Жженье в ссадинах от ударов плети даже уместно: малая боль маскирует большую. И какой-то странный звук, будто кто-то всхлипывает. Может, он сам? Нет. Он не сразу понял: Петтер Петтерссон. Это еще что? Слезы застилают глаза, луна кажется ослепительно-яркой. Кардель сделал большой шаг вперед, оперся на правую ногу и с разворота, но почти вслепую ударил. Боль в культе такая, будто сунул в плавильную печь.
Петтерссон повержен, но и сам не удержался. Упал и сильно ударился коленом о камень. Главное — не сделать типичную ошибку, не поверить в победу слишком рано — это опасно для жизни. Такое уже бывало. Осторожно подполз поближе, навалился на Петтерссона и правой рукой нащупал пульс на шее. Да… пульс есть, но странный. Робкий, как призрак, заблудившийся в старинном замке. Грудью чувствует неровные толчки — все слабее и слабее, даже нелегко сразу определить, чье сердце бьется, его или Петтерссона. И когда толчки прекратились, когда остановилось движение крови, когда она начала густеть и сворачиваться в потерявших эластичность мертвых сосудах, из Карделя словно выпустили воздух. Он без сил упал на неподвижное тело. Ни дать ни взять — любовная пара после танцев. И лежал бы долго, не обращая внимания на жгучую и все усиливающуюся боль в ссадинах, оставленных плетью Петтерссона, если бы не прикосновение чьих-то пальцев. Он бессильно отмахнулся и тут же вспомнил. А мог бы и забыть… Глупость какая! Чуть не забыл, ради чего он затеял эту дуэль. Полез в карман куртки Петтерссона, нащупал по шороху лист бумаги. Смял письмо в комок, переложил в карман под кажущиеся оглушительными удары собственного сердца и медленно поднялся на ноги.
И тут же упал бы, если б его не подхватили и не увели прочь.
2
Не успел Эмиль появиться на Дворцовом взвозе, услышал за спиной топот ног.
— Господин Винге! Я как раз за вами. Еще одного нашли. Почти там же.
Запыхавшийся служка.
— Труп там и оставили, у церкви Якоба.
На кладбище уже стояли несколько человек. Какой-то незнакомый тип, виновато уставившийся себе в ноги, пастор в черном облачении — само собой. Двое могильщиков привычно отошли в сторону, поставили носилки на бок и присели передохнуть. Те же, что и тогда, в церкви Святого Юхана. Винге их запомнил. Вид у всех озябший, неудивительно в такой промозглый день. Незнакомец бледный, дрожит, глаз так ни разу и не поднял. Судя по всему, он и нашел труп и поднял тревогу.
Винге достал из жилетного кармана часы Сесила. Семь часов. Начало восьмого. Посмотрел на башню — Бьюрлинг убежал почти на двадцать минут. Неторопливо снял с цепочки ключик, выставил стрелки, завел пружину до отказа и только тогда повернулся к пастору. Тот глянул на него с неодобрением: сколько же можно ждать? — и начал говорить, не дожидаясь вопросов.
— Марк его нашел, Марк, — раздраженно произнес пастор. — Наверняка ведь заснул на посту, грешник, никого не видел — так я говорю, Марк? Никого? Никого-то, никого, а открыл глаза, глядь — покойник с неба свалился. Ты же на сторожевой башне, тебе город доверили! С такими сторожами, как ты, — это прямо удивительно, как еще весь квартал не сгорел к чертовой ма… — Он торопливо перекрестился и поправился: — Дотла. Как Копенгаген. Будешь жалованье получать — припомнишь, как задрых на посту.
Труп накрыли альбой
[25]. Не успел Винге откинуть белую льняную ткань, незадачливый сторож застонал и отвернулся. Могильщики, наоборот, подошли поближе — любопытство пересилило профессиональную сдержанность.
Еще один юноша. Похож на давешнего, может, чуть постарше. Лежит на спине. Руки сложены на груди. Если бы не бледность, можно подумать, что молится. И лицо, как у молящегося — спокойное, даже умиротворенное. Трудно поверить, что мертв. Эмиль осторожно приподнял задубевшую от крови ткань. Колотая рана в солнечном сплетении. Рядом лежит заостренный металлический прут, довольно длинный, не меньше двух локтей. Наверняка им и нанесена рана.
— Это ты так его положил?
Сторож замотал головой, как будто его обвинили в убийстве.
— Что вы, ваша милость… пальцем не тронул. Как увидел — побежал в малый колокол звонить. Тревога, мол, покойник у нас… А облачение в ризнице взял. — Покосился на недовольную физиономию пастора и торопливо добавил: — Чем укрыть-то усопшего? Больше нечем было… что ж… отстирать-то, конечно, вряд ли, что да, то да. Это вряд ли.
Эмиль повернулся к могильщикам.
— Помогите перевернуть тело, — попросил он и поразился, как бережно и ловко эти заскорузлые, привычные к смерти мужланы выполнили просьбу, бормоча нечто среднее между молитвой и проклятиями.
В который раз убедился: в каждой профессии есть свои обычаи, свои приметы и предрассудки.
Винге присел на корточки. Удар очень силен — слева от позвоночника, под лопаткой, выходное отверстие. Совсем небольшое, даже крови на земле не видно.
Спроси про первого… шепот Сесила.
— А тот, кого вы назвали Иисусом из Королевского сада? Успели похоронить?
Старший могильщик покачал головой. Винге так и не вспомнил его имя.
— Нет… так и лежит в морге. Иоаким должен был выкопать могилу, да в спину ему вступило. Прострел. Нынче и похороним. До захода успеем.
Младший могильщик с ужасом глянул на старшего… Как же его все-таки зовут? Ян?
Тот усмехнулся:
— Не Иоакима. Садового Иисуса. Дураку ясно.
Винге помолчал.
— Попрошу отнести тело туда же. В морг в Святом Юхане. Только с обмыванием повремените, мне сначала надо кое-что посмотреть. Положите его рядом с Иисусом. Я иду за вами.
