— Как известно, при сексуальном возбуждении оксид азота воздействует на кровеносные сосуды в мужских и женских гениталиях, однако оксид азота задействуется также и в иммунной системе. Процесс старения тормозится за счет его сочетания с норадреналином и некоторыми другими веществами. И я не нашел никаких причин полагать, будто верное соотношение всех компонентов не способно остановить этот процесс полностью.

— Вы о… — он перешел на шепот, — о бессмертии?

Я кашлянул.

— Я о том, что тело не разрушается процессом старения и не умирает от самых невинных недугов. Существует множество других способов умереть.

— Бессмертие, — повторил Копфер, словно не слыша меня. Он откинулся на высокую спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно. — Поиски святого Грааля.

Мы долго молчали. За окном из фабричных труб Дюссельдорфа беззвучно валил дым. Даже удивительно, что пятьдесят лет назад они едва не исчезли. Наконец Копфер заговорил:

— Вы хоть понимаете, о чем просите, господин Ясон?

— Да, — ответил я.

— Вы рискуете опозорить всю нашу корпорацию.

— Это я осознаю.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я уволюсь и передам материал кому-нибудь из наших конкурентов.

— Вы не имеете права. Данные, на которых вы основываетесь, являются собственностью «Антойл мед», и мы подадим в суд и на вас, и на компанию, в которую вы обратитесь.

— Разумеется, я не стану использовать наши данные, я соберу другие. И теперь, когда я знаю, чего ищу, искать будет проще. А идею у меня не отнять, она вот тут. — Я постучал пальцем по виску.

Копфер промычал нечто нечленораздельное, а после громко застонал:

— Но вечная жизнь! Господи, господин Ясон…

Такая игра слов получилась у него случайно, и тем не менее я улыбнулся.

— Разумеется, чтобы доказать мою правоту, потребуются годы исследований, но готов поручиться моей карьерой и добрым именем, что так оно и есть.

— Ну конечно, и, если вы правы, вас ждет Нобелевская премия по медицине или биологии, а скорее всего, в обеих отраслях науки. Если же вы ошибаетесь, то просто начнете заново. А для корпорации…

— Если я прав, стоимость компании возрастет в сотни раз. Или даже в тысячи. Это означает, что, даже если вероятность моей правоты составляет два промилле, вложиться в мою идею будет экономически выгодно.

— Для семейства Эггер и других акционеров это, возможно, и представляет интерес, но рисковать таким образом рабочими местами…

— Рабочими местами придется рисковать намного сильнее, если развитием препарата займется кто-нибудь из конкурентов. Этот препарат заменит от шестидесяти до семидесяти процентов других лекарств, следовательно, вся отрасль превратится в бойню. Вопрос лишь в том, в каком месте этой бойни вы захотите находиться, господин Копфер.

У Копфера имелась привычка тереть ладонями свои седые кудри — размышляя, он всегда так делал, словно возникающий при трении электрический заряд приводил в действие его мозг. Вот и сейчас то же самое.

— Если… — простонал он, — если я предоставлю вам ресурсы, о которых вы просите, работа должна проводиться в совершеннейшей тайне. Никто не должен знать, над чем вы работаете, даже супруги.

— Это я понимаю.

— Я переговорю с Даниэлем Эггером, и пускай решает, захочет он сообщать обо всем другим членам правления или нет. А пока этот разговор должен остаться между нами, господин Ясон.

— Разумеется.

Через четыре дня меня снова вызвали в кабинет Копфера.

— Мы с Эггером приняли решение пока не обнародовать информацию об этом исследовании, — сказал Копфер, — в том числе и внутри компании. Чем меньше людей знает, тем лучше. В бухгалтерии такой высокобюджетный проект скрыть невозможно, поэтому необходимо сделать вид, будто цель исследования иная.

— Ясно.

— Сообщим, что вы осуществляете углубленное изучение аидита, и из практических соображений перенесем работу в Африку.

— В Африку?

— У компании есть здание в Эль-Аюне, в Испанской Сахаре. Не на виду, промышленных шпионов там нет, и любопытные журналисты тоже не доберутся. А обоснуем тем, что так исследовательская группа будет располагаться ближе к источнику данных.

— Понимаю. Как в Манхэттенском проекте — множество светлых голов в пустыне.

— Да, — он посмотрел в окно, — с той лишь разницей, что целью Манхэттенского проекта было создание бомбы, способной истребить человечество. А у нашего проекта… — он повернулся ко мне, — цель противоположная.

Бомба

Каждый раз, когда ветер колышет занавески, в комнату проникает запах дизеля, а на полу появляются полоски белого света. Последний электромобиль уже много лет назад отправился на свалку, и в Сахаре расконсервировали нефтяные скважины. Где-то вдалеке завыла сирена — может, это «скорая помощь», или полицейские, или военный автомобиль. Два выстрела, один за другим. Ответный огонь, или обе пули выпущены из одного ствола где-нибудь у дорожного кордона? Будем надеяться, что это колонисты охотятся на герилью или наоборот, а меня все это не касается.

Эль-Аюн всегда задает много вопросов, а ответов у него меньше.

Часы у меня на запястье тикали. Подарок от Клары на день нашей свадьбы. Я знаю, что они отстают, но все равно недостаточно.



Спустя три месяца после того, как главы нашей корпорации приняли окончательное решение, я, двадцать два ученых и три трейлера с лабораторным оборудованием заняли свое место в Эль-Аюне. Для несведущих проект назывался АИД2, но между собой мы называли его «Анх». Хотя ученые привыкли подписывать обязательство о неразглашении тайны и никто из участников проекта не знал больше положенного ему, я понимал, что они догадываются: вздумай они продать информацию о проекте кому-нибудь из наших конкурентов, и цену им предложат весьма привлекательную. По этой причине я, воспользовавшись связями Даниэля Эггера, председателя совета директоров и полковника в отставке, раздобыл макулятор памяти. Мы привезли его с собой, и каждый из участников письменно подтвердил свое согласие на уничтожение памяти после того, как они представят свой последний научный отчет. Макулятор памяти был сконструирован во время Великой войны, когда военные получили единоличное право на разработку и использование технологий выше третьей степени, и применялся офицерами, обладающими информацией, которая больше им не требовалась, но которую враг мог использовать в своих интересах, если офицера взяли бы в плен. На тот случай, если офицеры выдержат пытку или, выполняя приказ, примут пилюлю с цианидом, враги нашей российско-европейской конфедерации придумали «Экзор» — устройство, вскрывающее память, даже когда мозг мертв и физически разрушен. Макулятор памяти против «Экзора» — словно наглядное воплощение технологической войны, действие и противодействие, которые привели мир к разрухе и к тому, что после войны технологии в гражданской жизни попали под запрет. Нам, медикам, время от времени разрешается использовать макулятор памяти для того, чтобы стирать воспоминания у пациентов, переживших психическую травму, но в этих случаях пациентами бывают разве что представители элиты.

