Илья уже вел меня к выходу, бросив на стол деньги.

– Пойдем-пойдем, а то Вика сейчас очухается…

Мы быстро удалялись от бара.

– Ты что, не знаком с ней?

– Впервые в жизни вижу, – отозвался Илья.

– Откуда ты знаешь ее имя?

– Да просто когда шел в туалет мимо их стола, этот жлоб сказал: «Если наши проиграют, Викуся мне отсосет. Правда, Викуся?»

Я уставилась на него, а потом захохотала. И хохотала, пока мы не спустились в метро, в котором так громко ржать было попросту неприлично.



Илья рассказал мне, о чем Григорий говорил с Антоном. Когда я услышала о песочном замке, у меня глаза на лоб полезли. Но драка началась не из-за этого. По словам Ильи, Богун «не следил за языком», а в подробности мой муж вдаваться не стал.

На следующее утро Илья отправился с Антоном в песочницу. Результат его работы превзошел все ожидания. К полудню вокруг их города трудилась толпа детей, а толпа взрослых фотографировала их на свои смартфоны.

Я тоже сделала фото и вернулась к себе. Ева, поначалу скептически относившаяся к папиному замыслу, осталась в песочной куче, и меня радовало, что они будут там втроем.

Мой телефон наполнен фотографиями детей. Начнешь рассматривать последние снимки – и незаметно для себя уходишь все дальше и дальше в прошлое. Я люблю ходить этой дорогой.

В дверь постучали.

– Войдите!

Я ожидала увидеть Люсю, но вошла Варвара.

После вчерашнего мы с ней не успели поговорить. Богун быстро собрался и уехал, а Варя от огорчения легла спать; правда, перед сном, пока она ставила Люсе капельницу, они пообщались, и наша невеста немного успокоилась. Тетушка действует на нее отрезвляюще.

Новый день – новая злость.

Однако Варвара вела себя непривычно. Ей явно было не по себе. Женщины, чьи мужчины подрались, испытывают взаимную неловкость. Сначала мы осторожно и довольно косноязычно дали понять друг другу, что произошедшее нас не касается. Потом – что ужасный эпизод всем следует забыть как можно быстрее.

Варвара не спешила уходить. Она топталась, засунув руки в карманы, бросала взгляды в окно, словно стремилась запомнить вид, который наблюдала тысячу раз. Яблони. Клумбы хризантем. Отцветающие астры. Черепичные крыши домов на другой стороне улицы.

Розовые волосы, вставшие торчком, и покрасневшие глаза придавали ей сходство с панком, упоровшимся какой-то дрянью. Года три из моей бурной юности прошли в чередовании разных субкультур.

Примерить образ панка на Варвару тем смешнее, что старшая сестра Ильи – консерватор до мозга костей. Расскажи я ей хотя бы десятую часть приключений моей молодости, она бы, пожалуй, сочла меня сумасшедшей.

Помню, однажды я обмолвилась, что пару лет путешествовала автостопом. В то время это было мне необходимо: убедиться, что дорога может быть не тем местом, где придет смерть и заберет самое ценное, а всего лишь маршрутом из точки А в точку Б. Линией на карте. Запахом потной рубахи водителя большегруза. Но не смертью, не бедой.

Бедный мой папа! Как страшно ему было меня отпускать, и как он героически не говорил мне ни слова против! Я раз за разом уходила в долину теней, испытывая себя, изгоняя из нутра визжащую от страха и горя девчонку, боящуюся всего: машин, бензиновой вони, проносящихся деревьев за окном, самого движения… Я не знала тогда, что мои кошмары можно «прорабатывать» с психотерапевтом. Что таблетки, подобранные врачом, спасли бы меня от страха. Мне пришлось спасать себя самой, и я выбрала раз за разом окунаться в свой ужас, потому что не видела других способов избавиться от него.

У меня ушло два года на исцеление. Но я справилась, и я до сих пор этим горжусь.

О, надо было видеть лицо Варвары, когда я упомянула об этом опыте! Поджатые губы. Осуждение в каждом жесте.

«Порядочные женщины так себя не ведут!»

Вслух она сказала, что в чужих машинах всегда мерзко пахнет.

Согласитесь, есть некоторая ирония в том, что она собирается выйти замуж за шофера.

Варвара нервно мяла край своей футболки.

– Таня, я на тебя наехала несколько дней назад… – наконец выдавила она. – Насчет папы. Ты прости меня, пожалуйста! Не знаю, что на меня нашло.

– Все в порядке! – запротестовала я.

– Нет, не все! Я иногда дурею, ищу, на ком сорваться, а тут ты… – Простодушное ее признание позабавило меня, но жалость пересилила. – Надо бы на папу, но как на него срываться, если он только из больницы, едва живой…

– А на папу-то за что? – удивилась я. У Варвары очень нежные отношения с отцом.

Она раздраженно махнула рукой:

– Он маму подвел! Седина в бороду, бес в ребро. Тоже мне, престарелый ловелас!