Винге подождал, пока принесут носилки и переложат покойника. Маленькая процессия двинулась в путь вдоль ограды Королевского сада. Здесь кончалась брусчатка. В оставленной канаве бежал ручей. Из Болота в Кошачье море, в самую гнилую заводь, где рыбаки выбрасывают рыбьи потроха. Пересохшая за лето, потрескавшаяся земля впитала вчерашний дождь, как губка. Сойти с более или менее утоптанной тропы — глупее не придумаешь. Нога вязнет по щиколотку.
И теперь уже всем ясно: казавшемуся бесконечным лету пришел конец. Тяжелый сырой воздух, низкие тучи и восточный ветер обещают непогоду.
Они лежат рядом на досках, положенных на грубо сколоченные козлы. Иисуса пора предать земле: смерть уже начала свою работу. Бледность стала восковой, черты лица заострились, появился почти заметный, но несомненный запах тления.
Эмиль осмотрел одежду второго. Одежда бедная, но чистая, ничто не наводит на мысль о бродяжничестве. Нет, не бродяга. Жил под крышей. Рубаха много раз стираная, но чистая. Панталоны тоже чистые, хотя кое-где заштопаны. Винге попытался снять рубаху — безуспешно; трупное окоченение еще не отпустило. Попросил принести нож, разрезал и рубаху, и панталоны. Приложил обрывок ткани к лицу и понюхал. Да… вряд он смог бы объяснить, почему не удивился. Странный, непонятно откуда взявшийся запах, которого быть не должно. Не земля, не дождь, не характерный металлический запах крови.
Дым. И рубаха, и панталоны пахнут дымом.
Руки… пощупай руки…
С усилием разжал руки и провел пальцем по ладоням. Мышечные валики у большого пальца и мизинца загрубевшие и мозолистые. Руки мастерового.
Он сделал шаг назад и несколько раз перевел взгляд с одного на другого. Первый помоложе, хотя ненамного. Вполне могли быть приятелями. Один русый, другой темноволосый. Тот, что постарше, покрупнее, с хорошо развитой мускулатурой. Нажал пальцем на грудь сегодняшнего — вмятины не осталось. Тургор пока сохранен, окоченение еще не отпустило. Значит, смерть навестила обоих в течение одного и того же дня.
Кровь в паху не из раны на груди, шепот Сесила.
Эмиль еще раз осмотрел тело. Да, действительно… если бы кровь попала из колотой раны, на животе остались бы следы. В низу живота ни одного повреждения, но кровь же — вот она! И на лобке, и на мужском органе.
А откуда?
Эмиль довольно долго стоял молча, вслушиваясь в жужжание мух и вглядываясь в обоих. Положил ладонь на лоб, отвернулся и вышел на воздух.
Набил трубку с верхом, поискал домик, где шел бы дым из трубы, зашел и попросил уголек из очага. Запалил свою белую глиняную трубку и курил до самого конца, пока в чубуке не начала хлюпать смола. Вернулся в морг, провел рукой по вьющимся волосам юноши и тут же нашел, что искал, — осколки зеркала. Поднес к свету из окошка и вздрогнул. На оштукатуренной стене морга заиграла радуга.
Сам, сказал Сесил. Он сам упал на свою пику. Они оба здесь: Иуда и Иисус.
3
Тихо Сетон ходит из угла в угол кабинета с таким яростным нетерпением, что Болин то и дело с беспокойством поглядывает на дорогой ковер.
— Вы должны набраться терпения, Тихо.
— Но почему?
Болин с гримасой боли устроил поудобнее подагрическую ногу.
— Ваше представление — несомненное достижение. После первого акта все были едины — изысканно и трогательно до слез. Второй акт — колоссальный успех. Никто и никогда не видел ничего подобного! Память на всю жизнь. Но третий… У меня до самого конца были сомнения. А финал, когда кузнец поднялся из лужи крови, которую сам же и пролил, и пошел к выходу с торчащим копьем! Не знаю, говорили ли вам — многие из братьев посчитали это розыгрышем. Свекольный сок, знаете ли, давленые помидоры… есть много способов. Вставали, хотели потрогать, но тут же разбегались — из раны все еще вырывалась пульсирующая струя. Какое представление! Воля, несгибаемый дух! Библейский, библейский размах, другого слова не подобрать. Ни одному актеру такое не под силу… никогда не слышал я более восторженных оваций. Этот юноша — он поистине их заслужил.
Сетон кивнул, стараясь скрыть раздражение.
— Так в чем же дело? Все довольны, но…
— Вот именно, Тихо, — но! — Болин потер озябшие руки. — Но вы-то, вы, Тихо… вы-то вели себя более чем странно! Никто не понял, зачем вы начали крушить зеркала в конце второго акта. Сначала подумали — находка, желание подчеркнуть драматизм происходящего. Но нет — представление развивалось само по себе, а ваши действия никак не помогали развитию сюжета. Скорее наоборот. А потом… уверяю вас — разговорам не было конца. Вы лили ушат за ушатом воду на мельницу ваших недоброжелателей, и они своего шанса не упустили. Даже успех они обратили против вас. Как можно доверять человеку, в чью голову может прийти нечто подобное? На этот вопрос ответить нелегко. Возможно, замысел ваш гениален, но… представьте, даже при всей широте взглядов нашего ордена вы ухитрились перейти границу. Еще вина?
Сетон протянул бокал. Болин молча налил ему вина из серебряного графина.
— Но не все, не все так плохо… Скажите, а эта девушка, которая у вас… та, которую ищет пальт, ваш супостат? Может ли она помочь решению остальных ваших бед? Если я скажу братьям, что вы чисты, что за вами никто не охотится… вполне возможно, они согласятся закрыть глаза на ваши выходки. Но сейчас… если бы я искал самый неподходящий момент заступаться за вас перед орденом, то лучше случая не придумать.
— Она в таком состоянии, что пользы от нее никакой.
— Так позаботьтесь, чтобы польза была! — неожиданно резко сказал Болин.
С недовольной миной покачал головой, но быстро вернулся в обычное расположение духа.