Научная работа одновременно похожа на стройку и кино: ее никогда не заканчивают вовремя и она никогда не укладывается в бюджет. Однако с «Анхом» дела обстояли иначе.

Объясняется это в основном тем, что я, будучи руководителем проекта, оказавшись на перепутье, принял рисковое решение о том, в каком направлении двигаться, и бросил все ресурсы на работу лишь в одном направлении. Если бы этот путь оказался тупиковым, проект рухнул бы. Мой помощник Бернард Юханссон, единственный, кроме меня, знавший о целях проекта, пришел в недоумение и спросил:

— Ральф, куда мы торопимся?

Он считал, что нам следует разделиться на группы и прорабатывать разные направления по примеру Манхэттенского проекта, и был прав: у нас хватало сотрудников, денег и времени. У них всего этого хватало. О том, что у меня время поджимает, я с Юханссоном делиться не стал. Чем я с ним поделился, так это эйфорией, когда мы поняли, что создали его. Препарат. Наше наивысшее достижение.

Это оказалось — как бывает, когда ответ уже знаешь, — на удивление просто. Но в то же время и сложно, потому что требовало нового способа мышления. Эволюцией решено, что биологические виды живут, производя на свет новых, более здоровых и приспособленных индивидов, старые же списываются и умирают. Но если обновление клеток в существующем индивиде поддерживает также способность к обучению, ничто не мешает индивиду снова и снова воспроизводить самого себя. Новорожденного ребенка всему учат с нуля, однако, возрождаясь, индивид не утрачивает уже однажды приобретенного опыта, а это дает ему огромное преимущество в борьбе за существование. Тогда почему же подобного биологического вида до сих пор не существует? По-моему, ответ заключается в том, что развитие вида, достаточно умного, чтобы разрешить подобную загадку, занимает немало времени, но так как все загадки рано или поздно будут разгаданы, мы — то есть природа — уже давно к этому шли. Умом нас наделяет природа, инстинктом выживания нас тоже наделяет природа, следовательно, вечная жизнь — изобретение природы.

По крайней мере, именно в этом я и пытался убедить самого себя, когда однажды холодным эль-аюнским утром, в шесть часов, оторвался от микроскопа и, посмотрев на Бернарда Юханссона, прошептал:

— Мы его нашли.

И задушил вопрос «Что же мы наделали?».

Мы отдернули занавески и посмотрели на пустыню. Глядя на красный дрожащий диск, выступающий над горизонтом, Юханссон сказал, что это начало — начало нового дня для человечества. Я же думал, что солнце, наверное, похоже на облако от первых испытаний атомной бомбы в Нью-Мексико в 1945 году.

— Нобелевская премия, — обрадовался Юханссон.

Возможно. Наверняка. Однако новая жизнь человечества моей целью не была.

В спешке мы собрали лабораторное оборудование, хотя кое-что, в частности макулятор, все же оставили, взяли с собой мышей и вернулись домой, в Европу.

Мыши

— Это, — проговорил я в темноту, — двадцать африканских карликовых мышей, которые участвовали в эксперименте.

Я поменял картинки в диапроекторе, и на экране появилась новая фотография.

— В начале опыта возраст каждой из них составлял один год, что соответствует средней продолжительности жизни карликовой мыши. Десяти мышам мы сделали инъекции. Спустя два месяца они были по-прежнему живы, а десять мышей, которым инъекции сделаны не были, умерли.

В темноте послышалось покашливание. В комнате для совещаний мы с Копфером были одни, остальные одиннадцать стульев стояли пустыми. Однако он уселся чуть поодаль.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, Ясон. Но ведь все сводится к химической формуле, верно? Довольно длинной, да, и тем не менее обычной формуле.

— Эта формула состоит из ста пятнадцати символов, — сообщил я.

— И хранится она не на бумаге и не в компьютере, а… — судя по движениям, которые я разглядел в темноте, он постучал указательным пальцем по виску, — у вас в голове.

— Все воспоминания, связанные с участием в проекте в Эль-Аюне, уничтожены, включая память тех, кто не имел доступа к информации чрезвычайной секретности. То есть у всех, кроме меня, Бернарда Юханссона и Мелиссы Ворт.

— Мелиссы?..

— Ворт. Заведующей лабораторией.

— Ясно. Но я надеюсь, вы понимаете, что правление не поставит под угрозу существование всей корпорации только потому, что вам посчастливилось на два месяца продлить жизнь нескольким мышам.

— Они по-прежнему живы, — сказал я, — по человеческим меркам им уже больше ста пятидесяти лет. Всем десяти.

— Или потому, что вы вдруг забыли формулу или погибли в автокатастрофе. Мы не сохранили подробный протокол работы, а это довольно странно.

— Мы все сохранили, Копфер. Я предоставил письменное разрешение применить в случае моей смерти восстановитель биологической памяти.

Он фыркнул:

— Восстановителей биологической памяти больше не существует.

— Один существует.

— «Экзор»? — Он снова фыркнул. — Вы хоть в курсе, сколько стоит им воспользоваться? И известно ли вам, сколько времени займет сканирование мозга взрослого человека?

— Да, и мне известно, что, по слухам, такой восстановитель ржавеет где-то в руинах Парижа, однако он действует, а в армии найдутся специалисты, способные им управлять. Главное — получить мой мозг, и тогда в его недрах вы отыщете и формулу. Вам даже весь мозг и не понадобится, насколько я понимаю, достаточно фрагмента.

Что-то пробурчав, Людвиг Копфер поднял руку. Циферблат его часов светился зеленым. Копфер принадлежал к тем, кто снова приобрел пристрастие к часам, цифры на которых нарисованы краской, содержащей радий, — в 1960-х такие часы запретили. К сожалению, технология, позволяющая часам светиться, но при этом лишающая их канцерогенности, давно утеряна.

— Ладно, Ральф. Посмотрим, что скажут члены правления. Я позвоню вам после совещания.



В одиннадцать вечера мы с Кларой сидели на диване, пили белый чай и смотрели по телевизору «Титаник». Корабль, затонувший более ста пятидесяти лет назад, по-прежнему лежит на дне морском — это и впрямь странно. И еще более странно, что были времена, когда люди снимали фильмы, подобные этому. Да, в былые времена человечество воспринимало прогресс в области технологий, знаний и цивилизации как данность. В то время никто не думал, что искусство производить бетон забылось еще в Средневековье.

Клара вытерла слезу — с ней такое каждый раз случалось, — когда Леонардо Ди Каприо в последний раз целует Кейт Уинслет. Клара объяснила мне, что плачет, оттого что они едва познакомились, едва обрели любовь всей своей жизни, но им были дарованы лишь эти несколько дней и часов на пути к неизбежной катастрофе.