Я так и села. Выходит, и от старшей дочери Виктору Петровичу не удалось скрыть своих похождений!

– Ты насчет…

– …Галины, Галины! – сердито подтвердила Варвара. – Ой, не смотри на меня так! Мы с Кристиной сначала хихикали над ним, но вообще, знаешь, это все довольно противно. Когда твой родной папаша впадает в кобелизм…

«Мы с Кристиной!»

Я-то считала, что случайно раскопала огромную тайну, а это был секрет Полишинеля!

– В общем, не держи зла, Тань. Все, побегу, подменяю сегодня кое-кого… Как думаешь, волосы еще не пора красить? – Она задержалась перед зеркалом, наклоняя голову влево-вправо, как попугай.

– Нет, пока хорошо. Розовый и синий – два цвета, которые красиво вымываются. Тебе идет.

– Вот за что люблю тебя, Танька, – всегда от тебя приятное услышишь! – с чувством сказала Варвара, захлопывая дверь.

Я улыбнулась. Она меня, конечно, не любит. Но у нее есть черта, выгодно отличающая ее от младшей сестры: Варвара умеет раскаиваться. И она, и Кристина способны согласиться с тем, что совершили дурной поступок, однако Кристина признает это как факт своей биографии, не более. «Да, я была стервой и отбила парня у старшей сестры!» На этом точка. Варвара же всегда делает следующий логический шаг. У нее есть потребность получить прощение.

Отчего-то это кажется мне важным.



После обеда я отнесла Люсе фрукты и спросила, выпила ли она лекарство. Вчера старушка распереживалась из-за драки и долго не могла уснуть.

Люся возле окна рассматривала книгу английских ботанических иллюстраций. На прошлый Новый год мы с Ильей преподнесли ей великолепно изданный альбом, и Люся пришла в такой восторг, что даже решилась на вышивку по мотивам одной из картин. Вышивка – маленький простой василек – висит в нашей квартире. В Люсином исполнении это цветок смирения и скромных ежедневных радостей, из которых складывается жизнь.

Люся с улыбкой поднялась мне навстречу. Я с облечением увидела, что ей лучше. На щеках румянец, глаза весело поблескивают.

Мы немножко поболтали. Я с удовольствием приняла Люсино приглашение задержаться. Ее комната производит на меня магическое впечатление. В ней на стенах пунктиром – вся Люсина жизнь.

Черно-белый портрет в простой металлической рамке: Люся старшеклассница в плаще и беретике. Кудряшки, пухлый подбородок, носик кнопочкой, веселый взгляд.

Еще один портрет, уже цветной. Под стекло вложены засохшие лепестки белой розы. Люся с мужем где-то на отдыхе. Лепестки сохранились от свадебного букета. Муж невыразителен, как кастрюля, а Люся по-прежнему маленькая, легкая – стоит ласточкой на парапете. За ней на берегу плещется людское море, еще дальше – настоящее.

Она вышла замуж два года спустя после окончания института за человека на четырнадцать лет старше. Муж приехал в Москву, увидел Люсю, влюбился и увез с собой в Свердловск.

Жили они безбедно. Он был известен в городе, занимал серьезную должность в обкоме партии. Люся пару лет поработала в школе. Но здоровье ее всегда было слабеньким, и по настоянию мужа она осела дома.

Декоративное блюдо с принцессой, летящей на ковре-самолете, – подарок, привезенный с гастролей ее любимой подругой. У Люси всегда было много друзей, она легко находит подход к людям. Единственная женщина, с которой она не смогла общаться, – ее родная сестра Лилия. Та на одиннадцать лет старше, всю жизнь прожила в Москве и на Люсю с ее обкомовцем смотрела сверху вниз. Сестры переписывались, но виделись редко. Виктор Петрович – сын Лилии.

Чуть выше декоративного блюда висит предмет, при взгляде на который у меня каждый раз сжимается сердце. Разделочная деревянная доска, никогда не использовавшаяся по назначению. Выжигательным аппаратом на ее лицевой стороне нарисован зайчик с букетом ромашек. Под ним выведена цифра «8» и подписано старательными кривыми буковками: «Дорогой Люсе на весенний день».

Я помню, в школьном кружке мы выжигали на таких досках простеньким аппаратом. Запах, поднимающийся вслед за движением шипящего жала по карандашному контуру, хотелось вдыхать без конца.

У Люси не было своих детей. Они с мужем взяли на воспитание ребенка из детского дома, но это закончилось как-то нехорошо. Не знаю подробностей. Эта тема для Люси болезненна. Илья говорил, что бабушка Лиля всегда осуждала этот порыв сестры, предсказывала, что ребенок сопьется, будет наркоманом, ограбит приемных родителей… Какая бы версия ни оказалась правдивой, у истории не получилось счастливого конца.

Люся любила этого малыша. Из предметов на стенах разделочная доска для нее дороже всех. Зайчик с ромашками, смешной подарок, напоминание о том времени, когда у Люси было все, о чем мечталось.

