. Тебя что, это удивляет?

— Извини, на чем мы остановились?

– Ты дерьмо, Званцев, – сказал Балашихин. – Надолго ты меня не переживешь.

— Я сказала, что речь идет о спасении жизней. А никак не о вторжении на чью-либо территорию!

– Зато ты у нас чистое золото, – спокойно отпарировал Званцев. – Все у тебя золотое с бриллиантовыми вкраплениями – ум, честь и совесть. И все это стоит ровно сто тысяч фальшивых баксов. Подумай об этом.

Полный тревог и забот путь майора Балашихина завершился: майор лежал в собственноручно вырытой могиле и ждал, когда на лицо посыплется земля.

— А теперь успокойся и послушай меня, мисс Тувессон. Это не у меня тут бегает маньяк по Тиволи. Это у тебя. Нет, не так: здесь даже два вооруженных маньяка, и оба они шведы. А вы полностью потеряли контроль над ситуацией. Но, к счастью, на данный момент я полностью контролирую свою организацию, которая целенаправленно работает над тем, чтобы вывести людей наружу и задержать преступника. Это все, что я хотел сказать. Что здесь, в Дании, мы все контролируем потому, что придерживаемся правил.

* * *

— И что это значит по отношению к Фабиану Риску?

Илларион остановил машину перед рестораном.

— Это не меня надо об этом спрашивать. Все зависит только от него.

Ресторан открылся здесь недавно, но уже успел сделаться одним из любимых мест отдыха так называемых деятелей теневой экономики и некоторых политиков. Илларион знал и не очень любил это место, но здесь отлично готовили, а карту вин можно было читать как роман. Кроме того, ему казалось, что такой экзотической даме, как та, обществом которой он наслаждался в данный момент, нужен не менее экзотический фон. Экзотики здесь было хоть отбавляй – на вкус Забродова, ее могло бы быть и поменьше. Например, подумал Илларион, вот этого сплошь зарешеченного грузовика перед парадной дверью запросто могло бы не быть, и никто бы, что характерно, не огорчился. Или этих вот ребят в камуфляже и трикотажных масках, которые стоят по обе стороны двери с таким видом, словно внутри заседает Генштаб, а в городе высадился полк вражеских парашютистов, – их тоже могло бы не быть, и репутация заведения от этого не пострадала бы…

– Какая прелесть! – прозвенел справа от него хрустальный голосок. – Мы будем ужинать в тюрьме?

81

Илларион бросил быстрый взгляд на свою спутницу.

Шестерка.

Оля сидела на пассажирском сиденье, прекрасная и невозмутимая, как произведение талантливого скульптора, резко контрастируя не только со стоявшим у входа в ресторан «воронком», но и с салоном забродовского «Лендровера», который, хоть и сверкал чистотой, все-таки оставался тем, чем был во все времена – надежным и вместительным вездеходом, задуманным, построенным и эксплуатировавшимся в сугубо утилитарных целях.

Первой его мыслью было, что ему показалось. Но кости действительно выдали шестерку. Они решили, что он будет продолжать дышать, и прямо перед ним Милвох без каких-либо протестов уже отложил винтовку и начал отцеплять все свои поясные сумки.

С некоторым усилием оторвав взгляд от покрытой золотившимся персиковым пушком щеки девушки, Илларион перевел взгляд сначала на «воронок», а потом на стоявших у дверей омоновцев. Те выглядели так, словно собирались пустить здесь корни – видимо, проверка документов только что началась. Заметив в нерешительности замершую напротив машину, один из омоновцев лениво отчалил от крыльца и зашагал к «Лендроверу», придерживая одной рукой автомат, а другую начиная повелительно поднимать ладонью вверх. «Как же, – подумал Илларион с неприязнью, – размечтался.»

И тем не менее он до конца не осмеливался поверить в случившееся. Казалось, он не оправится от своей убежденности в том, что для него все действительно закончилось и что его жизнь подошла к той точке, откуда пути дальше просто нет. Но он ошибался. Ему улыбнулась удача.

– Похоже на то, – ответил он на вопрос своей спутницы. – Если, конечно, не поторопимся найти местечко поприличнее.

И вот он, прихрамывая, выходит из отеля и спускается по лестнице, опираясь на один костыль. Второй он перекинул через плечо в качестве вешалки для всех сумок и оружия.

Он отпустил сцепление, и «Лендровер» с приглушенным рокотом медленно покатился прочь от ресторана, постепенно набирая скорость.

Рядом с ним идет Понтус Милвох со связанными за спиной руками. Как они и договаривались, он согласился на арест, как только кости сделали выбор: выпала шестерка.

– А вы не боитесь, что они за вами погонятся? – спросила Оля с восхитительной смесью восторга и испуга.

Все кончено. Все действительно кончено.

– За нами, – поправил ее Илларион. – Ничего страшного. Я дам вам парабеллум, – процитировал он незабвенного сына турецкоподданного, но Оля, похоже, цитаты не уловила, и Илларион с грустью подумал, как много в последнее время стало людей, которые не помнят цитат по той простой причине, что не читают вообще или читают какую-нибудь дрянь. Впрочем, Оле можно было многое простить: она была по-настоящему красива и обладала самым удивительным голосом из тех, какие доводилось слышать Иллариону.

Завершена вся та работа, которую он и другие сотрудники отдела проделали за последний месяц. Все потраченные часы. Все теории и гипотезы. Все ошибочные предположения. Все те минуты, когда они думали, что нашли решение, но на самом деле были на совершенно неправильном пути. Все это вкупе составляло значительную часть объяснения того, почему Милвох теперь наконец был арестован.