— Ну хорошо… что нам остается делать? Терпеливо ждать. Скоро ложа соберется опять, и, если вас это может утешить, в вашу пользу будет больше голосов, чем обычно. Не знаю, достаточно ли, но больше. А пока… вы же не испытываете никаких неудобств? Надеюсь, вам у меня удобно.
Он поднял бокал.
— Не печальтесь, Тихо. Мой голос вполне может оказаться решающим. Если, конечно, я не ошибаюсь в расчетах.
4
Опять судорога, да такая, что позвонки хрустнули, словно соревнуясь со стонами и скрипами откидной кушетки. Несколько секунд — и отпустило. Кардель перевел дыхание и закрыл глаза. Он вертится всем своим огромным телом, пытается найти единственное положение, в котором может хоть ненадолго успокоиться: свернуться, как дитя, прижать культю к груди и обхватить здоровой рукой. Но и сон не приносит облегчения: Карделя окружают мертвецы. Толпа мертвецов. Не просто окружают — стиснули так, что едва может дышать…
Он опять в Свенсксунде, на борту «Ингеборга». Судьба корабля предрешена. Уже упал глаз русского канонира на незащищенный борт выпавшего из строя фрегата. А может, и не целился, может, разрядил пушку наугад, в молоко, чугунное ядро должно было с разочарованным шипением грохнуться в волны. Шансов попасть почти не было, а попал. Хруст дубовой обшивки, пожар, взрыв на пороховом складе. С оглушительным грохотом мечущиеся по палубе лафеты, ручьи крови, сливающиеся в адскую какофонию предсмертные крики и вой ветра в горящих парусах… И вот он уже в воде, прикованный к обломку палубы якорной цепью, из последних сил удерживает за ворот тонущего друга Юхана Йельма… нет, не удержал. Еще одна потеря. Только оловянные пуговицы мундира и неестественно огромные белки мертвых глаз светятся еще несколько мгновений в черной, радужной от разлившегося масла воде. Потом гаснут и они, но он их по-прежнему видит, долго… Но это уже, наверное, бред. Еще несколько часов в ледяной воде, прикованный смертельной и спасительной цепью… Подходит шлюпка, моряки пытаются ослабить цепь, освободить руку, но сил не хватает. Начинают спорить, у кого нож длиннее и острее — никому не хочется вытянуть короткую щепку. Ему все равно — рука ничего не чувствует… Поскользнулся на глинистом дне Фатбурена, потерял опору, схватился за изуродованное тело, как за спасательный буй. Гротескное объятие…
Только этого не хватало. Теперь ему улыбается Сесил Винге. Они сидят на закопченных лавках в «Гамбурге», беседуют. Сесил прощается, открывает дверь, а за дверью — не Почтмейстерский взвоз, а непроглядный мрак. Бездна. И вот он уже на могиле Сесила.
На похороны почти никто не пришел.
Прахом станешь…
А вот смертельный забег по пылающим коридорам Хорнсбергета. Красный самец воет от голода. Детский крик о помощи, которой нет и не будет. Трупики ее детей на его руках. Эрик Тре Русур, захлебнувшийся в овечьем корыте.
Окружающие его привидения чуть не отталкивают друг друга. Сожженные, утонувшие: он еще смеет жить, он обладает всем, чего их лишили. Несправедливо — воют призраки. Несправедливо!
Ему душно, он отталкивает их, хочет прогнать, падает на пол, просыпается и чуть не теряет сознание от боли в культе. Опять открылись ворота ада, и опять спасла его культя. В который раз. Ее поджаривают на адском огне досрочно, готовятся к торжественной встрече, но рука, которой у него нет, напоминает о себе — проснись! — и он успевает ее выдернуть, выпростать из смертельных объятий ночного кошмара.
Никогда так не болела, как сегодня.
Эту фразу он произносит вслух почти каждое утро. Бьет культей о пол, старается посильнее. Потому что живая боль — все-таки живая, она понятна и преходяща, ей можно воспротивиться криком или плачем. Только что въехавший сосед стучит в стену, Кардель разражается градом ругательств — еще одно доказательство: он жив. Пока.
Ночь. Колеблющийся огонек сальной свечи отражается в черном окне с извивающимися ручейками дождя. Эмиль Винге, склонившийся над кожаным с позолотой бюваром — знакомая папка. Рукопись Эрика Тре Русура.
— Жан Мишель… я же просил вас тщательно промыть рану.
И в самом деле Эмиль Винге. Щупает пульс, вливает воду через сжатые зубы.
Ответить Кардель не может — челюсти свела судорога такой силы, что хрустнули зубы.
— Тетанус. Столбняк. Уже приходили врачи… ртуть не помогает. Ничего не могут сделать. Одна надежда на ваш могучий организм. Вы наедине с болезнью, Жан Мишель. Вопрос несложен: либо вы ее, либо она вас. Я побуду с вами.
Кардель хотел было кивнуть, соглашаясь с диспозицией, но не успел — провалился в беспамятство.
Когда он вновь очнулся, Винге сидел в той же позе, но что-то изменилось. Смятая бумажка… Кардель сделал попытку что-то сказать, но спасательный круг сознания оказался слишком скользким. Опять в пропасть, а они его уже ждут. Петтер Петтерссон, и его отец, и тот тип, попытавшийся его убить, и слабоумный верзила Монс Кулинг, и все, кто с его помощью перекочевал в канаву из-за трактирного столика. Они сменяют друг друга, и удивительно — они гораздо крупнее, чем ему запомнилось… чепуха, это не они крупнее, нет. Это он меньше, крестьянский мальчишка, тощий и чирьястый, с голодными отеками под глазами. Все другое… кроме деревянного протеза. Протез на месте, каждый раз, когда он поднимает руку защититься от удара, в спину отдает резкая боль. И ремни куда-то исчезли, и культи нет… протез прирос. Бледная кожа подростка медленно покрывается симметричными прожилками, как на дереве, дюйм за дюймом… и очень скоро он превращается в деревянную куклу… А почему на нем солдатские шпоры? Никакие это не шпоры, это медленно врастающие в кладбищенскую землю корявые корни.