Я случайно подглядела однажды, как она гладит зайчика. Движением, полным безысходной нежности, тихо-тихо ведет по ушам, по заячьему носу, и медленно прикасается к сердцевине каждой ромашки. Раз, два, три.

На противоположной стене Люся повесила простенькую репродукцию картины Айвазовского, привезенную из Феодосии, любимого ее места отдыха. Она уезжала на целое лето, бросала своего мужа-крота и часами бродила по горам, исследовала побережье. Иногда к ней присоединялась подруга – та самая, от которой блюдо с ковром-самолетом. О Феодосии Люся вздыхает до сих пор, но ехать отказывается наотрез: «Вдруг испорчу счастливые воспоминания юности!» Да и здоровье не позволяет.

А если вернуться взглядом к зайчику, то над ним, чуть правее, я увижу быстрый карандашный набросок: река, кроны деревьев, за которыми высится ажурный купол свердловского цирка. Люся вернулась в Москву только после смерти мужа, в две тысячи пятом. Тихо жила одна, скорбела. Несколько лет семья сестры даже не знала, что Люся обретается неподалеку от них. Но в две тысячи восьмом Люся надолго попала в больницу, и после этого ее, будто измученную хромую птичку, подобрали и оставили у себя Харламовы.



Если бы я создавала пунктирную линию своей жизни, что она отразила бы?..

Люся вырвала меня из размышлений, положив ладонь на мое запястье.

– …ты чем-то озабочена, Таня?

Люся застала меня врасплох. С моих губ едва не сорвалось: «Я боюсь, что Ульяна совершила убийство», но в последнюю секунду я прикрылась профессией, как щитом.

– Непростая ситуация на работе. Никак не согласуем один проект. Он завис, заказчик рвет и мечет, мы пытаемся искать выход, но пока все попытки впустую.

– Что за проект?

Люся осторожно взяла двумя пальцами кусочек дыни, положила в рот. В такие моменты она до смешного напоминает белую мышку.

– Проект отличный. Подарок, а не проект! Представь: полтора гектара земли, на которых уже стоит здание. Когда-то там был цех. Инвестор планирует сделать из него торговый центр с уклоном в спорт. Фитнес-клуб, много детских секций, помещения для сдачи в аренду и так далее. И назвать его – «Цех». Прежде чем приступать к проекту, нужно проверить, какие градостроительные параметры установлены для этой зоны. И вот мы смотрим с моим драгоценным Назаром Григорьевичем и обнаруживаем, что у нас засада с красной линией.

– Красная линия – что это? – перебила Люся.

– Ключевое понятие в данном случае, – с удовольствием сказала я, хотя радоваться, по правде говоря, было нечему. – Красные линии – это границы, которые отделяют общественную территорию от частной. В правилах землепользования и застройки оговаривается, например, максимальная высота здания и расстояние от его стен до красной линии. Дороги, тротуары, зеленые зоны – все это расчерчено невидимыми красными линиями. И все застройщики, и архитекторы обязаны следовать правилам. В нашем случае в правилах четко сказано: расстояние от красной линии до строения должно составлять шесть метров.

– А у вас?

– А у нас один.

Я наколола зубочисткой кусок дыни из Люсиной тарелки.

– Но ведь здание уже стоит? – уточнила она.

– Двадцать пять лет, – подтвердила я. – Отличное здание, простоит втрое дольше. Но разрешения нам не дают, потому что цех слишком близко от красной линии.

– Как же его возвели?..

Я развела руками.

– Этого никто не знает. Возможно, городская площадь четверть века назад выглядела иначе. Или в законе были прописаны другие нормы. Самое смешное, что именно вокруг этого здания площадь и организована, причем организована очень разумно!

Отличное место для того центра, который задумал наш инвестор. С широкими съездами, так что машины посетителей не мешали бы общему движению. Прекрасно вписанное в пространство. С прилегающей сзади площадкой, из которой получилась бы просторная парковка.

Сейчас эти красивые прочные стены мертвы. Но я вдохнула бы в них новую жизнь! Я так люблю, когда здания с историей не умирают, а перевоплощаются!

Инвестор сберег каждый кирпичик. Он отказался осовременивать бывший цех, чего потребовали бы девять заказчиков из десяти. Мы с ним одинаковыми глазами смотрели на это величественное здание из красного кирпича, и я внутренне ликовала. Такие клиенты и такие проекты исключительно редки!

И вот пожалуйста: в департаменте градостроительной политики ничего не утвердили.

Красная линия!

Мы показывали наш драгоценный объект на картах, объясняли, что он уже стоит, – чиновники были неумолимы.

«Что же нам делать, снести его? – спросили мы. – И выстроить на его месте новое, со всеми отступами?»

Ни в коем случае! Прекрасное здание, где основания для сноса?

Мы с моим Назаром зависли в пустоте. Снести нельзя, да мы и сами костьми легли бы, лишь бы цех стоял. Зарегистрировать невозможно.