Клара вошла в мою жизнь и наш дом, когда мне было восемнадцать. Мой брат Юрген, на три года старше меня, — вот кто привел и представил нашей семье ее, свою девушку. У Клары были светлые кудряшки, жизнерадостный нрав и улыбка, способная растрогать камни. Вежливая, отзывчивая, чуткая, смешливая. Совсем скоро в нее влюбилась вся семья. Но разумеется, не так, как я. Клара обладала обаянием невинности, в ней напрочь отсутствовала всякая скрытность, и тем не менее порой я замечал в глубине сияющих голубых глаз некую темную страсть. Однако я не осмеливался думать, будто я имею какое-то отношение к этой страсти. Во-первых, я был младшим братом, во-вторых, я не относился к числу тех, кто пробуждает в женщинах подобные чувства. Исключение составляли несколько коллег — впрочем, их, как мне кажется, привлекал определенный ум и невозмутимость, возможно, способность к самоиронии и почти самоуничижительное стремление помочь. Как бы то ни было, на протяжении всей супружеской жизни моего брата и Клары мы с ней строго придерживались отведенных нам ролей деверя и невестки. Тридцать лет я скрывал мою неугасающую страсть. И Клара тоже. Узнав, что им с Юргеном не суждено иметь детей, я проявлял участие, а когда Юрген заболел, я изображал преувеличенное отчаяние. Всего десятью годами ранее обществу было доступно лекарство, которое могло бы исцелить Юргена, и я знаю, что благодаря связям в среде медиков я вполне способен был — пускай и незаконными методами — достать какой-нибудь препарат из старых запасов, которые хранятся для знаменитых политиков, ученых и военных. Однако я даже попытки не сделал, оправдав перед самим собой собственное бездействие тем, что, помимо риска угодить в тюрьму, с моей стороны безнравственно и эгоистично заботиться о своих родных, жертвуя при этом людьми, играющими намного более важную роль в нашем обществе.

Дни, недели, а потом и месяцы после смерти Юргена я не отходил от Клары. Мы все делали вместе. Ели, читали, ходили в кино и на прогулки. Мы ездили в Вену и Будапешт, где ходили в рестораны, кафе и музеи, в том числе и технологические музеи, где знакомишься с наивной верой прошлых поколений в то, что развитие движется лишь в одном направлении. Ночами мы бродили по выложенным брусчаткой улочкам этих городов и болтали обо всем и ни о чем. Нам обоим вскоре должно было исполниться по пятьдесят лет, однако мои волосы оставались темными, а вот светлая шевелюра Клары поседела, живая улыбка и блестящие глаза были закованы в сетку морщин. Я объяснял эти ранние признаки старения скорбью по усопшему супругу.

Как-то раз, возвращаясь домой из такого путешествия, мы стояли вдвоем на носу речного парохода, и я впервые признался Кларе в своих чувствах к ней. В том, что чувства эти со мной всегда. Клара же ответила, что всегда это знала и что чувства эти взаимны. Целуя ее, я трепетал от счастья, к которому, однако же, примешивалась удивительная печаль. Печаль оттого, что это счастье мы искали тридцать лет, то есть почти половину средней продолжительности жизни гражданина российско-европейской конфедерации.

К тому моменту со смерти Юргена уже прошло четыре года, однако же ради родных мы подождали еще год и лишь потом скрепили наши узы браком.

Я был счастлив так, как только бывает счастлив мужчина, хотя мое исследование теломер — белых концевых участков хромосом, вероятно определяющих наибольшую продолжительность человеческой жизни, — похоже, застопорилось. Возможно, уходить из лаборатории пораньше меня заставили разочарование в работе и в то же время радость оттого, что мы с Кларой вместе. Или, может, у меня имелось предчувствие и я узнал в Кларе некоторые из симптомов: в наших исследованиях участвовали дети, страдающие синдромом Хатчинсона — Гилфорда, так называемой прогерией, или преждевременным старением. Однако я отгонял эту мысль, такой синдром генетически обусловлен, а значит, проявляется с самого детства.

Вскоре Клара, жаловавшаяся на боль в ногах, обратилась к врачу, а вернувшись домой, рассказала, что врач, который ее обследовал, поинтересовался, действительно ли ей всего сорок девять. Тогда я связался с этим врачом, и он подтвердил, что думал, будто рентгеновские снимки принадлежат восьмидесятилетней женщине.

Я отправил Клару к специалисту, где ей диагностировали синдром Вернера — это тоже преждевременное старение, но наступающее во взрослом возрасте. По мнению специалиста, Кларе оставалось пять лет до того, как она умрет от старости в пятидесятичетырехлетнем возрасте.

Клара отнеслась к этой новости с пониманием.

В отличие от меня.

— Сколько нам отмерено, столько и проживем, — успокаивала она меня, хотя я не мог сдержать слез. — Времени осталось не много, зато это самое лучшее время, верно?

Чтобы быть вместе с Кларой, я уволился с работы, но спустя пару месяцев передумал. Моя специальность — это исследования продолжительности жизни, значит я вполне способен хоть что-то предпринять, по крайней мере не сидеть сложа руки, глядя, как моя любимая умирает у меня на глазах. И я взялся за работу с бо́льшим рвением, чем когда бы то ни было: я был охотником и добычей одновременно. Но потом руководство компании решило, что времена сейчас непростые и вкладываться разумнее в то, что принесет результаты в обозримом будущем, поэтому меня переориентировали на исследование аидита.

О своем открытии Кларе я не рассказывал — она, как и родственники остальных ученых, полагала, будто в Африку я отправился искать лекарство от этого венерического заболевания. Сейчас же она радовалась моему возвращению, мы сидели на диване и смотрели, как тонет непотопляемый корабль, а я украдкой поглядывал на Клару. Наблюдал, как она подносит к губам чашку чая, что я заварил для нее, и смахивает со своих прекрасных голубых глаз слезы.

В прихожей зазвонил телефон.

Я вышел и снял трубку.

— Члены правления согласны продолжать исследования… — раздался в трубке голос Копфера.

Я вдохнул, почувствовав, что до этого боялся дышать.

— …но на определенных условиях.

— Каких?

— Они говорят, что медицинская комиссия должна получить описание состава препарата, причем письменное. В противном случае одобрения мы не дождемся, и эксперименты с участием людей нам разрешат лишь через много лет. Учитывая объемы инвестиций, нестабильность и далекие перспективы коммерческой продажи препарата…

— Они хотят, чтобы я предоставил им формулу?

— Да.

Я посмотрел на Клару. Она склонилась над чашкой чая. Хотя нет, это самообман, Клара теперь всегда сутулилась. Величавая осанка Клары стала достоянием прошлого.

— А если воздействие препарата на человека уже доказано? — спросил я.

— Вы о чем?

— Что, если я уже сейчас могу предоставить доказательства, что препарат останавливает человеческое старение?

Я услышал на другом конце трубки дыхание Копфера.

— Вы и правда можете их предоставить?

Клара отставила чашку. Она обожала мой чай — особенно тот новый сорт, который я привез из Африки.

— Скоро предоставлю, — пообещал я и положил трубку.