– Парабеллум? – удивленно переспросила она. – Вы что, собираетесь отстреливаться?

Но если говорить правду, то именно Его Величество Случай сыграл во всем этом самую большую и важную роль. Именно его они должны были благодарить. Если бы не он, то они бы никогда не…

«Надо же, – подумал Илларион. – Ильфа и Петрова мы не читали, зато про парабеллум знаем. Интересная подросла молодежь. Необычная. Я бы даже сказал, экзотическая.»

— Руки над головой, вниз на живот! — закричал кто-то в мегафон.

– У вас очень необычный голос, – сказал он, переводя разговор на другую тему. – Я бы многое отдал, чтобы хоть раз послушать, как вы поете.

Фабиан обернулся и увидел вооруженных людей в пуленепробиваемых бронежилетах, шлемах и с автоматами, они двигались им навстречу с разных сторон.

– О! – рассмеялась Оля. – Уверяю вас, вы тут же потребовали бы все, что отдали, обратно. Я обожаю петь, но у меня совершенно нет слуха.

— Все уже кончено! — крикнул он в ответ. — Он сдался и согласился быть арестованным, так что вы можете просто подойти и забрать его.

– Досадно, – сказал Илларион. – А вот у меня неплохой слух, но зато голоса никакого. Может быть, споем дуэтом?

— Я сказал, руки вверх, ложитесь на пол! — закричал сотрудник датской полиции Ян Хеск, стоявший поодаль с мегафоном в руке.

Оля снова рассмеялась – немного хрипловато, словно хрусталь дал трещину.

— Он не может! У него руки связаны! — крикнул Фабиан и повернулся к Милвоху, который стоял и переводил взгляд с одной оперативной группы на другую. — Понтус. Лучше сделать, как они говорят, и лечь.

– Можно попробовать, – сказала она. – А у вас есть свободная репетиционная площадка?

— Лицом на землю!

В этом прозвучал двусмысленный намек, но тон у Оли был таким, что разом исключал двоякое толкование: это было предложение, прямое, как удар в челюсть.

— Успокойтесь! Он сейчас! Просто делай, как они говорят, чтобы больше никто не пострадал.

«Молодо-зелено, – подумал Илларион. – Куда же ты так торопишься?» Его хорошее настроение слегка ухудшилось: торопливые безрадостные случки были не в его стиле, как бы хороша ни была партнерша. «Впрочем, чего я от нее требую? – сказал он себе, неторопливо ведя автомобиль по вечернему городу и высматривая местечко, в котором они могли бы немного посидеть при свечах. – Конец двадцатого века, время скоростей – тут не до менуэтов… Плюрализм мнений, гласность и прямота – по крайней мере в том, что касается постели. Хорошо это или плохо – вопрос, но я так, увы, не привык. А она, как видно, привыкла. Чему тут удивляться, при такой-то внешности? Мужики небось проходу не дают. А мужики нынче пошли скорые. Да я и сам хорош. Черт меня за язык тянул – насчет пения дуэтом… Хормейстер! Массовик-затейник.»

— Хорошо, — наконец проговорил Милвох, после чего опустился на колени и лег на живот.

Уловив, как видно, его настроение, Оля резко сменила тон и принялась щебетать что-то об архитектуре – какую-то, насколько мог судить слушавший ее вполуха Илларион, полуграмотную чепуху. Текст значения не имел. Забродов вслушивался в переливы этого неземного голоса, с удовольствием думая о том, что девица-то, оказывается, не только красива, но и обладает редким чутьем на собеседника и подстраивается под партнера, как камертон, – редчайшее в наше время качество, которое Илларион очень ценил в людях и тщательно культивировал в себе. «Молодец девка, – одобрительно думал он. – Но на что же все-таки похож ее голос? На что-то до боли знакомое, но не вполне обыденное… Вспомнил! Музыкальная шкатулка.»

— Молодец, — сказал Фабиан, вдруг услышав где-то за спиной громкий звук.

Музыкальная шкатулка долго стояла в витрине у давнего приятеля Иллариона Марата Ивановича Пигулевского, антиквара и большого ценителя старых книг.

Он был похож на выстрел из пистолета, глухой, но чуть более мощный, чем новогодний фейерверк. Но ведь выстрелом из пистолета он быть не мог, так как у спецназовцев были автоматы, а Хеск держал в руках только мегафон. Фабиан ничего не мог понять и чувствовал себя все более сбитым с толку, и в конце концов эта растерянность стала физической, она привела к тому, что ему было все труднее сохранять равновесие.

А потом он увидел, как кровь растекается по джинсам, и понял, что в него попали, что он действительно слышал выстрел из пистолета. Падая, он успел обернуться и мельком увидеть Кима Слейзнера, который шел к нему с пистолетом в руке. Наконец голова Фабиана ударилась о землю, и все почернело.