При следующем пробуждении судороги немного отпустили, он даже может открыть рот, повернуться, приподнять будто припаянную до того к подстилке спину. Сменить позу — уже милость Божья. Свет и мрак сменяют друг друга в странном, не предусмотренном природой ритме, ночи и дни произвольно удлиняются и укорачиваются.
Винге пришел к вечеру, помог смыть липкий, почти засохший пот. Сколько дней прошло? Но теперь он уже может говорить, хотя пока коротко, даже односложно.
Еще через несколько дней, когда Карделю удалось сесть на своей койке, Винге разворачивает тряпку и показывает ему железный прут с расплющенным и заостренным концом и со следами кузнечного молота.
— Жан Мишель… вы знаете, что это такое?
Кардель протянул руку, удивившись неожиданной плавности и уверенности движения. Винге положил загадочный предмет ему на ладонь, но своей руки не убрал. Готов в любую секунду подхватить, если напарник его выронит.
— Тяжелый, — удивился Кардель и тут же сообразил: ослабел настолько, что даже севшая на руку муха могла бы показаться ему свинцовой болванкой. — Да… видывал такие не раз.
— Где?
— Заготовка для сабли. Потом, когда кузнец закончит работу, ее отполируют и отнесут к граверу. На каждой сабле должна быть королевская монограмма. Дальше к литейщику, тот приспособит замысловатый латунный эфес. А потом ее повесит на пояс какой-нибудь недоучившийся кавалергард. Нужды никакой, разве что куражу прибавляет. Помахать разве что… бесполезная штука. В ближнем бою все решает солдатский кривой штык.
Винге наклонил голову — очевидно, Кардель подтвердил его соображения.
— В Военной коллегии наверняка есть список мастерских, которые привлечены к этой работе.
— О чем вы? Перестаньте говорить загадками.
— Второй труп… если первого окрестили Иисусом, второго назовем Иудой. Он, этот Иуда, наверняка был учеником или подмастерьем в кузнице. Одежда пахнет дымом, правая рука мускулистей левой, ладонь мозолистая. Дальше: кисти до запястья белые, значит, работает… работал в рукавицах. Сам загорел, а руки нет. И плечи загорелые, кроме полосок от помочей кузнечного фартука. Думаю, стал жертвой собственного изделия.
— Самоубийство?
— Возможно… Какие-то доброжелатели вынесли тело на погост в Святом Якобе.
— А я-то тут при чем?
— Господа, которые к вам вломились летом, — вряд ли они покушались на вашу собственность. Кто-то их нанял. Может, вам интересно узнать — кто? Когда поправитесь, само собой.
— Эвмениды? Сетон опять завоевал их благосклонность?
— Думаю, да… но давайте не изображать художников. Не стоит хвататься за кисти, пока действительность не соблаговолит сыграть роль натурщицы.
— Эмиль… болезнь, конечно, замутила мои мозги, и без того не особо, чтобы… ну, вы понимаете. Но мозги — одно дело, а чувство — совсем другое. Мне кажется, вы о чем-то умалчиваете.
Эмиль вздохнул и развел руками.
— Сначала вопрос. Помните. В анатомическом зале… там было зеркало, не так ли?
— Было. И что?
— И Сетон в него смотрелся. Как вам кажется, это своего рода нарциссизм? Ему доставляло удовольствие на себя смотреть?
— Ну нет… то есть вряд ли.
Эмиль задумчиво кивнул и начал грызть ноготь на большом пальце.
— Думаю, что и Иисус, и Иуда — дело рук Сетона так или иначе. Играли роль в кровавом спектакле для эвменидов. Вы же помните свадьбу в поместье Тре Русур? Пытается с ними примириться, надеется, что его опять впустят в песочницу. Так подсказывает логика. Появляется шанс не только избавиться от нас с их помощью, но и вернуться к жизни, о которой он мечтает. Уверен, что и ваше убийство спланировали по его просьбе.
— А как же вы? Я-то сидел у вас на площадке, думал, а вдруг и к вам придут.
— Я слишком тесно связан с полицией. Возникнут вопросы, на которые им трудно будет ответить. И, кстати, вам полагается компенсация.
Винге собрался было положить на стол холщовый кошель, но рука замерла в воздухе.
— А это что? — Он показал на забрызганный кровью мятый лист на столе. — Мне кажется, не я один предпочитаю не высказываться слишком рано.
Кардель сделал попытку встать, но со стоном опустился на койку.
— Девушка. Анна Стина. Ее послали в Прядильный дом. Проникла через потайной ход. Велели найти Руденшёльдиху — та как раз была там. Недолго, пока не подобрали каталажку поудобнее. А это… — Он кивнул на листок в руках у Винге и опять застонал. — Это список. Список густавианцев, которых Руденшёльд вербовала для своего любовника Армфельта. Короче, заговорщиков, которых уговорили скинуть Ройтерхольма и весь опекунский совет. Они, может, сами по себе и заговорщики, но уговаривали-то их поодиночке, и они знать не знают, кто свой, а кто при первом же удобном случае настрочит донос Ройтерхольму. Какая может быть революция, если каждый в своем коконе? А тут — весь список… Так значит… о чем я? Ага… Магдалена Руденшёльд дала список Анне Стине. Но девушку поймали, и Петтерссон, мало что понимая, взял список в залог. Дескать, вернешься — получишь. Теперь все сбились с ног, и Ройтерхольм, и заговорщики. Ее ищут, но пока не нашли.
Эмиль побледнел и осторожно, как ядовитую змею с капающим из открытой пасти ядом, положил лист на стол.
— О боже…
Кардель что-то буркнул, видимо, подтвердил незамысловатый вывод Винге. И в самом деле — о боже…
— Жан Мишель… а ваши-то политические взгляды каковы?
— Мои? Политические? Х-ха… только идиоты могут сгоряча, не думая о последствиях, предпочитать нового тирана старому. К старому вроде бы уже привыкли. А новый… сначала прикиньте, кто идет на смену.
— То есть вы не собираетесь использовать этот список в политических целях?
— В каких еще политических целях? Ее жизнь зависит от этой поганой бумажки! И не только ее… Но где ее найти?
— Берегите эту поганую, как вы выразились, бумажку, как зеницу ока.