На улице раздаются громкие сердитые голоса — слова испанские, арабские, берберские. Но думать об этом сейчас я не в силах. Может, надо было захватить с собой ружье, снова висящее без применения над камином? Нет, я здесь один, защититься мне все равно не удастся, и ускользнуть тоже. Людям хочется жить, чего бы это им ни стоило. Это они так думают. Потому что они не знают, во что им это обойдется и какие последствия их ждут. Жужжание в чемодане тоже будто бы стало громче, злее, напористее. Тик-так, бегут секунды, трость приближается. Все, что они способны захватить, надо уничтожить. Тактика выжженной земли. Не только ради Клары. Или ради меня. Ради всего человечества. Мне стыдно, но мое предательство — единственный достойный поступок, который я совершил за всю жизнь.

Предательство

Копфер по-прежнему требовал предоставить формулу и ссылался на правление, которое якобы давило на него. Однако я напирал на то, что кто-нибудь, захотев разбогатеть, перепродаст формулу нашим конкурентам.

— Ральф, давать такие оценки не в вашей компетенции.

— Может, и нет, но я все же возьму на себя смелость.

— Я в том смысле, что вам не дано такого права. Ваша обязанность…

— Моя обязанность касается Бога и человечества, Людвиг, — я видел, как Копфер подпрыгнул, когда я назвал его по имени, — не компании «Антойл мед». И даже не корпорации «РЕК». Это открытие больше, чем какая-то корпорация или даже целая страна. Первые обладатели этой формулы попытаются наложить на нее монополию и использовать в политических интересах. Единственная организация, которой я мог бы доверить формулу, — это Организация Объединенных Наций, существуй она и по сей день. Я скорее умру, чем поделюсь ею.

Копфер долго смотрел на меня, но потом встал и вышел.

Я долго смотрел ему вслед, и меня трясло.

В глазах его было нечто скорбное, почти страдальческое, такими же глазами смотрели на нас врачи, приносившие нам анализ крови. В ответ они слышали, что их пациент страдает от аидита.



Я регулярно брал у Клары анализы крови и мягких тканей, а ей врал, будто отправляю их одному коллеге, который работает над препаратом против синдрома Вернера. В лаборатории я убеждался, что препарат оказывает на человека то же воздействие, что и на мышей: старение не просто замедлялось, оно, судя по всему, вообще прекращалось.

Однако у препарата имелся и побочный эффект, который у мышей мы обнаружили далеко не сразу. Мелисса сообщала, что мыши сделались более неподвижными, что они перестали заглядывать в общую клетку и кажутся апатичными. Единственная живая реакция заключалась в том, что, когда мышей кормили, те скалили зубы. Не знаю, насколько африканские карликовые мыши — а если уж на то пошло, то и Клара — предрасположены к депрессиям. Некоторое время мне казалось, будто ее внезапные перепады настроения, апатия и безынициативность объясняются мыслями о скорой смерти. Вот только я этого не замечал, пока не стал подмешивать лекарство Кларе в чай, — и изменения нагрянули, пускай ушла на это не одна ночь, однако настолько существенные, что я решил снизить дозу. Правда, это, похоже, не помогло. Как раз наоборот — перепады настроения и тоска усилились, словно у Клары появилась зависимость от препарата. Когда я посоветовал Мелиссе давать двум подопытным мышам сокращенную дозу «Анха», она сообщила мне, что поведение их не изменилось. Повлиять на них мы смогли, лишь начав вводить антидепрессанты. И когда я подмешал тот же антидепрессант Кларе в чай, результат, к счастью, был похожим.

Однажды ко мне в кабинет вошел Даниэль Эггер, седовласый председатель правления. Семейство Эггер владеет шестьюдесятью процентами акций в «Антойл мед», а бессменный глава семьи носит твидовый костюм и кроссовки. Из рук он не выпускал трость, однако ее функции я не понимал, особенно учитывая тот факт, что походка Даниэля Эггера скорее напоминает бег, а не ходьбу.

Он уселся, обхватил ладонями блестящий набалдашник трости и уставился на меня.

— Подумать только, — начал он чуть погодя и улыбнулся, обнажив ряд зубов, таких перламутрово-белых, будто они и сделаны из перламутра, — мозг сидящего передо мной человека хранит ответ на вопрос, которым человечество задавалось испокон веку. Как избежать смерти.

— Возможно, — согласился я.

— Но самое удивительное не это, господин Ясон, — вытащив носовой платок, Эггер принялся протирать набалдашник, вырезанный, видимо, из слоновой кости, — самое удивительное — это что вы, ученый, исследователь, хотите предать важнейший принцип науки. Принцип этот заключается в том, что знаниями необходимо делиться.

— По-вашему, Оппенгеймеру и его коллегам, ядерным физикам, следовало поделиться знаниями с Гитлером и Сталиным?

— По крайней мере, Оппенгеймер поделился ими со своим начальником, президентом Западной конфедерации. И ваш долг — последовать его примеру, Ясон. Правление этой корпорации выделило вам средства на этот проект и платило зарплату. Ваше открытие — это наша собственность.

— Мой долг перед…

— Богом и человечеством. Копфер говорит, что именно так вы и сказали.

— Эту формулу я не унесу с собой в могилу. Я передам ее вам. Когда придет время.

— Время… — Эггер убрал платок во внутренний карман пиджака, — может прийти раньше, чем вы думаете, Ясон.

Я вдруг заметил, что в коридоре, возле моего кабинета, стоят двое здоровяков в костюмах, которые им явно малы.

Я кашлянул.

— Вы мне угрожаете, господин Эггер?

Эггер бесстрастно посмотрел на меня:

— По словам Копфера, ради сохранения этой тайны вы готовы умереть.

— Разумеется, я боюсь, что это открытие, попав в чужие руки, может послужить не во благо, а во вред. Три мировые войны, господин Эггер, были развязаны и по менее значимым поводам. Одна жизнь — не так уж и много.

Эггер вздохнул:

— Бог и мученик. Крайние противоположности, и все же оба — излюбленные человеческие роли. И вы, Ясон, пытаетесь сыграть сразу обе. Это несправедливо. Разрешаю вам сыграть Бога, но роль мученика отдадим другому.

— О чем это вы? — В голове у меня мелькнула неприятная догадка.

Он улыбнулся:

— По-моему, на роль мученицы прекрасно подходит Клара Ясон.

Во рту у меня пересохло.

— Что вы такое говорите?

— Если предыдущий Бог пожертвовал своим Сыном во имя спасения человечества, то что вам стоит пожертвовать женой? А?

— Я по-прежнему не понимаю…

— Понимаете. — Эггер показал на набалдашник. — Вам известно, что это? Нет, вряд ли. Это кость черного носорога. Черные носороги…

— Я видел фотографии.

— Вымерли. Это кость последнего. Трость досталась мне по наследству от дедушки, у которого с ногами тоже все было отлично. Для него, как и для меня, эта трость служила напоминанием о том, что ничто в мире не вечно, все исчезнет, как бы то ни было. Или, как говорили евреи — по крайней мере, те, что жили в Штатах, — this too shall pass[1]. Сейчас, когда смерть не обязательно настигнет любого из нас, еще досаднее преждевременная смерть, поражающая нас самих или тех, с кем мы собирались провести всю жизнь.