Шкатулка тоже была старая, чуть ли не позапрошлого века, и голос у нее был в точности такой же, как у Оли, – хрустально чистый, переливчатый, с неожиданными мелодичными трелями. Илларион долго точил на нее зуб, но все время что-нибудь мешало: то деньги забывал, то торопили неотложные дела, а то вроде бы и не торопился никуда, и деньги лежали в кармане, но, забравшись в дебри очередного букинистического спора, до которых оба были великими охотниками, теряли всякую ориентацию во времени и пространстве, горячились, ссорились даже, забывая, естественно, не только про шкатулку, но и вообще про все на свете. Когда же Илларион пришел однажды в лавку Пигулевского с твердым намерением не уходить оттуда без шкатулки, то обнаружил, что та, оказывается, уже продана и, более того, как стало случайно известно Марату Ивановичу, уехала в Екатеринбург…

Илларион подумал, что его сегодняшняя спутница вообще похожа на ту шкатулку: то же слегка старомодное изящество, то же тонкое очарование, присущее только штучной работе, более того, работе большого мастера, та же чарующая непонятность и загадочность сложного, как у швейцарских часов, механизма, та же хрупкость… Она производила впечатление именно дорогой – о, очень дорогой! – игрушки, рожденной только для того, чтобы за ней волочились обладатели тугих кошельков. «Незавидная доля, – подумал Забродов. – Впрочем, кому что нравится…»

82

Он смотрел на дорогу, краем глаза улавливая движения, когда девушка подносила к губам тонкую длинную сигарету, и острый блеск маленького бриллианта в мочке уха, когда она поворачивала голову. Это было основательно забытое ощущение и оттого казалось еще более острым. «Совсем одичал, медведь, – с некоторой горечью подумал Илларион. – Не знаю даже что сказать. Впрочем, что тут скажешь? Послушаем лучше про архитектуру…»

Она надеялась, что Фабиан будет одним из первых, кто войдет в двери выставочного зала, как только они откроются. Что он будет тихо стоять в углу и позволит ей делать все, что нужно, но в то же время будет готов вмешаться, если что-то пойдет не так или кто-то поведет себя неправильно.

В глубине души она так сильно хотела, чтобы на этот раз он действительно послушал ее и воспринял ее слова всерьез, ведь она ясно дала понять, что он должен быть рядом. Что именно этот раз важнее, чем все остальные.

Слушать про архитектуру в Олином изложении оказалось для него трудновато, и он опять отключил внимание, слушая голос и утвердительно кивая, когда улавливал в нем вопросительные интонации. В очередной раз свернув на перекрестке, он вдруг понял, куда едет: всего в двух кварталах отсюда находилось кафе, в котором они частенько сиживали с Мещеряковым, ведя под коньячок долгие ернические разговоры. Кафе это было, честно говоря, не самым фешенебельным местом в Москве, и Илларион мысленно обругал себя за то, что, увлекшись посторонними мыслями, действовал подобно ямщицкой лошади, которая бредет по раз и навсегда заведенному маршруту с остановками у знакомых кабаков…

Но он не был среди первых вошедших. Он не стоял где-то в углу, ожидая, когда она начнет говорить. Его просто не было.

– А куда мы едем? – спросила Оля, усугубив тем самым его мучения.

– Здесь неподалеку есть кафе, – сказал Илларион. – Там не очень шикарно, но всегда есть хороший коньяк. Я не проверял, но шампанское там, наверное, тоже найдется.

Она была убеждена, что этому есть объяснение. Так было всегда. Но прямо сейчас, сегодня вечером, объяснение не имело значения. Каким бы понятным и правдоподобным оно ни было, она нуждалась в том, чтобы ее муж был рядом.

– Коньяк, шампанское, шоколад и свеча на столике, – задумчиво прозвенела Оля. – И наверняка масса посторонних людей. Кто-нибудь обязательно напьется и полезет приглашать меня на танец… Я буду отказываться, потому что устала, он будет настаивать…

Поза эмбриона, в которой она лежала на полу, делала ее еще более уязвимой, и она ничего не могла поделать, кроме как позволить посетителям самим войти и найти место в комнате. Никаких инструкций им дано не было. Они не знали, чего ждать. Здесь была только она одна.

В ее голосе слышалось такое неподдельное уныние, что Илларион рассмеялся, испытывая при этом сильную неловкость.

– Да, – сказал он, – кавалер я, конечно, незавидный… Но уверяю вас, что приставать к вам никому не позволю.

Народу пришло гораздо больше, чем она смела надеяться. Гораздо больше. Сколько именно, трудно было оценить, но определенно не меньше сотни, возможно, даже больше. На самом деле ей хотелось встать и убежать отсюда. Просто сбежать. Куда, она не знала, но точно как можно дальше.

– Не люблю смотреть на драки, – грустно сказала Оля. – Вы не обращайте на меня внимания, пожалуйста.

Вот почему было так важно, чтобы она продолжала лежать. Она должна была вытерпеть все это и пройти свой путь через чистилище. Если она не справится с этим, то никогда не сможет выбраться на другую сторону. Тогда она навсегда застрянет в том чувстве, которое испытывала последние несколько месяцев. В том ощущении, что она стоит и ждет конца, не подозревая, что он уже наступил.

Просто эти – ну, в ресторане – испортили мне настроение своими бронежилетами. Мне теперь почему-то никуда не хочется идти. Все эти забегаловки, в общем-то, такие одинаковые…

Она чувствовала это всю прошлую неделю и чувствовала сейчас, сильнее, чем когда-либо. Это было не для посетителей. И это не было ее возвращением к искусству.

\"Черт бы вас побрал, – подумал Илларион, мысленно обращаясь к омоновцам. – Блюстители порядка…

Да, они пришли в дом культуры, и в презентации было указано, что будет некое представление, выставка, но это было не так. Это было то, что она делала исключительно для самой себя, ради собственного выживания в попытке найти путь назад к ощущению, что еще что-то осталось. Что точка еще не была поставлена. Зрители были здесь в качестве статистов, наблюдателей, которые вносили вклад своими глазами и тем, что были свидетелями всего происходившего.

Без них не было бы смысла во всем этом. Без них этого бы никогда не случилось.

И что я теперь, спрашивается, должен делать?\"

И вот двери закрылись. Все внешние звуки затихли, а звуки внутренние стали еще более интимными. Через минуту в комнате уже ощущалось предвкушение. Оно будто вибрировало, становясь осязаемым. Или это просто дрожала она сама?