5
Сёдермальм. Эмиль Винге пересек мост у Слюссена, миновал церковь, где на погосте похоронен его брат, и оказался в кварталах, о которых только слышал, но никогда раньше не бывал. Под вой обрадовавшихся долгожданному ветру мельниц поднялся на холм. Устал. Но во всем плохом можно найти что-то хорошее — по крайней мере согрелся.
По другую сторону холма его ждал совсем другой город, не тот, который он знал. Город бедняков. Единственный каменный дом — ночлежка. Все остальное жилье — деревянные хижины того сорта, что в Городе между мостами строить запрещено из соображений пожарной безопасности. Здесь живут рабочие табачных, кожевенных и красильных мануфактур — никаких вывесок не нужно, фабрички заявляют о себе специфической вонью, окриками десятников и извиняющимся бормотанием работников. Старые, когда-то богатые усадьбы опустели, в них разместились прядильные станки и столярные верстаки.
В лицо ударил такой порыв ветра, что он остановился, будто наткнулся на невидимый шлагбаум. Желудок чуть не вывернуло наизнанку. Пришлось закрыть нос рукой и вдохнуть ртом. Вонь, рядом с которой даже Мушиный парламент пахнет вполне терпимо. В просвете между домами тускло блеснула жирная вода. Преодолевая себя, Винге подошел поближе: да, это оно и есть. Озеро, о котором рассказывал Кардель. Фатбурен. Хотя озером назвать его можно только с большой натяжкой — огромная яма, заполненная загустевшей, медленно покачивающейся жижей. По берегам — четырехугольные покосившиеся выгородки, куда золотари должны выливать содержимое выгребных ям, но они заросли травой. Ими, судя по всему, давно никто не пользуется, льют прямо в озеро. Покачивающаяся у самого берега бычья голова с синим плюмажем мух внезапно дернулась и ушла под воду. У Винге похолодела спина: он вспомнил, что именно здесь все и начиналось. Отвернулся и пошел прочь. Лучше обойти, чем идти по берегу, поминутно оглядываясь — нет ли кого за спиной.
Несколько раз останавливался, спрашивал дорогу, но каждый раз получал один и тот же неопределенный ответ — дальше, дальше. В конце концов, выручило обоняние: уловил характерный запах горящего угля. Кузница расположилась на заднем дворе, открытая всем ветрам, — неизбежно настанет день, когда мирно полыхающий в горне плененный Красный самец вырвется на свободу и потребует возмездия за унижение.
Кузнец положил клещи и пошел ему навстречу.
— Работу ищешь? Жидковат ты вообще-то… но я, на твое счастье, не особо капризный.
Винге оторопел, а кузнец усмехнулся, вытер руки о кожаный фартук — шучу, мол, не пугайся попусту. Размазал тыльной стороной кисти сажу на лбу и жестом пригласил присесть на колоду.
Винге каждый раз вычеркивал из списка очередную из работающих на Военную коллегию мастерских, но все равно потерял счет.
Начал, как уже привык, издалека — ответы кузнеца мало чем отличались от предыдущих.
— Дерьмо, а не времена. Черт бы побрал Свенсксунд. Не то чтобы я хотел посадить на трон русского короля, ну нет. Но если по справедливости — закончись битва по-иному, еще повоевали бы, и не один год. Помню восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый… Молот грохотал днем и ночью. Каждому рыцарю — сабля, штык или тесак. За работу проси сколько хочешь, никто даже не думал торговаться. На Железной площади не заказчики нас выбирали, а мы их — так не терпелось юнцам саблей помахать. На цеховом балу кузнецы — что твои дворяне, с серебряными пряжками на башмаках. А теперь? Оборванцы оборванцами, сажа да кожа… а у меня две дочери на выданье. Где я им приданое возьму? Им-то что делать? Раздвигать ноги пошире и ждать, пока какой-нибудь болван обрюхатит? Тогда конечно… Тогда хочешь не хочешь — женись, а то родственники башку открутят.
Кузнец сплюнул и почесал затылок.
— Большое благо — война, вот что я тебе скажу. А что еще движет людей вперед? Если знаешь, что враг у границ и вот-вот впорет нож в спину, на сыновей наденут ярмо, а жену и дочерей пустят по рукам?
Винге решил не торопить кузнеца — пусть облегчит душу. Взял лучину, пошел к горну и раскурил трубку, не забывая кивать.
— Глянь-ка на Город между мостами — кишит бродягами и ворами. Сколько облав ни устраивай, через неделю опять их полно. Еще больше, чем раньше. Больше и наглее. Только война спасает. Лучшие возвращаются, а мусор закапывают. Что ж… и в хозяйстве так: — посадить — посадил, а не станешь прореживать, ничего путного не вырастет. Ну, нет… шестерни жизни смазывают кровью, так уж устроено. Это все знают, только говорить боятся. Как долгий мир — так голод. Слишком много ртов.
Кузнец вздохнул, плюнул на палец и прикоснулся к клещам. Послышалось слабое шипение.
— Говорят, блаженной памяти король сам затеял войну, чтобы потом русских обвинять. И что? Нет, вот ты скажи — и что? Только блага народу желал. Нынешние имя его полощут, во всех грехах винят. А мы, кузнецы, по гроб ему благодарны. Как ни соберемся в кабаке — первый же стакан за покойного короля Густава.
Винге развернул тряпку и протянул стальную заготовку. Кузнец взял ее с видом знатока и повертел в руках.
— Вот тебе и пример. Еще сто лет назад такое оружие никуда не годилось. Даже перемирие объявляли — выправить оружие, наточить. А после нашей закалки саблей можно целый полк уложить. Вытер кровь, посмотрел — еще годится. Не бегать же каждый раз к точильному камню.
Он поднес заготовку к глазам и долго всматривался, время от времени бросая на Винге настороженные взгляды.
— Из моей кузни?
— Именно это я и хотел спросить.
Кузнец положил клинок на ребро ладони и подвигал, ища центр тяжести.
— Похоже, да… мой подмастерье, Альбрехт… его ковка. А вы откуда? Из консистории? — Он неожиданно перешел на «вы». — Он что, натворил что-то со своими еретиками?