В его серых глазах блеснул лед.

— Формула, Ясон. Здесь и сейчас. А если нет, то сегодня вечером, вернувшись на Райнерштрассе, своей супруги вы не найдете. И когда наконец вы ее отыщете — если отыщете, — то распятой на кресте. И это не фигура речи. Вы найдете ее в лесу, с руками и ногами, прибитыми к кресту, с терновым венцом на голове, все как по книжке, разве что без воскрешения на третий день. Так что скажешь, Господь?

Я сглотнул. И посмотрел на него. Так игрок в покер смотрит на противника, который пошел ва-банк. Блефует? Мне было сложно поверить, что Даниэль Эггер, один из наиболее уважаемых граждан нашего города, настоящий столп общества, жонглирует угрозами, достойными мафиози. С другой стороны, во время войны он служил офицером, а ведь альфа-самцов и альфа-самок отличает от остальных именно стремление преступать границы дозволенного, верно?

Покорно кивнув, я достал из ящика лист бумаги и начал записывать.

Почти четыре минуты ушло у меня на то, чтобы написать формулу на языке химических кодов, который сводит весь мир к веществам, молекулярным связям, давлению и температурам.

Я протянул ему листок.

Он пробежался глазами по строчкам:

— Священные письмена. А это что? — Он показал на заголовок, символ, похожий на букву Т с петелькой сверху.

— Иероглиф «анх». В древние времена египтяне обозначали им вечную жизнь.

— Изящно, — похвалил он.

Бережно сложив листок, он убрал его во внутренний карман пиджака.

Эггер скрылся за дверью, а я проводил его взглядом. Он помахивал тростью, и та, касаясь паркета, издавала бодрое постукивание. Как секундная стрелка на часах. Обратный отсчет начался.



Скоро ли Эггер поймет, что я обманул его, я не знал. Даже мои собственные коллеги не сразу раскусили бы подвох, увидев формулу на листке, который я отдал Эггеру, ведь они были посвящены в тайну лишь частично. Однако пройдет время — они, разумеется, сложат два и два и догадаются, что четыре с этой формулой у них никак не получится.

Я неделю искал место, где спрятать Клару.

Будучи студентом, я как-то вместе с однокурсниками ездил в ознакомительную поездку в психиатрическую лечебницу. В этом месте наши представления о преисподней перекликались с ночными кошмарами и галлюцинациями пациентов. Темные коридоры воняли средством для дезинфекции и испражнениями, из-за закрытых дверей раздавались душераздирающие крики и стоны. Когда я заглянул в окошки, через которые пациентам давали еду, то увидел бледные лица с пустыми, полными ужаса взглядами, которые, будто заколдованные, смотрели во тьму и сумятицу собственной души. Сотрудник, сопровождавший нас в лечебнице, по нашим испуганным лицам догадался, о чем мы думаем, и объяснил, что так было не всегда и что до Великой войны у государства имелись деньги и технологии, чтобы сделать жизнь психически больных более достойной.

Именно такое место я и подыскал для Клары. Там сохраняли достоинство.

Сами себя они называли санаторием, а располагалось здание на склоне холма, откуда открывался вид на озеро. Горный воздух, чистый и прозрачный, огромные парковые территории, просторные палаты, двое медработников на каждого пациента и ежедневные беседы с психиатром. И что еще важнее, находилось это заведение на территории, которая прежде называлась Швейцарией и в которой сохранилась определенная автономия, благодаря чему у них имелись некоторые привилегии, например право на сохранение тайны. Это означало, что они не обязаны раскрывать властям или другим лицам личность своих пациентов. Разумеется, доступно это заведение было лишь представителям элиты. И лишь элита способна была заплатить требуемую сумму.

Хоть мы и скопили немного денег, долго держать там Клару у меня не хватило бы средств. Поэтому я вспомнил про наш дом на Райнерштрассе. Он принадлежал нашей семье уже много лет, и мы с Кларой его просто обожали, однако дом был большой, и в нем могла бы — нет, должна бы жить семья с детьми. Нам же с Кларой нужны разве что две комнаты да кухня. И мы сами.

— Давайте я покажу вам зал для тренировок, — предложила директриса.

— Благодарю, госпожа Чехова, но я уже достаточно увидел, — сказал я, — давайте подпишем документы. И завтра привезу вам пациентку.



Там, за окном, ветер пустыни нашептывает тайну, секретную формулу. Совсем как Клара: приникнув ко мне, она шептала мне на ухо запретные слова — слова, предназначенные только для моих ушей, формулу, открывающую ворота, заставляющую оксид азота и норадреналин бурлить. Формулу, дающую вечную жизнь. Я не хочу вспоминать другие ее слова, полные ненависти, те, что она выплевывала мне в лицо, когда я собирался отвезти ее в лечебницу. Но придется вспомнить и их. Вспомнить приступ ярости, как Клара плевала в меня, царапала стены и вопила, закатив глаза, чтобы ее выпустили. Вспомнить, как я в конце концов заставил ее принять успокоительное и усадил в машину. Но вспомнить и ее умиротворенное лицо, когда она спала на сиденье рядом. Я гнал машину до самого рассвета. На последнем крутом серпантине автомобиль едва не загорелся, и тем не менее мы добрались целыми и невредимыми. Когда я уезжал оттуда, Клара стояла на крыльце, между двумя медсестрами, готовыми в любой момент вмешаться. Но Клара не сдвинулась с места, руки ее висели плетьми, а из глаз катились крупные тяжелые слезы. И она снова и снова повторяла мое имя, оно всю дорогу отдавалось у меня в ушах. Дважды я чуть было не развернулся и не помчался забирать ее.

Все это мне необходимо вспомнить. Прокрутить в голове, чтобы воспоминания стерлись из мозга и ни единая зацепка не вывела бы на след Клары. И вспомнить надо быстро, не отклоняясь от темы, но обстоятельно — только так все, совершенно все, исчезнет. Потому что часы мои тикают все громче, тик-так, трость Даниэля Эггера приближается. И мне нужно вспомнить о визите.

Визит

Как-то поздним вечером, спустя две недели после того, как я отвез Клару в Швейцарию, в дверь позвонили.

День тогда выдался тяжелый. Мне звонила госпожа Чехова — она сообщила, что их врачи отказываются давать Кларе препарат, который я, будучи врачом Клары, оставил им и велел вводить в качестве инъекций каждый вечер. Я объяснил им, что это лекарство сдерживает синдром Вернера, однако они пришли к выводу, что именно эти инъекции и являются причиной ее психозов и что если они не прекратят давать ей это неизвестное им лекарство, то Клара всю оставшуюся жизнь проведет в застенках шизофрении.