Наступила полнейшая тишина, но она заставила себя подождать еще немного. Это было не то событие, которое стоило торопить, чтобы все закончилось как можно быстрее. Останься в своей боли, повторяла она про себя. Останься и терпи.

– Отвезти вас домой? – спросил он.

Оля рассмеялась – тоже грустно.

И вот она медленно встала, сначала сев, а затем так же медленно опустилась на колени. Наконец она встала, выпрямившись и прижав руки к телу по обеим сторонам. Тишина теперь была такой плотной, что казалось, будто каждая молекула воздуха задержала дыхание.

– Основной недостаток по-настоящему галантных кавалеров заключается в том, – сказала она, – что они слишком быстро сдаются и чересчур охотно идут на поводу у женщин с их вечными капризами.

Она смотрела в глаза одному мужчине, пока тот не отвернулся. Это произошло очень быстро. Слишком быстро. Потом она выбрала женщину. Сделать это получилось проще, но в конце концов сдалась и женщина, она отвела взгляд.

– Аминь, – согласно склонил голову Забродов. – Признаю и каюсь, а заодно выражаю благодарность за комплимент.

Следующего она решила выбирать гораздо более тщательно, поэтому стала обходить зрителей и несколько минут изучала их. Это были люди разного стиля и телосложения. От кого-то сильно пахло, другой сидел в инвалидном кресле, а третий странно улыбался.

– Вы решили, что это комплимент? – удивилась Оля.

Мужчина, которого она в итоге выбрала, был ее ровесником, может быть, немного моложе. Он был подтянутым и с прямыми чертами лица. Она мгновенно почувствовала, что это человек смелый и он не спрячется в свою раковину как трусливый моллюск. Время шло, они смотрели в глаза друг другу, и, убедившись, что он не отвел взгляда, она начала расстегивать блузку, пуговицу за пуговицей.

– Когда такая женщина обращает на тебя внимание, это уже комплимент, – серьезно ответил Илларион. – Даже если она при этом наступает тебе на мозоль.

Она была уверена, что у нее задрожат руки, но этого не произошло. Только когда блузка была полностью расстегнута, он отвернулся, и она смогла отступить на середину комнаты и позволить ей упасть на пол.

Оля промолчала, но протянула руку и легонько дотронулась до его запястья своей узкой ладонью. Ладонь была горячая, и Илларион вдруг понял, что нужно делать.

– А знаете что, – сказал он, притормаживая и переходя в крайний левый ряд, – поедемте ко мне домой. Коньяк и свечи у меня есть, а шампанского купим по дороге.

Она посмотрела на свою грудь и красный кружевной бюстгальтер, который Фабиан купил вместе с парой кружевных трусиков для нее на Рождество несколько лет назад. Тогда она разозлилась, считая это проявлением сексизма и мужского шовинизма, и отказалась их надевать.

Это не слишком нахальное предложение?

Только когда у нее начался роман, она использовала их. И теперь. Она собиралась бросить их в огонь и превратить в пепел, как будто их никогда и не существовало. Но теперь они были на ней и поразили всех своим ярким красным цветом.

– Гм, – сказала Оля. – Как вам сказать… Это предложение сильно смахивает на то, которое сделал паук мухе, пригласив ее пообедать.

Она выбрала жену одного из мужчин постарше, из тех, кто почти пожирал ее взглядом, подошла и повернулась к ней спиной. И снова она подождала немного и даже сбилась со счета. Прошло немало времени, прежде чем женщина наконец набралась смелости и расстегнула ее лифчик, после чего Соня вернулась на середину комнаты и позволила ему упасть на пол.

– Вот как? – сказал Илларион. Он увидел просвет в сплошном потоке транспорта на полосе встречного движения и, резко вывернув руль, вогнал в этот просвет «Лендровер», как пробку в бутылку. – И что же ответила муха?

Вот как она выглядела. Та, которая даже Фабиану не хотела показывать себя. Теперь она стояла здесь перед сотней незнакомых людей и чувствовала, как напряглись соски. Зависело ли это от настроя в комнате или от прохладного воздуха из вентиляции на потолке, она не знала. Она не ожидала такой реакции, но это заставило ее почувствовать себя сильнее.

– Мухе ничего не оставалось как согласиться, – сказала Оля.

И вот она расстегнула и широкие брюки и позволила им упасть на пол. Остались одни трусики.

– Как неосторожно! – сочувственно воскликнул Илларион.

Наконец, она сняла и их и осталась стоять в тишине, обнаженная и беззащитная.

– Что поделаешь, – прозвучало в ответ. – Паук был очень симпатичный. И знаете что?

– Что?

Что подумали зрители, она могла только догадываться. Раньше, в жизни до этого момента, это значило бы для нее все. Мнения всех этих людей. Теперь же казалось, будто они уравновесили друг друга.

– К черту шампанское! Я с удовольствием выпью коньяка.

Все, кроме одного.

Она видела его, но не стала останавливать на нем взгляд. Мужчина в инвалидном кресле. Такая же трусливая, как и все остальные, она перевела взгляд на следующего, подальше от того, что казалось, причиняет боль. Только сейчас она осмелилась взглянуть на него. Теперь, когда она сама была обнаженной, и так же, как и ему, ей нечего было терять.