— Нет. Я не из консистории. Я из полицейского управления.
— Еще того чище.
— Расскажите, что вы о нем знаете.
Кузнец развел руками:
— Способный паренек. Ему бы еще поучиться — цены бы не было. Наше-то мастерство не для каждого, это понимать надо. Руки сильные, аккуратный, сто раз подумает, прежде чем молот поднимет. Ни одной заготовки не испортил — это, скажу я вам, редкий случай. Когда сам ходил в подмастерьях, было такое посвящение: парни постарше нассут полную миску мочи, башку тебе обреют наголо и нагнут. Жжет, я вам скажу… не столько череп, сколько душу. Альбрехту предстояла та же проба… а может, и нет, он все же чужак. Откуда-то с юга, из немцев, что ли… С письмом пришли, он и его кузен. Вроде бы они мне родственники, кто их разберет. Седьмая вода на киселе. Я его взял в подмастерья, а Вильгельма поставил на меха. Тот-то пожиже будет, пусть сил набирается.
— А почему вы сказали «еретики»?
— Гернгутеры, так, что ли, их называют. Оба два. Я сразу заметил: на службы не ходят, но плохого не скажу, молятся исправно, разве что на чужом языке. Да мне-то что? Тихие, мирные, и руки хорошие, и башка — такие на деревьях не растут. И нужно-то им всего — тарелка каши да крыша над головой.
— Альбрехт, вы сказали, тот, что покрепче? А Вильгельм постройнее, и волосы темные, но похожи, как братья?
— Можно и так сказать. В пятницу на работу не явились. Думал, проспали, пошел в их каморку, а там никого. И все. Черт их знает, куда подевались. Сам уголь таскал, сам горн разжигал, сам себе и мастер, и подмастерье. У вас они, что ли? Натворили чего?
Последний вопрос вывел Эмиля Винге из задумчивости.
— А? Нет… ничего. Ищите новых, эти не вернутся.
Кузнец хотел было задать вопрос, но прочитал что-то во взгляде Винге и решил воздержаться.
Оба встали. Кузнец в сердцах треснул кулаком по рукоятке мехов.
— Это мне в наказание. Нечего еретикам дозволять дары Божьи ковать.
— Что — в наказание?
— Ясное дело что. Мир. — Он взялся за рукоятку мехов и, больше не обращая внимания на посетителя, начал напевать:
Не видел север лучше короля,
Не только север — вся земля…
Винге закрыл за собой калитку.
6
За долгие недели жары Кардель успел забыть, что потолок в его комнате протекает, а с сыростью приходит и холод. Дни и ночи сменяют друг друга, судороги становятся не такими свирепыми, и перерывы между ними все длиннее.
Кому-кому, как не ему, знать, как приходить в себя после тяжелых потрясений. Как можно больше спать, а когда просыпаешься, ни о чем не думать. Заставить мозги и тело погрузиться в оцепенение, смотреть в одну точку и постараться отбросить привычку искать причины и следствия. Бывает, такая привычка помогает сохранить жизнь, но не сейчас. Сейчас надо поставить на якорь многомачтовый корабль рассудка, дать парусам обвиснуть, отдаться качке и не двигаться с места. Он спит без снов, храпит, как вол на бойне после смертельного удара молотом, и болезнь постепенно покидает тело.
Как только немного окреп, вышел на площадку и притаился. Дождался соседского мальчишку, ухватил за шиворот и приказал бежать в трактир на углу. Пообещал неслыханные богатства, если тот будет приносить ему еду трижды в день.
Кардель ест так, будто его не кормили по меньшей мере месяц. Жадно, не разбирая вкуса — горькую селедку, пересоленную свинину, все подряд, и осыпает благодарностями подростка, когда тот, сгибаясь под тяжестью, появляется в дверях с полубочонком пива.
Теперь нет никакой необходимости отключать сознание от внешнего мира. В одиночестве он вспоминает свою жизнь — и с горечью убеждается, что нормальными в ней можно считать только короткие промежутки между драками. Все случалось — противники послабее, равные, заведомо сильнее. Но что произошло с Петтерссоном? Он пытается восстановить бой — шаг за шагом, отступление за отступлением, выпад за выпадом — и постоянно приходит к одному и тому же выводу. Противник был сильнее, проворнее, ничуть не менее, а возможно, и более опытен в драке, чем он сам. Почему же остался в живых он, Кардель, а не Петтерссон? Как ему удалось победить? Его и раньше посещала эта мысль, но смутно, теперь же он ни о чем другом думать не может. В этом есть какая-то несправедливость, а вот какая именно — определить невозможно, и эта загадка не дает покоя.
На дворе уже осень. Он постепенно учится ходить. Пять шагов по комнате. Потом десять: пять в одну сторону, пять обратно. Передышка. Придумал считать щели между досками: каждый раз хотя бы на одну, но больше. Попробовал поднять стул. Раз, другой, третий. Десятый, пятнадцатый. Потом стол — не с первого раза, но поднял. Дошла очередь до лестницы. Вниз, короткая передышка, подъем. Вниз, передышка, подъем — пока не загорится в гортани. Обошел вокруг квартала. Дня через три добрался до Железной площади, дождался девчушек-корзинщиц: помогите. Ищу Лотту Эрику, приемную дочь покойного Франца Грю в приходе Магдалена.
Семя посеяно, надо дождаться всходов. Передохнув, отломал черенок от метлы — получилась неплохая трость. Уговорил кучера в гавани довезти его бесплатно до таможни — мужику было все равно, только что разгрузился, вся телега в муке. К тому же Кардель обратился к нему изысканно-вежливо. У таможни тяжело слез с телеги, отряхнул белую пыль и поблагодарил, что подбросил. Обменялся парой слов с таможенником — тот пожал плечами и махнул рукой — проходи, чего там.
Ну нет, не скажешь, что поправился. Рубаха насквозь мокрая от пота, то и дело спотыкается о кочки, незаметные в густой, уже вянущей траве. Вошел в лес — и сразу стало легче. Боялся, что не найдет нужную тропу, однако ж память не подвела: нашел почти сразу. Мимо лужайки, вдоль бегущего с холма ручья — и вот оно, это место: камни сложены полукольцом вокруг обугленных головешек.