За окном лил вечный дождь — вгрызаясь в черепицу, он миллиметр за миллиметром разъедал дом. Я уже выставил его на продажу, и на газоне даже стояла табличка о том, что дом продается, поэтому, услышав звонок в дверь, я сперва решил, что это потенциальный покупатель. И что Даниэль Эггер никак не успел бы догадаться, что формула неправильная.

Однако когда я приоткрыл дверь и увидел на крыльце Бернарда Юханссона, то понял, что ошибался и такую возможность исключать не следует.

— Ну так что? — подал он голос. С его гладкого и формой удивительно смахивающего на яйцо черепа стекали капли дождя. — Впустите меня?

Я открыл дверь, он вошел в дом, снял пальто и легонько встряхнул его. Капли упали на турецкий ковер, который Клара купила, когда мы с ней ездили в Будапешт. Я провел его в гостиную, и он уселся на диван, где прежде сидели мы с Кларой.

— Чем могу служить? — спросил я, вернувшись из кухни с чашкой чая для Бернарда.

Юханссон засмеялся:

— Господи, Ральф, к чему церемонии!

— Может, ты и прав, но давай уже по существу?

Он выпрямился. Конечно, мы могли бы сделать вид, будто это самое что ни на есть обычнейшее дело и что в пятницу вечером Бернард просто заглянул навестить старого коллегу. Однако, если учесть, что за пятнадцать лет нашего с ним знакомства ничего подобного — да и вообще ничего похожего на приятельское общение — между нами не наблюдалось, я подумал, что возможных причин для его визита две. Что он, единственный в целом мире, кто способен меньше чем за три недели разоблачить мой обман, решил предупредить меня. Или он хочет извлечь из этого выгоду.

Разумеется, правильным оказалось последнее.

— У меня к тебе деловое предложение, которое может обогатить нас обоих. — Он улыбнулся так натянуто, словно ему было так же неловко, как и мне.

Бернард рассказал, что, когда Эггер принес ему написанную мною формулу, он, обладая исчерпывающими сведениями о нашем исследовании, сперва не сомневался, что формула настоящая, в чем и заверил Эггера.

— Но когда я занялся ею более плотно, то понял, что ты поступил, как и любой другой искусный лжец: сказал почти правду. И тем не менее самых основных элементов в формуле нет, поэтому, чтобы дополнить ее или исправить ошибки, надо обладать такими знаниями, какие имеются разве что у меня.

— При всем уважении, Юханссон, в этом я сомневаюсь.

Впрочем, отрицать, что формула ложная, смысла не было. Химия — это, как ни крути, химия, а Юханссон не дурак.

Он медленно кивнул:

— Если я поеду в Шанхай и предложу Индокитаю купить эту почти готовую формулу, мне не только предоставят неограниченные ресурсы и лучшую в мире исследовательскую группу — там мне заплатят целое состояние, чтобы я разгадал для них эту загадку.

— А вдруг у тебя ничего не выйдет? Наверняка-то ты не знаешь.

— Рано или поздно мы докопаемся до ответа.

Он пригубил чай — в этом чае «Анха» не было.

— А вместе мы с тобой быстрее справимся, да и заплатят они больше. Поэтому я предлагаю партнерство. Поделим пополам.

Я рассмеялся:

— А ты не подумал, что если бы я жаждал разбогатеть, то давно уже так и сделал бы, только в одиночку?

— Да, поэтому я знаю, что пряника недостаточно, тут нужен и кнут, — с сожалением в голосе проговорил он.

Глаза его смотрели на меня по-собачьи виновато.

— Вон оно что?

— Если ты откажешься от моего предложения, то я продам информацию Индокитаю. Они обнародуют, над чем именно работают, чтобы биржевой курс подскочил, — тогда при эмиссии они скопят капитал для развития проекта. И когда информация станет достоянием общественности, я сообщу правлению «Антойл мед», что это ты сам продал формулу. Мне — в отличие от тебя, ведь ты не проявлял особого желания сотрудничать, — поверят. Возмездие Эггера будет…

Юханссон снова пригубил чай. Едва ли для пущей убедительности. По-моему, он и впрямь не отваживался на жестокость, какой требовала ситуация. Наконец он отставил чашку, словно чай ему разонравился.

— Быстрым, но не факт, что безболезненным, — закончил он.

— Ты так хорошо все продумал, Юханссон. Вот только кое-что забыл. Что, если я не боюсь умирать? Или, точнее говоря, вдруг я полагаю, что «Анх» для человечества — все равно что расщепление плутония сто пятьдесят лет назад? То есть возможность создать лучший мир, но также и возможность разрушить его за одну ночь. Ни в земной коре, ни в атмосфере не достаточно компонентов для того, чтобы изготовленного из них «Анха» хватило на всех. Кто тогда будет решать, кого одарить вечной жизнью? Кто смирится с мыслью, что решать не ему самому? Если население будет умирать лишь в результате катастроф, самоубийств и убийств, придется вводить строгие правила контроля рождаемости — иначе уже через поколение планету ждет перенаселение. И кому решать, кто именно получит право на размножение? Короче говоря, если распределением «Анха» не займется некий общемировой орган власти, то война развяжется не между конфедерациями — каждый будет за себя, все, соседи и родственники, станут биться друг с другом. Моя смерть — это капля в море. Море крови. Если я передам им формулу. Так что валяй, Юханссон, действуй.

Юханссон кивнул, как будто ему такая мысль уже приходила в голову. Или, по крайней мере, он учел, что такая мысль придет в голову мне.

— Сколько тебя помню, Ральф, ты всегда был утилитаристом. Разумеется, считать, будто человек обязан жертвовать собой ради, как говорят в Западной конфедерации, высшего блага, — идея благородная. Поэтому я всегда восхищался не только твоим умом, но еще твоим характером и способностью любить других больше, чем самого себя. Кстати, где Клара?

Я не ответил. Вообще бровью не повел. Но он, возможно, заметил, как на лбу у меня выступил пот.

— Ясно, — тихо проговорил он, — они ее найдут. И формулу тоже. Они пропустят твой мозг через «Экзор». Они высосут из тебя все.

— Чушь, — отмахнулся я.

— Правда?

Несколько секунд в гостиной слышен был лишь стук капель о вечнокоричневый газон там, на улице. «Экзором» владеет армия. По слухам, он стоит в бункере на месте древнего Лувра и его охраняет целое войско. Чтобы восстановить воспоминания, ему не нужен мозг целиком — крошечных фрагментов достаточно, чтобы воскресить всю память. С другой стороны, не исключено, что на всю процедуру потребуется год, а стоит она столько, сколько стоит энергопотребление целого города за тот же срок. Как и в научных вопросах, Юханссон был прав. Ради препарата, способного обеспечить вечную жизнь, они согласятся и на «Экзор».

Мой мозг отнесся к проблеме так, как предписывал Декарт: сперва интуитивно, затем дедуктивно. Вывод получился удручающий, и как раз поэтому — как бы странно это ни звучало — мне полегчало. Существовало лишь одно решение, это очевидно, и мне не требовалось мучить мозг сомнениями, размышлениями и уговорами.