Илларион увеличил скорость. Теперь «Лендровер» несся по улице, лавируя в транспортном потоке, словно разделял нетерпение сидевших в нем людей. Забродов удивлялся себе: откуда такая спешка? Оля была далеко не первой из его женщин, и при этом далеко не самой умной и даже не самой красивой. Илларион считал себя довольно старомодным типом во всем, что касалось отношений между мужчиной и женщиной, и никогда не ставил секс во главу угла. Духовная близость и хотя бы частичное совпадение интересов всегда были для него важнее физиологии – возможно, именно поэтому он до сих пор оставался холостяком. В данном случае ни о какой духовной близости, похоже, не было и речи, а что до совпадения интересов, то оно, насколько понимал Забродов, начиналось и заканчивалось тем, что оба – и он, и, судя по всему, Оля – мечтали поскорее забраться в постель.

Она не знала, что с ним произошло, через что ему пришлось пройти, но понимала, что это, должно быть, было ужасно. Единственное, что она точно знала, — он ее слушает. Несмотря на все, что он, должно быть, пережил, он совершенно точно ловил каждое ее слово.

«Инстинкты разгулялись, – с удивлением прислушиваясь к тому, что творилось внутри, подумал Илларион. – Это ж надо!» Потрепанный «Лендровер» свернул на Малую Грузинскую, и через несколько минут они уже поднимались на пятый этаж, держась за руки, как влюбленные школьники. Илларион понимал, что выглядит, как минимум, смешно, но ничего не мог с собой поделать, вернее – не хотел. Да и с какой стати? Ему было хорошо – так хорошо, словно он и впрямь перенесся лет на тридцать назад, – и то, что ощущения его были не совсем обычными, только добавляло им остроты. Это был блуд в чистом виде, но мысль об этом только веселила его.

Потому что он был здесь, тот, кто принадлежал ей, и с ним она чувствовала себя спокойно.

Коньяка они все-таки выпили – достаточно для того, чтобы окончательно расслабиться и не так много, чтобы осоловеть, а потом Оля решительно отставила рюмку и одним движением пересела на подлокотник Илларионова кресла…

Она повернулась к деревянному ящику, лежащему на полу в нескольких метрах от нее, и медленно подошла к нему. Оказавшись рядом, она повернулась к зрителям, подождала еще минуту, а потом опустилась в него, легла на спину, вытянув руки по бокам и закрыв глаза.

Она была нежна и податлива и в то же время напориста и изобретательна, так что утром Илларион проснулся очень поздно.

Она проснулась от того, что крышка, которая стояла прислоненной к ящику, накрыла ее. После этого она услышала, как люди начали брать в руки разложенные по комнате отвертки и шурупы и принялись крепко привинчивать крышку к гробу. Время от времени кто-то ронял отвертку на пол — видимо, они делали это по очереди.

Оля ушла, не оставив записки. Забродова это не слишком обеспокоило: ее телефон хранился у него не только в записной книжке, но и в памяти. Приняв душ и позавтракав, он сел в машину и отправился к Пигулевскому. В прошлый раз он видел у него в витрине очень изящный перстенек старинного черненого серебра, который, по его разумению, должен был очень подойти к восточным глазам.

Только когда крышка была на месте, в комнате снова воцарилась тишина. Как будто они только что осознали, что все вместе помогали похоронить ее. И вот она снова заснула. По крайней мере, так ей показалось. Конечно, она не была ни в чем уверена. Время двигалось кругами.

Глава 9

Наконец кто-то, видимо, все же принял решение и убедил по крайней мере еще одного человека. Может быть, их было несколько. Но она отчетливо слышала, как четыре стальных каната, свисающих с потолка, были прикреплены к крюкам, которые находились на всех четырех сторонах гроба.

Вернувшись домой со своей весьма содержательной прогулки по парку, Константин Андреевич Лопатин был неприятно удивлен, встретив во дворе сына. Впрочем, «удивлен» – это не то слово. Лопатин был сражен наповал и уничтожен, как и всякий человек, который, настроившись на ожидающие в понедельник неприятности, субботним вечером обнаруживает, что неприятности уже начались.

Затем ее стали поднимать все выше и дальше от могилы, в которую опустили всего несколько недель назад.

Невнимательно потрепав отпрыска по вихрастой макушке, Константин Андреевич вошел в подъезд и принялся отсчитывать ногами ступеньки с таким чувством, словно поднимался на эшафот. Сейчас ему хотелось, чтобы его квартира располагалась на верхнем этаже самого высокого в мире небоскреба.

Неожиданное возвращение жены поставило его в тупик и, как всегда, заставило задуматься о вещах, в которые он, как человек здравомыслящий, в общем-то не верил: телепатии, провидении и прочей экстрасенсорике.

83

Чего ее, спрашивается, принесло? Она же полоть собиралась… Неужели что-то пронюхала?

Вопреки его мрачным – и небеспочвенным – ожиданиям мадам Лопатина встретила его спокойно и даже ласково – разумеется, настолько, насколько могла, а могла она в этом смысле, увы, не так уж много. В каком-то смысле это было к лучшему: повисни она сейчас на шее у мужа с поцелуями – и его бедная, и без того перегруженная психика могла бы не выдержать нового испытания.

Астрид Тувессон закончила разговор, положила телефон в сумочку и выглянула с балкона на улицу. Если не брать в расчет громкий стук и сердитый звук работающей пилы в спальне, то можно даже сказать, что это был довольно приятный вечер. Такой вечер, когда лето проявляло себя с самой лучшей стороны и дул легкий прохладный ветерок.

Весь вечер он чувствовал себя как человек, узнавший, что только что беспечно протанцевал по минному полю с бутылкой в руке и с бабой под мышкой. Он испытывал какое-то недоверчивое облегчение, и, кроме всего прочего, поведение жены казалось ему подозрительным.