«Придумайте что-нибудь!» – заявила нам очередная чиновница, и мы думали уже третью неделю, тыкаясь во все кабинеты по очереди и уговаривая сердитого инвестора потерпеть.

– И это нам еще исключительно повезло с заказчиком, – закончила я свое повествование.

– Но что же вы будете делать?

Я пожала плечами.

– Поеду на прием к главному архитектору города, как только он вернется. Собиралась сделать это на той неделе, но он смылся в отпуск. Должно помочь.

– Представляю, сколько нервотрепки с этим связано, – сказала Люся и вдруг прыснула, зажав ладонью рот.

– Ты чего?

– Витя часто повторяет, что крепкая семья похожа на хорошо построенный дом.

Я с трудом удержалась от смеха. Мы с ней прекрасно поняли друг друга. Да, это любимое сравнение Виктора Петровича, и нужно представлять, как он это говорит: выпучив глаза, для верности рубя ребром ладони по столу в такт каждому слову. Одаряет нас мудростью предков. Однажды я не удержалась и спросила его, что это значит. Виктор Петрович напряженно зашевелил усами. «Люди – как бревна», – пояснил он. «А тучи – как люди», – мысленно согласилась я, но сделала вопросительное лицо. Мне хотелось проследить за его мыслью. Однако он рассерженно осведомился, что тут может быть непонятного, и сменил тему разговора.

– А бассейн в этом центре планируется? – заинтересовалась Люся.

Я стала объяснять, отчего не планируется бассейна, увлеклась, заговорила о том, как трудно и интересно иметь дело с уже построенным объектом, в который ты должен вписать что-то новое. Исхитриться, извернуться, додуматься – и, наконец, решить задачу.

Но что-то отвлекало меня. Как будто в готовом вязаном полотне, струящемся из-под пальцев, мелькнула ниточка другого цвета: скользнула между спицами и исчезла, а ты удивленно вглядываешься в ряды лицевых и изнаночных…

– Варя заходила сегодня извиниться, – сказала я, чтобы отвлечься.

Надеялась порадовать Люсю этим известием, и так и произошло: старушка расцвела. «Я люблю, когда все мирно», – часто повторяет она.

У меня есть подозрение, что светлая Люсина доброжелательность – что-то вроде средства самозащиты. Способ выживания в семействе Харламовых. Ульяна называет ее приживалкой и нахлебницей. Она продавила бы мужа и выгнала старушку, если бы не дети. Насчет Люси все трое проявляют единодушие – редчайший случай! «Люся должна остаться».

Ну еще бы!

Ульяна жаждет побед и власти. Агрессия – несущий элемент ее конструкции, как сказал бы Назар Григорьевич. Зато рядом с Ульяной все чувствуют себя живыми. Кровь течет, жизненные соки брызжут во все стороны, кишки и прочая требуха вываливаются на всеобщее обозрение. Пожалуй, мне больше по душе тишина сельского кладбища.

Но чтобы быть победителем, нужно каждый день воевать. Нет войны – нет триумфа.

А Люся тиха, светла и необременительна. С ней приятно просто посидеть рядом. Если бы не физическая немощь, усугубляющаяся с каждым годом, я могла бы только мечтать о такой старости. Ясный ум. Прекрасная память.

Осознают ли младшие Харламовы, как часто прибегают к ней за утешением? Вряд ли можно винить старушку за то, что она сообразила, какая стратегия приносит ей симпатию окружающих. Люся единственная, кто никогда не занимает ничью сторону в ссорах. Она любому готова посочувствовать. А главное – она ни от кого ничего не требует.

Ульяна умело выстраивает вокруг себя пространство драмы. День, прожитый без надрыва, – потерянное время.

Рано или поздно каждый из Харламовых устает от битвы, в которой он и раненый, и солдат, и противник, и боеприпасы, и бежит в тишину Люсиной светлицы.

И разве я поступаю не так же?



Только Люсе я как-то призналась, что после гибели мамы отец много лет отказывался носить новые вещи. Он надевал лишь те, что были куплены при ней. Его пиджаки истлевали, воротнички сорочек покрывались дырочками: время, прожорливая гусеница, выгрызало из них кусок за куском. Но папе было все равно. Он штопал свою одежду, не доверяя химчисткам и ремонтам.

– Каждый сам ищет для себя лечебную травку, – сказала на это Люся. – Боюсь, им мы этого не объясним.

«Им» сопровождалось неопределенным кивком куда-то вбок, где шумели Харламовы.

Я помню взгляды, которые они бросали на моего папу. «А-а, теперь-то нам все с ней ясно», – молчаливо говорили они и значительно переглядывались.

– И все-таки кое-что ценное у них не отнять, – добавила Люся.

– Только не говори, что семейственность.

– Отчего бы не сказать? – она грустно улыбнулась. – Я завидую им, Таня, и не стесняюсь признаться. Своей собственной семьи я лишилась, но, как видишь, меня прибило к Витиной. Без этого я была бы глубоко несчастна.