— В прежние времена охотники нередко привозили с собой из Африки трофеи, — сказал я, поднимаясь. — Головы носорогов, зебр, львов и антилоп прибивали вот здесь, — я показал на стену над камином, — но крупных млекопитающих в Африке не осталось, поэтому я привез вот это. — Я поднял старую тяжелую винтовку для охоты на слонов, которую купил на базаре в Марракеше. — Продавец утверждал, будто из этой винтовки убили последнего слона в Африке. Мне показалось это забавным: повесить над камином не львиную голову, а винтовку. Мертвая винтовка, утратившая свою функцию, побежденная, висит на стене, на посмешище всем вокруг. Все мы умрем, но что, если перед смертью совершим что-нибудь полезное для стаи, для общества? Да, я, пожалуй, утилитарист, я верю, что мы обязаны совершать любые поступки, которые приносят человечеству больше пользы, чем вреда, хотим мы того или нет.

Я передернул затвор, и ржавый механизм нехотя послушался. Я заглянул в дуло.

— Ральф, — встревоженно начал Юханссон, — не дури, если застрелишься, пользы от этого не будет. Возможно, это проявление утилитаризма, но «Экзор» вскроет твой мозг и после того, как ты умрешь.

— Я вот о чем, — сказал я, — нравственный поступок вовсе не обязательно имеет нравственную же мотивацию. Например, вот в этом поступке я руководствуюсь собственным эгоизмом, моей любовью к жене и ненавистью к тебе.

Я навел ружье на Бернарда Юханссона, прицелился ему в голову и нажал на спусковой крючок.

Выстрел был громким, а вот отверстие во лбу Юханссона, учитывая крупный калибр пули, довольно маленькое.

— И тем не менее поступок мой очень утилитаристский.

Я обошел труп и убедился, что дивану Клары прежним никогда больше не стать.



До Испанской Сахары я добирался долго. Несколько дней я прислушивался к тихому потрескиванию, которое издавали жующие личинки, — не уверен, что звук этот доносился из чемодана, возможно, он живет в моей голове. Потом он стих. Так умолкает кофейник перед тем, как закипеть. Затем послышался тихий гул. Который становится все громче и громче. Наконец закипело. Клара, любимая моя. С лестницы доносятся голоса и тяжелый мерный топот. Они не боятся меня, знают, что у них вся власть на свете, вот только времени недостает. Времени у всех нас мало. С самого рождения мы уже начинаем умирать.

Вот мои последние мысли. Они — о письме. О мышах. Об Антоне. О решении. А теперь, Клара, я вынужден тебя покинуть.

Решение

Проснувшись на рассвете в нашей с Кларой супружеской кровати, я первым делом подумал, что мне приснился кошмар.

Вот только Клары рядом не было, а на диване в гостиной лежал труп Бернарда Юханссона.

Я всю ночь раздумывал, как поступить, и до меня в конце концов дошло, что избавиться от трупа крайне непросто. Что за исключением очевидных способов — например, выбросить тело в море или закопать его в лесу — остальные требуют действий, которые кажутся почти будничными, однако при этом удручающим образом увеличивают возможность разоблачения.

Меня тревожил не риск быть осужденным за убийство, а то, что они, не добравшись до моего мозга, пропустят через «Экзор» мозг Юханссона. Формулу целиком они не получат, однако настолько продвинутся в своих поисках, что, как верно заметил сам Юханссон, рано или поздно доберутся до правильного ответа.

Я посмотрел на часы. У меня имелись все основания полагать, что Юханссон — который был классическим закоренелым холостяком — ни с кем не поделился планами навестить меня, поэтому, очевидно, хватятся его не сразу.

Оттащив тело в ванную, я уложил его в ванну и укрыл турецким ковром из прихожей. И поехал на работу.



Я сидел в кабинете и смотрел на клавиатуру. Рядом лежала газета, где на первой странице рассказывалось о предстоящей встрече глав четырех конфедераций в Ялте. Разумеется, такая мысль уже приходила мне в голову. Я прогнал ее, но потом снова вспомнил и опять прогнал. И вот сейчас она появилась вновь, я даже вставил в пишущую машинку лист бумаги и приготовился печатать. Потому что Эггер был прав: ученого непременно тянет поделиться своими знаниями. И если «Анху» суждено стать благословением рода человеческого, произойдет это лишь одним способом: все, все без исключения получат формулу одновременно, чтобы никто из власть имущих не стал злоупотреблять этим знанием. Возможно, конечно, что война за ресурсы все равно разразится, однако если я передам формулу правителям мира, пока они все в Ялте, и они поймут, что единственная альтернатива хаосу и беспорядкам — это согласие и общие правила распределения ресурсов, то не исключено, что завершится вся эта история успешно.

Вопрос лишь в доверии к человечеству. Кьеркегор называет подобное скачком веры: нужно убедить себя в том, во что ты, принимая во внимание опыт и логическое мышление, прежде не верил. Потому что выбора не существует. Если я, ученый очень хороший, но не уникальный, наткнулся на формулу долгой и в теории вечной жизни, то и кто-нибудь еще на это тоже способен, и тут уж не важно, что я храню эту формулу в секрете. Такова теория хаоса: все, что может случиться, непременно произойдет.

Итак, один и тот же текст, четыре копии, четыре письма, адресованные главам конфедераций. Формула и объяснение того, что это такое и почему разослано всем. Наверняка мои послания дойдут до них не сразу, сейчас все иначе, не то что во времена интернета. Но мои бланки для писем и моя подпись — старший исследователь компании «Антойл мед» — сделают свое дело, и уж ученые-то с моими письмами наверняка ознакомятся. А значит, совсем скоро они поймут, что именно попало им в руки, поймут, что дело неотложное и подлежит обсуждению в Ялте.

Я стукнул по клавише. Дверь в кабинет открылась.

Когда мои подчиненные входят без стука, я имею обыкновение их отчитывать, однако, увидев встревоженное лицо Мелиссы Ворт, я понял, что она не просто забыла постучаться.

Я собрался с духом. Загадочное отсутствие Бернарда Юханссона — вот о чем она наверняка пришла сообщить мне.

— Мыши, — выпалила Мелисса, и я заметил, что на глаза у нее навернулись слезы, — они… они…

— Они — что?

— Они убивают друг дружку.



Когда мы с Мелиссой вбежали в лабораторию, остальные уже столпились вокруг одной из общих клеток, где мы держали мышей, пока те не начали проявлять признаки агрессии.

В покрывавшей пол стружке лежали шесть дохлых мышей, а четыре оставшиеся были заперты в одиночных клетках.

— Мы действовали по программе, — сказала Мелисса, — сократили до минимума инъекции, и когда во время кормления в одиночных клетках они перестали вести себя агрессивно, мы выпустили их в общую клетку, как и было решено. И тут они вцепились друг другу в горло, все сразу, будто только того и ждали. Произошло это все так быстро, что мы не успели вернуть их в клетки… — Голос Мелиссы дрогнул.