«Может быть, она сама.., того? – мелькнула в мозгу привлекательная в своем безумии идея. – Может, у нее у самой хахаль завелся?» Это было настолько дикое предположение, что он едва не расхохотался: вообразить себе человека, который польстился бы на обладавшую телосложением и психологией тяжелого танка мадам Лопатину, было трудновато.

Тем не менее на тротуарах и на открытой веранде кафе было почти безлюдно. Внизу на улице время от времени проезжало всего несколько машин. Вместо прогулок все сидели в своих гостиных перед включенными телевизорами в каком-то коллективном шоке.

Тем не менее что-то здесь было нечисто. Константина Андреевича накормили обильным и вкусным ужином, не приправленным, вопреки обыкновению, ядовитыми упреками в тупости и бесхребетности, ему даже нацедили десять капель из неприкосновенной полбутылки водки, стоявшей в холодильнике с самого Нового года.., черт возьми, с ним даже выпили за компанию, что случалось только по большим праздникам и то потому лишь, что так было положено «у людей».

Не из-за продолжающегося полуфинала между Германией и Италией на чемпионате Европы по футболу, а из-за новостей. Она могла видеть это в нескольких окнах дома напротив. Новостей о событиях в парке Тиволи в Копенгагене.

Лопатин даже заподозрил, что от всех своих забот и треволнений слегка тронулся умом и забыл о собственном дне рождения, но тут же отогнал и это предположение: обычно даже день рождения не служил для мадам Лопатиной поводом к прекращению военных действий.

Всего несколько часов назад для подавляющего большинства это был еще один великолепный летний день в разгар отпуска. И никто и понятия не имел, что скрыто ото всех, что происходит на самом деле. Теперь же они все навсегда запомнят, что делали и где были, когда узнали о том, что произошло.

Обстановка в доме более всего напоминала тихий семейный вечер – один из тех вечеров, о которых Константин Андреевич окончательно перестал мечтать уже лет десять назад. Даже вернувшийся с улицы отпрыск был непривычно тихим и даже, черт подери, причесанным, что вообще уже не лезло ни в какие ворота. Он не хамил, не огрызался и безропотно ел все, что ему давали, заставляя Константина Андреевича все сильнее нервничать и теряться в догадках. Пожалуй, если бы не выделенные супругой десять капель, Лопатин и вправду мог бы свихнуться: даже согретый водкой, он ощущал, что не так уж далек от этого. Он все время ждал подвоха, но так и не дождался. Посмотрев телевизор, семейство мирно улеглось спать. Константин Андреевич возлег на супружеское ложе с некоторой робостью, но странности жены, хвала небесам, не пошли дальше вкусного ужина и непривычной молчаливости. Повернувшись к нему спиной, она захрапела в точности так, как и всегда.

Пока только датчане во главе с Кимом Слейзнером провели несколько пресс-конференций и купались в лучах славы в результате проведенного ареста опасного преступника. Иначе все будет завтра, когда на своей пресс-конференции будет выступать она и расскажет обо всем, что они до сих пор держали в секрете. О трудностях сотрудничества с этими же датчанами. Обо всех предыдущих делах, которые, как они думали, были раскрыты, но теперь оказались взаимосвязанными. И о Муландере…

Некоторое время Константин Андреевич лежал без сна, ворочаясь с боку на бок и гадая, что бы все это могло значить. Кроме всего прочего, внезапное возвращение мадам Лопатиной основательно спутало его планы: совершенно непонятно было, например, как ему в такой обстановке искать запрятанные неизвестно где доллары.

Она все еще не могла переварить это. У нее даже не было времени подумать об этом и о том, как она справится со всем, когда завтра будет сидеть перед толпами журналистов. Прямо сейчас она понятия не имела, что будет отвечать на их вопросы.

На базар ее, что ли, спровадить? Так ведь денег почти не осталось. Раздухарился вчера, орел степной…

С тяжелым вздохом она села на стул на балконе, сумочка у нее на коленях все еще была открыта, и там, рядом с мобильным телефоном, прямо на серебристых упаковках с жевательной резинкой, стояла она, ожидая только ее согласия.

Постепенно, однако, усталость и нервное напряжение минувших безумных суток взяли свое, и Константин Андреевич провалился в сон, как в асфальтовую яму, успев напоследок подумать, что утро вечера мудренее.

Астрид была хорошей девочкой, это точно. Последние сутки ее жизни не были похожи ни на одни другие за все время ее службы в полиции. Но они справились. Она справилась.

Утром мадам Лопатина, накормив семью завтраком, нарядилась, подмалевалась, причесала Лопатина-младшего, который, опять же, вопреки обыкновению, ни словом, ни жестом не возразил против такого надругательства, и, взяв отпрыска за руку, отбыла в неизвестном направлении, сказав, что идет гулять с ребенком. Такое заявление в ее устах выглядело совершенно дико, но Константин Андреевич не стал вникать в детали, обрадованный тем, что квартира остается в его полном распоряжении. Провожая свое семейство до дверей, он уже шарил по стенам и мебели нетерпеливым взглядом золотоискателя, точно знающего, что прямо у него под ногами золотая жила.

Теперь им оставалось только дождаться, когда в спальне наконец утихнет шум. Тогда они достигнут финиша и смогут увидеть самих себя в зеркале, и почувствуют гордость. Фабиан, Утес, Ирен и она сама. Гордость за то, что, несмотря на все ошибки, в конце концов им все-таки удалось поступить правильно. Так что неужели она сейчас не была достойна одного маленького глотка? Когда, если не сейчас? Всего один глоток, не больше.