Я могла бы возразить на это, что у Люси никогда не было своего дела. Не было, как бы высокопарно это ни звучало, труда – на собственное ли благо или общественное, не важно. Как Люся верит в семью, я верю в Профессию. И мысленно произношу ее всегда именно так, с прописной буквы.

Будь у Люси настоящее дело, она не осталась бы неприкаянной к своим шестидесяти годам.

Но Люся только посмеивается над моей верой в миссию, призвание и прочие нелепости.

– Таня, лет через пять я могу быть прикована к инвалидной коляске, – говорит она. – Представь, что тридцать лет своей жизни я отдала бы государственной школе, обучая девочек шить фартуки и резать свеклу для борща. Что же, школа обо мне позаботилась бы, ты считаешь? Или все-таки люди, с которыми я связала жизнь?

Частая слушательница наших дискуссий, Варвара задумчиво кивает, не переставая разминать узкую Люсину стопу.

– В нашей стране, мои девочки, свое дело не спасет и не прокормит. Считайте меня идеалисткой, но верность семье – вот высшая ценность. Я была свидетельницей многих историй, когда человек оказывался выброшенным с работы, лишившимся всех привилегий. Предвидя твои возражения, Таня, предъявлю в качестве последнего довода свой возраст! Я успела повидать вдвое больше тебя.

Старушка тихонько посмеивается. Ну как с ней спорить!

Но я все-таки говорю, что и близкие – не страховка в жизненных невзгодах. Что Люся возлагает неоправданно большие надежды на родственников, и в противовес ее историям можно привести дюжину других, где герой оказывался без помощи тех, на которых рассчитывал.

– В больнице почти всегда женщины ухаживают за мужьями, а чтобы наоборот – такое редко! – соглашается Варвара.

– Полагаю, виной тому не пресловутая слабость мужского характера, а общественное мнение, – вслух раздумывает Люся. – Ведь ты, Варя, первая станешь косо смотреть на мужчину, который переодевает свою жену и меняет ей памперсы…

– Ничего подобного!

– Хорошо, ты не станешь, а другие станут. Я слышала, в Америке больше медбратьев-мужчин, чем в России. И это правильно. А у нас в общественном сознании утверждено, что уход за больными – женская работа, хотя женщине во много раз тяжелее и ворочать пациента, и помогать ему подняться.

– В интенсивной терапии на мужиков-медбратьев молились бы, – вздыхает Варвара. – Но денег-то там не заработать! Какой мужик пойдет туда, где зашиваешься, как раб, а получаешь две копейки? И санитаров из-за этого наперечет…

– Варя, ты – прекрасная иллюстрация моего тезиса. Ты можешь позволить себе заниматься любимым делом, потому что тебя поддерживает семья. В итоге ты всем приносишь пользу. Если бы не близкие, где бы ты была? Сидела в бухгалтерии какой-нибудь никому не нужной фирмы, переводила бы свои молодые годы на подсчет чужих денег.

Я укоризненно качаю головой, но улыбаюсь в ответ. Бедная Люся, певец веры в людей. Что еще ей остается петь?



Когда я открыла дверь, собираясь выйти из Люсиной светлицы, сквозняк сорвал карандашный набросок и опустил прямо передо мной.

– Не держится скотчем, – посетовала она. – Ну что ты будешь делать!

– Люся, хочешь, оформим его в рамку? – Мне казалось, это хорошая идея. – Илья просверлит дыру в стене, будет висеть за стеклом. Опять же, защита от пыли…

Она улыбнулась, будто извиняясь.

– Надо бы, Танюша, твоя правда. Но, видишь ли, в чем загвоздка… Как представлю, что на какое-то время останусь без него, – и сразу сердце холодеет. Бывает, старики привязываются ко всем вещам подряд. Встречала таких? Их не уговоришь избавиться от распоследней драной простыни, которая не годится даже на тряпки. А у таких, как я, привязанностей мало, но они глубокие. Этот рисунок – подарок человека, который долгие годы был мне безгранично дорог…

Люся замолчала. Я с изумлением увидела на ее глазах слезы.

Мне всегда мерещилась в ней некоторая отстраненность – от нас, от жизни, от того же предметного мира… Я не знала, приписывать ли эту черту возрасту или характеру.

Но слезы на ее глазах служили опровержением.

– Это рисовал твой муж?

Человек-кастрюля и этот стремительный нервный рисунок казались мне принадлежащими непересекающимся мирам.

Люся грустно улыбнулась, качнула головой.

Она забрала у меня набросок. Но перед тем, как отдать его, я взглянула на оборотную сторону, и размашистая подпись художника бросилась мне в глаза: «Дм. Ахметов».



До вечера мне не давал покоя разговор с Люсей. Раз за разом я мысленно возвращалась к нему, пытаясь понять, что за чужеродная ниточка мелькнула в плетении. Наши обсуждения всегда так невинны… Последняя беседа не была исключением.