Она работала с нами с самого начала, была одной из тех, кто видел рождение чуда, кто вложил в эту работу все свое время и жизнь.

— Достаньте их оттуда, — попросил я, — и положите в холодильник.

Я вернулся в кабинет, собираясь дописать письмо главам конфедераций.

Но вместо этого я неподвижно сидел, уставившись на чистый лист и вспоминая дохлых мышей. Случившееся не особенно меня удивило. Вот только почему? Агрессия как побочное действие «Анха» — дело одно, но ведь мыши оставались агрессивными и после того, как дозу уменьшили. Способен ли препарат навсегда изменить состав мозга? И еще вопрос. У мышей проявление агрессии более или менее одинаково, для них шипеть и убивать — примерно одно и то же. Каким образом «Анх» изменит поведение человека? Поведение Клары — это отдельный случай и, разумеется, может объясняться совершенно иными факторами, да и склонности к убийству у нее не появилось. Или я ошибаюсь? Что произошло бы, не давай я ей одновременно с «Анхом» антидепрессанты?

Покраснев от фабричного дыма, солнце скатилось к крышам домов, а я по-прежнему не написал письмо. Вместо этого я принялся просматривать наши исследовательские материалы. Может ли «Анх» содержать вещества, вызывающие агрессию? И если да, то можно ли исключить эти вещества, чтобы при этом сохранить эффект продления жизни?

В десять вечера, когда все остальные разошлись по домам, я вернулся в лабораторию, взял анализ крови у двух дохлых мышей, а после — у себя самого и запустил кровь в аппарат, анализирующий ее состав. Ознакомившись с результатами, я убедился в том, что и так подозревал: агрессию вызывает как раз то действующее вещество, которое предотвращает старение. Таковы были две стороны одной медали.

Однако анализ крови показал и еще кое-что. Концентрация «Анха» в крови мышей была ниже, чем следует, особенно учитывая, что препарат им ввели в тот же день. Я достал из холодильника одну капсулу с препаратом и поместил ее под микроскоп. Минуты не прошло, а я уже обнаружил в крышке два отверстия, невидимые для глаза, но настоящие гигантские кратеры под стеклом микроскопа. Кто-то прокалывал капсулы сверхтонким шприцем. Через одно отверстие вор вытягивал из капсулы «Анх», а через другое впрыскивал взамен украденного препарата какую-то другую жидкость, по всей видимости воду.

Будучи руководителем научной группы, я имел доступ к протоколу посещения лаборатории. Я тщательно изучил его, выискивая того, кто в последнее время чаще других покидал лабораторию последним. Срок годности у «Анха» непродолжительный, африканским карликовым мышам большие дозы не требуются, поэтому препарат производился непрерывно, но в маленьких количествах. Иначе говоря, вор выходил на охоту регулярно и таскал по чуть-чуть.

Я нашел то, что искал. Имя. Антон, тихий скромный мужчина, который в свои тридцать девять лет по-прежнему трудился лаборантом. Может, он был просто лишен тщеславия, а может, так и не сдал выпускной экзамен по биологии. Не исключено, что причиной стало его здоровье, — по крайней мере, последние несколько лет он надолго брал больничный. Несмотря на это, работал он у нас давно и отвечал за уборку лаборатории в конце дня, поэтому ему и ключи доверяли. Судя по протоколу посещения, за последний год Антон не реже двух раз в неделю оставался в лаборатории один.

Я немного поразмыслил, а после позвонил Копферу и поделился своими догадками с ним.

Потом я погасил свет и поехал домой.

Когда спустя два часа я с бутылкой пива сидел перед телевизором, в новостях показали этот репортаж.

Репортер стоял на улице перед полицейской машиной с мигалкой. Он говорил, что полиция попыталась арестовать тридцатидевятилетнего мужчину, подозреваемого в краже препарата, принадлежащего компании, в которой он работал. Но подозреваемый напал на двоих полицейских с ножом и нанес одному серьезные ранения. Сейчас преступник забаррикадировался в собственной квартире. К его дому прибыли вооруженные полицейские — они пытаются завязать разговор с преступником, но тот не желает ни разговаривать с ними, ни сдаваться. Оживленно жестикулируя, репортер показал на дом и сообщил, что подозреваемый только что выглядывал из окна, размахивая окровавленным ножом и выкрикивая угрозы и ругательства. На этом месте репортаж прервался, и серьезный диктор в студии сказал, что с ними только что связались из больницы: тяжело раненный полицейский скончался.

Я уставился на экран. Прячась за машинами, полицейские целились в дом Антона. Может, пока они и не знают о случившемся, но вскоре им скажут, что их напарник мертв. И я представил, как их пальцы чуть сильнее надавят на спусковой крючок. Я выключил телевизор. Видел я уже достаточно — исход мне и так был понятен.

Поставив на стол пустую бутылку из-под пива, я посмотрел на шприц.

То, что я сам приносил «Анх» домой, воровством не считалось: я поступал так для того, чтобы ускорить тестирование препарата на людях. На Кларе. И когда действие препарата показало положительные результаты, хоть и имевшие досадное побочное действие, — на себе самом. Я принимал «Анх» полтора месяца и не замечал у себя ни подавленности, ни повышенной агрессивности. Впрочем, возможно, что сам человек собственных чувств не замечает, отсекает их и полагает, будто это обстановка на него давит или требует жестокости.

Я вспомнил про труп у меня в ванне.

Я — а ведь я ни разу в жизни, даже в детстве, не поднял руки на другого — убил человека.

«Анх». Если я прежде не понимал этого, то теперь все стало яснее, чем когда бы то ни было: это рецепт не вечной жизни, а хаоса и смерти. Сейчас этот рецепт, к счастью, хранится в секрете. Его не воссоздать, если изучить собственно препарат или формулу, которая дает только состав веществ, без описания процессов — давления и температуры. Им нужен я и мой мозг, где хранится рецепт.

Уничтожитель памяти. Он по-прежнему находился в Эль-Аюне. Я позвонил в аэропорт. И мне повезло. Если мне удастся добраться на следующий день до Вены, то я сяду на курсирующий каждую неделю самолет до Лондона, откуда каждые два дня летает самолет до Мадрида. Но дальше придется импровизировать. Я забронировал билеты.

А затем позвонил в Швейцарию.

Услышав в трубке голос госпожи Чеховой, я извинился за поздний звонок и попросил, чтобы Кларе прекратили колоть препарат, который я высылаю им, — сказал, что, по моим наблюдениям, именно этот препарат и вызывает такое психическое состояние. Остается лишь надеяться, что это расстройство — не навсегда, однако на восстановление уйдет немало времени.

Я прошел в спальню и собрал дорожную сумку. Взял кое-что из одежды, имеющиеся у меня в наличии рубли и нашу с Кларой свадебную фотографию. Если я проведу за рулем всю ночь, то к рассвету доберусь до Вены.