Выглянув в окно и убедившись, что жена и сын скрылись за углом, Константин Андреевич собрался было приступить к поискам, но тут зазвонил телефон. Лопатин вздрогнул. Он все утро ждал этого звонка, но тот все равно застал его врасплох. С ужасом он обнаружил, что весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро думал вовсе не о том, о чем следовало бы, и теперь просто не знает, что же все-таки сказать шантажисту. Нетвердой рукой подняв трубку и втайне надеясь, что кто-то ошибся номером, он непослушными губами сказал в микрофон:

Хотя она еще не решилась, одна рука уже опустилась в сумку и достала фляжку, в то время как другая отвинчивала пробку. Крепкий алкоголь обжег ей язык и оставил горячий пульсирующий след в горле. Как по команде распространилось по телу привычное тепло, и она мгновенно почувствовала, как опустились плечи, а тело начало расслабляться. Она сделала еще один глоток, и сразу после него еще один, прежде чем ей удалось взять себя в руки, убрать фляжку и затолкать в рот несколько подушечек жвачки.

– Слушаю.

— Значит, вот где ты прячешься.

– Это я тебя слушаю, Лопатин, – ответил знакомый голос. – Ты что-нибудь решил?

Вздрогнув, Тувессон повернулась к Утесу, стоявшему в дверном проеме.

– Решил, – сказал Константин Андреевич. Сытая насмешка, звучавшая в этом голосе, внезапно взбесила его, всколыхнув остатки мужества, и он действительно принял решение. Тем более что теперь у него вроде бы был шанс выйти из этого поединка победителем.

— Боже, как ты меня напугал, — она закрыла сумочку и встала. — Я только что разговаривала с Хегсель. Датчане, конечно, настаивают на том, чтобы взять на себя расследование и провести судебный процесс у них. Но последнее слово еще не сказано.

– Молодец, – все с той же вызывающей бессильную ярость интонацией похвалил телефонный голос. – Люблю решительных. Так я тебя слушаю, излагай.

— Все образуется, — сказал Утес, закрывая за собой балконную дверь, чтобы заглушить звуки, доносившиеся из спальни. — Астрид, ты в порядке?

– Я решил, – медленно и раздельно произнес он, – что ваше предложение мне не подходит.

— Нет. — Тувессон вздохнула и покачала головой. — Как я могу быть в порядке после такого дня? — Она вытерла слезы. — День с таким количеством невинных жертв, да еще с Муландером, который… Так что нет, я совсем не в порядке, и если тебе сейчас обязательно нужно знать, то да, я выпила, но совсем немного, чтобы иметь возможность ясно мыслить. А ты как?

– Чего? – словно не поверив услышанному, переспросил голос. – Наше предложение.., что?

— Я не знаю. — Утес пожал плечами. — Но я точно знаю, что ты не единственная, кому нужно привести в порядок свои мысли.

– Оно меня не интересует, – твердо сказал Константин Андреевич, ощущая противный холодок в районе диафрагмы. Впрочем, это ощущение быстро прошло. Начав говорить, он отрезал себе путь к отступлению и теперь пер напролом, не оглядываясь на последствия. Это было как прыжок в воду с трамплина: страшно, пока не прыгнешь. И теперь Константин Андреевич был уже рад, что отважился и все-таки прыгнул. – Я не желаю с вами договариваться и не желаю больше вас слышать. Не звоните мне больше. Можете действовать как угодно, но я советовал бы вам бежать из Москвы со всех ног.

Не говоря ни слова, Тувессон открыла сумочку, достала фляжку и передала ее Утесу, который отвинтил крышку и сделал несколько больших глотков.

– Ой, – без малейшего испуга произнес голос. – Кошмар какой… Ты хорошо подумал, дружок?

— Когда ты позвонила и рассказала обо всем, — продолжил он после минутного молчания, — я не мог понять. Я слышал, что ты говорила. Я слышал каждое слово, но ничего не мог понять. Твои слова не отпечатывались у меня в мозгу, как будто они ничего не значили. — Он сделал еще один глоток и вернул фляжку Тувессон. — Только когда я увидел Гертруду, лежащую на дне подвала, только тогда я действительно все понял. — Он покачал головой, пытаясь сдержать слезы. — Мы работали вместе восемнадцать лет, я и он. Восемнадцать долгих лет, в течение которых делили все. Во всяком случае, я так думал. Я не знаю, как ты, но я видел в нем не только коллегу, но и друга. Может быть, не самого близкого. Но все равно друга, которого я… — Он сбился с мысли и ничего не мог сделать, кроме как покачать головой.

– Гораздо лучше, чем ты, когда затевал всю эту ерунду, – отрезал Лопатин. – Не оставишь меня в покое – засажу на всю катушку, понял?

– Да понял, понял, – лениво отозвался голос. – Как знаешь. Хозяин – барин, так сказать. Я тебе ближе к вечеру позвоню – а вдруг передумаешь?

Тувессон подошла и обняла его. В этот момент дверь открылась, на пороге стоял руководитель группы быстрого реагирования.

– Да пошел ты, – сказал Константин Андреевич и бросил трубку. У него было не так много времени, чтобы тратить его на пустую болтовню.

— Мы уже почти закончили.

Выкурив на кухне сигарету, он приступил к методичному осмотру квартиры, не сомневаясь, что найдет спрятанные деньги: как-никак, он профессионал и об обысках знает все. Дело упрощалось тем, что это была его квартира, знакомая вдоль и поперек, и тем, что рыжая шлюха наверняка действовала впопыхах и не могла запрятать доллары глубоко. Сто тысяч – сумма не маленькая, в том числе и по объему, так что найти их будет проще пареной репы. Константин Андреевич мысленно разбил квартиру на квадраты и начал без лишней спешки, но проворно осматривать их один за другим.