Кроме разве что рисунка, спланировавшего к моим ногам. Я случайно узнала чужую тайну. Не знаю, осведомлен ли об этом кто-нибудь из Харламовых… Сомневаюсь.

Я отыскала в сети Дмитрия Ахметова, художника из Екатеринбурга. Он работал в те годы, когда город еще был Свердловском. Умер в сорок лет.

Он занимался графикой, иллюстрировал детские книги. Закопавшись, точно крот, в поисковик, на четвертой или пятой странице я наткнулась на сайт, где его работы были выложены в хорошем разрешении.

Везде та же манера: уверенная, будто летящая линия, но при этом нервический почерк, если так можно выразиться о графике. Мне понравилось, как Ахметов работал с пустым пространством, наполняя его смыслом.

Я обдумывала, с кем можно сравнить его стиль. И вдруг загрузилось новое изображение. Опешив, я рассматривала фигуру обнаженной женщины у окна, подписанную: «Эскиз № 2».

Моделью для эскиза служила Люся.

Это была ее спина, ее характерный полуоборот головы с легким наклоном. Кудряшки, спадающие на плечи, – из тех времен, когда она делала химическую завивку. Люсин профиль с носиком-кнопочкой. Обнаженная маленькая Люся с эскиза тянулась вверх, чтобы достать до форточки, мышцы спины и икр были великолепно прорисованы. Вокруг ее фигуры пространство смазывалось, таяло.

«Человек, который долгие годы был мне безгранично дорог».

Я представила, как Люся хранила свое тайное воспоминание о возлюбленном, скрывая его от Харламовых. Особенно от Ульяны! Ведь члены ее семьи – люди исключительно высокоморальные!

Да, у Люси был роман.

Как же ей, наверное, хотелось поговорить о своем художнике! Она доверилась мне, показала в щелочку краешек своей жизни… И больше никому.

В этой семье все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Неплохо бы каждому, пересекающему порог дома Харламовых, расписываться в знак того, что он понимает, о чем речь.

Все, что вы скажете.

Может быть использовано.

Против вас.

Люся знает об этом. Она, охотно делящаяся подробностями своей жизни, ни словом, ни намеком не упомянула любовника. Ни Кристину, ни Варвару, не говоря об их родителях, никогда не интересовало, кто автор рисунка. Умри Люся, они безжалостно выкинут все ее «старческое барахло».

Я представила Харламовых, всех четверых, сжигающих вместе с сухими ветками и травой рисунок Ахметова, деревянную доску и старые снимки никому не нужных людей.

Что-то было в этом образе – четверо возле пламени, в котором обугливаются вехи закончившейся жизни.

В моем воображении Харламовы жгли костер отчего-то перед «Цехом», на том самом месте, где должна была располагаться парковка.

Подсознание через образы такого рода часто пытается подсказать нам правильный ответ. Но я не задавала вопроса…

Внезапно я поняла, что именно вижу.

«Крепкая семья – это хорошо построенный дом», – повторяет мой свекор. За этими словами нет ни идеи, ни мысли, ни образа.

Но кое в чем он все же прав. Было здание, в нем находился завод, а через два года, если повезет, откроется торговый центр, однако мы не можем согласовать его, как будто что-то изменилось за двадцать пять лет – в то время как не изменилось ничего.

Я судорожно пыталась нащупать мысль, выдернуть ниточку, переплетенную со знакомыми образами. Варвара и Кристина – такие же, как и их родители: не зря они представились мне у костра вчетвером, без Ильи. В каждой из сестер по-своему проявляется мать с ее склонностью властвовать и подчинять.

Это то же самое здание.

На том же расстоянии от красной линии.

Варвара и Кристина поддакивают каждому заявлению родителей о важности семьи не потому, что не хотят вступать в спор. Они и в самом деле так считают. «Мы – семья, наше взаимодействие бесценно, ты этого лишена, ты не поймешь, отойди в сторону, мы семья…» Я слышала их голоса. Видела фанатичную убежденность на их лицах.

Сестры знали о папиной измене. Они могли принять для сохранения семьи… назовем это мерами. Да. Принять меры.

Звучит гораздо симпатичнее, чем фраза «Убить любовницу отца». Они использовали какую-нибудь похожую метафору.

«Восстановить справедливость».

«Защитить мамочку».

«Уберечь нашу семью».

Ведь когда ты подкладываешь ядовитую траву в морозильную камеру соседки, чтобы уберечь свою семью, это как бы даже и не убийство! Это… самозащита!

Да.

Она самая.

Я захлопнула крышку ноутбука и вышла из дома. Мне не хватало воздуха.

Нельзя подозревать всех членов семьи! Это губительно для психики – видеть вокруг одних потенциальных убийц! Но что поделать, если я и в самом деле отчетливо представляю мотив для Вари и Кристины?

«Мотив ничего не значит, – твердила я себе. – В расследовании отталкиваются от способа и возможности».

Но я-то не веду расследования! Я только вглядываюсь в лица, пытаясь понять, кто есть кто.