Никого. Кардель встал на колено и приложил к пеплу ладонь. У земли хорошая память — еще теплая.
— Ты здесь? — негромко крикнул в пространство, обернулся и вздрогнул: она уже стоит за спиной. Не слышал, как подошла.
Лиза-Отшельница. Совершенно не изменилась за год. То же тряпье, то же родимое пятно. Только тревожная морщинка на лбу.
— Ох… Микель. Ты что-то совсем никуда.
Меньше всего ожидал он услышать от нее эти слова.
— Да… — криво усмехнулся. — Раз уж бродяжка начинает тебя жалеть, дело плохо. Ладно, прибереги свои нежные чувства. Болел я. Но поправляюсь… — Карделю и самому это заявление показалось неубедительным, поэтому на всякий случай добавил: — С каждым днем. — Помолчал и ответил на непоставленный вопрос: — Я ее пока не нашел.
Лиза-Отшельница подошла поближе и присела на бревно.
— Осень — вот она. Ждала, сколько могла. Но что же теперь-то? Зима на носу, с каждым днем холоднее. Лисы роют норы поглубже, скоро придет время волков. И костер развести все труднее — сухой сучок не найти. Зима ко мне, я от нее. Пора собираться на юг.
Кардель кивнул:
— Я так и думал. Что ж… короче, рад, что ты еще здесь. Я не сдался. Чтоб ты знала: не сдался.
Они посидели совсем недолго. Обменялись еще парой фраз. Кардель поднялся, кивнул и двинулся в путь. Лиза долго прислушивалась к его стонам и проклятиям. В землянке уже собрано ее нехитрое имущество. Осталось только сплести ветви и замаскировать вход. Но сначала пошла к Совиному заливу — там, она знала, все еще цветут гейхера и незабудки. Нарвала целую охапку и пошла на полянку на холме. Убрала сухие ветки и нападавшие листья. Лиза провела здесь почти все лето — на могиле ребенка, которого никогда не видела. Но теперь ночи холодные, бесконечные дожди полосуют кожу, а ветер вымещает всю злость на неподвластном ему летнем покое леса.
Тихо напевая, сплела венок и положила на холмик — пусть согревает могилку до весны.
7
Сетон беспрерывно трет незаживающую рану на щеке. В тысячный раз оглядывает свою элегантно обставленную комнату. Как можно быть таким идиотом? Как он мог довериться Болину? Теперь все будут знать: ему на пятки наступает полиция, а осторожность — добродетель, ценимая в ордене едва ли не выше прочих. На одной чаше весов — его судьба, а на другую положили пальчики эти двое, гротескная парочка. Инвалид и полусумасшедший. Ах, что вы говорите? Его подозревают в преступлении? Вполне может быть достаточной причиной для отказа. Чье мнение окажется весомей? Предугадать невозможно, но одно он знает твердо: никого не переубедишь. Горечь в душе — как изжога, одна только разница: сода не поможет. А что поможет? Или кто? Никто, кроме него самого. Надеяться можно только на себя. Правда, иногда двуликий Янус судьбы поворачивается улыбчивой стороной: мальчишка сам привел девицу. Спасибо художественному таланту хромого пальта. Она в его руках. Хотя в том состоянии, в каком она сейчас, проку от нее ни на грош. Но что скажут доктора?
Он ждет, то и дело поглядывая на карманные часы, купленные взамен растоптанных на спектакле. Наконец-то… лакей открыл дверь и замер, пропустив в комнату посетителя. Молодой, скромно одетый человек переступил порог и церемонно поклонился.
— Добро пожаловать. — Сетон постарался улыбнуться как можно приветливее. — Возможно, мы встречались и раньше. В прошлом году мой подопечный, господин Тре Русур, находился в вашем учреждении. Меня зовут Тихо Сетон.
У доктора на редкость незапоминающаяся физиономия — Сетон не мог припомнить, видел ли он его когда-нибудь, пока Эрик находился в Данвике. На лице посетителя тоже не отразилось ничего похожего на узнавание.
— Тре Русур… представьте, я видел его пару раз. Профессор Хагстрём проводил у нас обход… да-да, прекрасно помню. Бесперспективный случай, должен заметить. Мало того — из-за этого пациента было много неприятностей. Дерзкий побег привлек внимание попечителей дурилки…
Он осекся, опустил глаза и провел пальцем по замахрившейся манжете.
— Прошу меня извинить… скорбного дома. Я почти все время провожу с коллегами… Надеюсь, вы понимаете, в таких случаях неизбежно вырабатывается несколько циничный жаргон. Вполне объяснимо: попытка защититься от тяжести неизбежного общения с такого рода пациентами. Уверяю, ничего плохого я в виду не имел. Только сочувствие.
— Сочувствие — да… вы правы. Именно оно нас и объединяет — сочувствие. Кем бы мы стали без любви к ближнему? Бедный Эрик… но, видно, такова моя участь: моя опека потребовалась еще одной несчастной.
— Поэтому вы за мной и послали? Для консультации?
— Именно так.
Сетон высыпал в мгновенно подставленную руку горсть монет и открыл дверь в соседнюю комнату. Девушка сидела на постели в одной ночной рубашке. Служанка поддерживала ее за плечи. По знаку Сетона забрала миску с кашей и кувшин с водой и исчезла — без единого звука, будто растворилась.
Доктор нахлобучил очки, в которых совершенно не нуждался, — он во что бы то ни стало хотел походить на своего ментора. Надо же как-то компенсировать пугающую пациентов молодость.
— Вы позволите?
— Разумеется. И буду весьма благодарен, если вы сочтете уместным облекать ваши мысли и догадки в понятные простому смертному слова.
Некоторое время доктор внимательно смотрел девушке в глаза.
— Что ж… девушка, между пятнадцатью и двадцатью. В отсутствие соответствующей половому развитию мимики точнее определить возраст вряд ли удастся.