Тувессон кивнула и последовала за Утесом в черную кухню через такую же черную гостиную и дальше в спальню, где стояла вертикально кровать. Там два сотрудника опергруппы пытались проделать достаточно большое отверстие в стене, чтобы можно было проникнуть внутрь потайной комнаты.

Через час его уверенность стала понемногу уступать место глухому раздражению, а еще через двадцать минут он познал всю глубину отчаяния. Поначалу, заметив, что закрывавшую вентиляционную решетку в санузле кто-то снимал (на побелке отпечатались следы пальцев), он возликовал, решив, что его миссия увенчалась успехом.

Тувессон прошла через проделанную дыру, за ней двинулся Утес. Они увидели, что Лилья лежит на спине в кровати, вытянув руки по бокам.

Встав на край ванны обеими ногами, Лопатин снял решетку и запустил ищущую руку в черное отверстие. Пальцы ощутили бугристый бетон, мохнатую пыль, липкую паутину и какой-то мусор.

— Привет, Ирен. Как ты? — спросила Тувессон и села на край кровати, оглядываясь по сторонам в попытке представить, через что пришлось пройти Лилье.

Больше в отдушине ничего не было.

Она смотрела на компьютер, на лежащие рядом кости. На бинты на руках Ирен, которые были темно-красными от засохшей крови, на консервные банки и все равиоли, которые валялись на полу. На электрический кабель, который исчезал в дыре в стене.

Стараясь не впадать в панику, Константин Андреевич поставил решетку на место и слез с ванны. Подумаешь, отпечатки пальцев… Может быть, это жена травила тараканов или отпрыск развлекался: никогда не угадаешь, что ему придет в голову в следующий момент. Сигареты, например, прятал или иную какую-нибудь контрабанду – дело молодое, сами такими были.

— Скажите, что вы его арестовали, — наконец сказала Лилья. — Скажите, что я была права. Что все прошло так, как надо, и что вы схватили его до того, как он смог лишить жизни еще кого-то.

Он пошарил под ванной и заглянул в смывной бачок унитаза, не обнаружив там ничего, кроме осевшего на стенках толстого, скользкого налета ржавчины.

Непроверенной оставалась только кухня – несчастных шесть квадратных метров дощатого пола, пятнадцать тесных кубометров навеки пропахшего кислыми щами пространства. Опустившись на корточки, чтобы заглянуть под холодильник, Константин Андреевич внезапно замер в нелепой позе, а потом медленно сел на пол, обхватив голову руками и спрятав лицо в сдвинутые локти.

— Ты была права, — сказала Тувессон, сглотнув. — Ты была абсолютно права. Что скажешь, Утес, она ведь была права?

Он внезапно понял все и едва сдержал готовый вырваться из глотки звериный вой.

— На сто процентов, — сказал Утес и кивнул в знак согласия.

Теперь ему стала ясна причина странного поведения жены. Каким-то образом эта сука ухитрилась обнаружить деньги и, конечно же, недолго думая наложила на них свою жирную лапу. Сын, наверное, при сем присутствовал, потому и помалкивает и ведет себя так, что хоть ты к ране его прикладывай… Интересно, что она ему пообещала? Наверняка компьютер, меньшим его теперь не купишь… Что за жизнь, подумал он с горечью. Мало мне было всех этих сволочей, так еще и родной сын туда же…

— И да, мы наконец арестовали его, Ирен. Фабиан сделал это, — сказала Тувессон. — К сожалению, он не смог быть здесь сегодня, но просил передать тебе, что если бы не ты и твои усилия здесь, в этой комнате, то гораздо большему количеству людей пришлось бы попрощаться с жизнью.

Это она, с внезапной вспышкой ярости подумал он.

Лилья ничего не сказала, как будто ей нужно было время, чтобы осознать смысл того, что только что сказала Тувессон.

Это она превратила моего сына в моего врага – с первого дня, с первой минуты. Что же делать-то теперь?

— Есть еще кое-что, о чем мы должны тебе рассказать, — продолжила Тувессон и повернулась к Утесу за помощью.

Вопрос был риторическим: он прекрасно знал, что ему следует делать. До двенадцати она, конечно, не вернется, и значит, снова придется унижаться и просить об отсрочке. Часть денег она обязательно потратит, но на фоне ста тысяч эта трата будет не такой уж заметной.., в конце концов остаток можно будет вернуть потом. Но то, что она не успеет потратить, он из нее выбьет – если понадобится, то и кулаками. Потому что \"либо это, либо пропадать…

84

Чертова дура!

Это, несомненно, был один из лучших из всех когда-либо созданных альбомов. «Hounds of love» Кейт Буш. В его личном списке любимых альбомов он находился в самом топе в компании «Abbey road», «Computer world», «Nevermind», «Hunky dory» и еще нескольких других.

Лопатин посмотрел на часы и заторопился; было уже без десяти одиннадцать, а до ГУМа путь не близкий. Он оделся, в сотый раз придирчиво проверив, не осталось ли где-нибудь на одежде следов губной помады, запер дверь и почти бегом спустился по лестнице, моля Бога о том, чтобы на выходе из подъезда не столкнуться с женой. Он подозревал, что она вряд ли скажет ему хоть что-нибудь, но предпочитал не рисковать. Вякни она что-нибудь, когда он находился в таком состоянии, и он, пожалуй, мог бы придушить ее голыми руками на виду у всего микрорайона.