Я ходила по тропинкам между деревьями, с которых мягко слетали листья под очередным порывом ветра, пока не заметила, что из окна за мной наблюдает Виктор Петрович. Пришлось помахать ему, растянув губы в улыбке, и уйти за калитку.

Как ни странно, гулять в поселке негде. В лес идти поздно: смеркалось, выпала густая роса. Я просто брела среди домов, пытаясь понять, что делать дальше.

Мне нужно знать, кто совершил убийство, чтобы снять подозрение со всех остальных.

Я не веду расследования… А если бы вела?

Меня озарила такая простая идея, что я удивилась, отчего эта лампочка не освещала мне темную улицу прежде. Да, я не веду расследования. Однако есть люди, которые занимаются этим профессионально.

Осторожный преступник мог стереть отпечатки пальцев с морозильника. Однако люди допускают ошибки на каждом шагу; так отчего бы кому-то не ошибиться, совершая убийство.

Теперь у меня был план, и с ним я почувствовала себя намного лучше.



– Ты где ходила? – удивленно спросил Илья, когда я вернулась. Я редко гуляю одна.

– Показалось, котенок мяукал, – соврала я. – Прошлась до конца улицы, поискала его. Нет, слава богу.

– Еще кота нам не хватало!

– Вот уж точно!

У Евы аллергия на кошачью шерсть. В сентябре-октябре дети частенько подбирают котят, родившихся от породистых кошек, привезенных на лето в поселок и отпущенных на свободный выгул. Хозяевам они не нужны. Всех этих бедолаг мы с Ильей вынуждены пристраивать.

Ева как-то уговаривала бабушку оставить себе чудесную трехцветную кошечку, пушистую и сообразительную. Ульяна наотрез отказалась: она терпеть не может домашних животных.

Раздался звонок колокольчика.

– Мама зовет на ужин. Дети уже там, они с обеда на кухне вертятся. Она, кажется, перепелов запекает в духовке.

К горлу внезапно подкатила тошнота. Я поняла, что не смогу сегодня сидеть среди Харламовых, обгладывать перепелов и притворяться, что все в порядке.

– Илья, иди без меня.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Я… не знаю. Нет, наверное, нет.

У нас не принято обманывать друг друга. Свой лимит вранья на сегодня я исчерпала, солгав о котенке.

– Танюша… – укоризненно начал он.

– Илья, не могу, правда, не сегодня, – быстро проговорила я и села на кровать. – Я какая-то нервная весь день, боюсь ляпнуть что-нибудь не то… Может, пээмэс, не знаю…

– Что мне сказать родителям?

– Скажи, что я уснула и ты не смог меня добудиться.

– Мама пошлет за тобой девчонок.

– Ничего, я дверь запру!

– Как ты запрешь, если спишь! Во сне?

– Ладно, не запру. Заберусь под одеяло и притворюсь мертвенькой.

Муж с сомнением посмотрел на меня.

– Ты точно хорошо себя чувствуешь?

– Физически – да, но эта история с «Цехом»…

Я потерла лоб, стараясь не переборщить с переживаниями.

Илья шутливо сказал напоследок, что я бросила его одного на растерзание львам, и ушел.

Колокольчик еще дважды принимался трезвонить. Ульяна, возмущенная до глубины души, пыталась выдернуть меня на ужин из моей норы.

К счастью, никого не прислали, чтобы притащить меня силком. Иначе трудно было бы объяснить Илье, отчего вместо того чтобы забраться в постель и притвориться спящей, я села за ноутбук. Застань меня за этим Кристина или Варвара, сцена с мужем была бы неминуема.

«Если ты не желаешь общаться с моими родителями, зачем ты вообще поехала со мной?»

И ведь не ответишь: «Чтобы защитить тебя, любовь моя».

Как-то, довольно давно, он бросил мне в одну из наших редких ссор: «Это мои родители сделали меня тем, кто я есть!»

«Вместо того, кем ты должен был стать», – подумала я.

Но не произнесла вслух, потому что, хоть и была глупа, кое-что понимала. С тех пор наши ссоры – это кладбище непроизнесенных обвинений. Что ж, лучше так, чем выкопанные скелеты, костями которых мы били бы друг друга.

Однако эта печаль со мной всегда. Из прекрасного человеческого материала стараниями Ульяны и ее мужа получилась статуя с отколотыми фрагментами. Такой она идеально вписывалась в их глиптотеку, – и они сохраняют, поддерживают в нем ущербность.



Я вбила в поисковую строку «частные детективы Москвы». Выпал бесконечный перечень агентств. Многие называли себя проверенными именами, например, «Мегрэ и компания». Другие выступали под собственными фамилиями. Я скользила взглядом по фотографиям, пытаясь понять, каким образом люди вроде меня подбирают себе частных детективов.

В конце концов мое внимание привлекла круглая лопоухая физиономия, подписанная милым именем «Алексей Боровик». С тех пор как у нас родился Антон, люди с оттопыренными ушами вызывают у меня безотчетную симпатию.

На его страничке я нашла дюжину положительных отзывов, в которых пишущие утверждали, что Боровик помог им «решить проблему». Сам частный детектив сообщал, что оказывает следующие услуги: проверка на измену, проверка образа жизни детей и близких, а также услуги по сбору информации.

– Услуги по сбору информации, – тихо повторила я.

Это звучало весомо.

Выглянув за дверь, я убедилась, что никто не подслушивает в коридоре, и набрала номер, указанный на сайте.

– Боровик, слушаю вас! – ответил бодрый голос.

Я извинилась за поздний звонок и услышала, что все в порядке, время детское.

– Мне нужна помощь с отпечатками пальцев. – Я сразу перешла к делу. Времени у меня в обрез: после ужина вернется Илья, и он должен застать меня отдыхающей в постели с книжкой. – Вы… умеете снимать отпечатки?

Боровик хмыкнул.

– Это часть моей работы, – вежливо сказал он, но у меня сложилось ощущение, что надо мной от души потешаются.

– Мне нужно, чтобы вы сняли отпечатки с холодильника, а затем сравнили их с отпечатками пальцев нескольких людей и выяснили, совпадают ли они с кем-нибудь. Такое возможно?

– Холодильника?

– Морозильной камеры. – Я старалась быть точной.

– Девушка, вы хотите проверить, не лазает ли ваш муж по ночам в холодильник? Как Васисуалий Лоханкин?

«Лазает» и насмешка, прозвучавшая в его вопросе, говорили против Боровика. Знание Васисуалия Лоханкина – за.

– Что-то в этом духе. Но мне нужно, чтобы люди, у которых вы будете брать отпечатки, об этом не узнали.

– Не проблема! Вы сможете дать мне предметы, которыми они пользуются?

– Да. Смогу. – Я вспомнила непременную бутылочку пива, которую свекор выпивает после завтрака.

– Чудненько. Вам когда требуется… проверить холодильник?

Определенно, Боровика забавляло происходящее. Я сказала, что чем быстрее, тем лучше. Мы обговорили оплату и расстались на том, что завтра в одиннадцать я встречу его на въезде в наше «Солнечное».

Теперь у меня появился кто-то вроде помощника.

Но ощущала я себя скверно. Куда хуже, чем после возвращения с моей короткой прогулки. Я наняла частного детектива, чтобы вынюхивать внутри семьи моего мужа… Это отдавало чем-то гнусным и одновременно жалким.

Как я ни гнала от себя эту мысль, она возвращалась снова и снова, точно назойливый нищий: это отдавало предательством.

Глава 13

Сергей Бабкин

Солнечным теплым днем Сергей Бабкин вышел из казанского аэропорта. В левой руке он нес две сумки: черную спортивную, видавшую виды, и элегантный саквояж с надписью на кожаном боку «Париж, я люблю тебя».

На его правой руке висела корпулентная пожилая дама, хромавшая при каждом шаге. В самолете их места были рядом, а дама оказалась разговорчива. Бабкин собирался потратить полтора часа на работу, но вместо этого втянулся в болтовню. Болтовня незаметно для него переросла в занимательный разговор о причинах вырождения русских деревень и процветания татарских; впрочем, слово «процветание» его собеседница употребляла с оговорками.

К концу полета Бабкин был ею очарован. А увидев, как она ковыляет по салону, и узнав, что в аэропорту ее никто не встречает, без лишних вопросов перехватил у нее саквояж и предложил опереться на его руку.

– Вы изумительно галантны, – с улыбкой сказала дама, прощаясь. – Мне было приятно поговорить с вами. Благодарю, благодарю… – Это относилось уже к таксисту, который погрузил саквояж в багажник. – Если вам потребуется помощь, прошу, звоните без малейшего стеснения! Надеюсь, наш город встретит вас гостеприимно.

Бабкин пожалел, что начисто лишен этой самой галантности, приписанной ему, разумеется, лишь в порыве признательности. Ситуация и его новая знакомая определенно требовали куртуазного обхождения. Илюшин уже склонился бы поцеловать ей ручку на прощанье, и вышло бы у него естественно и мило. Бабкин разыграл мысленно эту сцену с собой в главной роли, ужаснулся, пробормотал, что он тоже был очень рад, непременно, всего наилучшего, хорошей погоды – и помог ей сесть в такси.

Когда машина умчала даму прочь, он посмотрел на визитку. Однако целый профессор Казанского университета! «Институт геологии и нефтегазовых технологий».

«Хорошей погоды», – передразнил он себя.

Сильный ветер заставил его запахнуть куртку.

Бабкин направился было к стоянке, но на полпути остановился.

Будь это обычным расследованием, он взял бы такси. Однако дело Богуна он вел по собственной инициативе. Даже в Казань собирался лететь за свой счет. Если у него и были какие-то сомнения насчет обоснованности этих действий, то после разговора Григория с мальчуганом и последующей драки с его папашей-программистом они испарились.