Доктор потрогал бедра, икры, подвигал ноги вперед и назад. То же самое проделал и с руками. Приподнял рубашку, посмотрел на живот и спину.
— Она в неплохой физической кондиции, несмотря на очевидно неблагоприятные условия. Конечности гибки и подвижны. На животе стрии.
— Стрии?
— Растяжки. Вот, гляньте, еле заметные белые рубцы. Возникают только после родов.
Доктор поводил пальцем перед ее лицом, сначала из стороны в сторону, потом сверху вниз и снизу вверх — сначала медленно, потом все быстрее. Никакой реакции. Зажег свечу и поднес к лицу.
— Глаза невидящие, взгляд не фиксирует. Зрачок… зрачок не расширяется и не сужается. То есть… сужается, но недостаточно.
Не дожидаясь вопросов, положил руку на шею, достал часы и сосчитал пульс. Поднял правую руку девушки и отпустил. Рука бессильно упала.
Подумав некоторое время, сделал неожиданный выпад и ущипнул ее за талию.
— Сердце превосходное, пульс ровный, наполнение образцовое. Соответствует возрасту. На внезапные раздражители, как вы и сами заметили, не реагирует.
Доктор снял очки, протер рукавом, осторожно заправил в карман жилета и повернулся к Сетону:
— Позвольте спросить, что именно послужило причиной такого статуса?
— Простите, но я не могу нарушить оказанное мне доверие. Давайте скажем так: причиной такого статуса послужила цепь событий насильственного характера.
— Позвольте полюбопытствовать — когда?
— Что — когда?
— Когда имела место эта… как вы выразились, цепь?
— Минувшей осенью.
Доктор кивнул:
— Как я и думал. Сознание… или душа, как вы, возможно, предпочитаете называть, покинула предназначенное ей место в теле пациента. При подобных состояниях мы пытаемся создать достаточно… э-э-э… чувствительный раздражитель, чтобы привлечь душу вернуться на свое место. Раньше пытались заражать пациентов чесоткой, но, как вы сами понимаете, в наше время подобное выглядит совершеннейшей дикостью. Современные методы намного более эффективны. Например, особая кушетка. Пациента привязывают к кушетке, и она совершает возвратно-поступательные движения с довольно большой амплитудой. Вы спросите, с какой целью? Объяснение просто: страх, испытываемый пациентом, так силен, что не может не привлечь для спасения свое собственное «я». Утопающий, знаете ли, хватается за соломинку. Сама конструкция — чудо механики, истинный триумф. Я сам насчитал — представьте только! — сто пятьдесят в минуту! И еще один положительный фактор: вся кровь приливает к голове, даже слезы становятся красными. Даже дилетанту ясно: головные процессы ускоряются в положительном направлении.
— И эта ваша кушетка… уже кого-то вылечила?
Доктор замялся:
— Метод, собственно говоря, совершенно нов. Разумеется, требуется время для окончательного усовершенствования, тут удивляться нечему. Но вековой опыт показывает: самые лучшие, самые современные способы полной гарантии не дают. Каждая болезнь развивается по своим законам, и наша задача разработать способы, которые не входят с этими законами в противоречие. Не подлежит сомнению: нас ждет несомненный успех даже в тех тяжелых случаях, когда слабительные бессильны. Итак… позвольте спросить, какое время вам бы подошло?
Сетон потер небритый подбородок.
— Думаю, до поры до времени мы воздержимся от летающей кушетки. Но позвольте заверить: ваши рассуждения дали мне богатую пищу для размышлений. Вы целиком заслужили ваш гонорар. — Он ласково улыбнулся. — Даже не могу припомнить, когда я в последний раз тратил деньги с такой пользой.
Сетон проводил лекаря до дверей.
— И еще одно… Вам известно, где я живу, но я предпринял определенные усилия, чтобы узнать, где живете вы. И если вы никогда и никому не назовете мой адрес, у меня исчезнут все основания помнить ваш.
8
Найти оказалось совсем не трудно. Достаточно спросить любого полицейского курьера. Про секту гернгутеров знают все. Их пастор, Ларс Свала, проповедует в Городе между мостами с незапамятных времен — всегда на Большой площади, с факелом, в окружении паствы. Он мог бы проповедовать часами, но обычно кому-то из ночной стражи надоедают выкрики, и он разгоняет непрошеное сборище. И где их найти — тоже никакой не секрет. Посторонних они впускают неохотно, а с другой стороны — и желающих по пальцам сосчитать. Усадьба довольно большая, от окаймляющей Королевский сад аллеи до самого берега Кошачьего моря. Секта располагается здесь с начала века. Поначалу весьма малочисленная, а ныне — сотни прихожан. Старых и молодых, нищих и знатных. Даже при дворе есть приверженцы гернгутеров; поговаривают, даже вдовствующая королева и юный престолонаследник проявляют интерес к еретическому учению. Официальная церковь выжидает, но многие пасторы сыплют проклятиями и грозят вероотступникам адским огнем.
Эмиль Винге шел знакомым маршрутом: мимо церкви Святого Якоба. Посмотрел на парадные двери и слепые окна «Несравненного». Сезон еще не начался, но жизнь, судя по всему, кипит: идет подготовка к сезону, обсуждают осенний репертуар. Насколько ему известно, еще не было случая, когда пришли бы к общему соглашению; всегда остаются недовольные или обделенные. Театр — двор в миниатюре, вечные заговоры и интриги.
Обнесенный стеной Королевский сад пуст. Опавшие листья летят, подпрыгивая, по аллеям и сбиваются во влажные кучи по углам ограды, там, куда принес их переменчивый, а нынче особенно холодный ветер. Винге поднял воротник и втянул голову в плечи.
Главное здание усадьбы смотрит на Королевский сад — двухэтажный дом красного кирпича, за ним еще один, почти такого же размера, и несколько деревянных домиков поменьше. Винге остановился — и что дальше? Где искать? Наугад открыл дверь главного здания и начал подниматься по лестнице. Гулкие шаги отдались таким эхом, что откуда-то из боковой двери выскочила служанка с испуганной и недовольной миной.
— Вдова отдыхает после обеда.
Винге назвал подсказанное Блумом имя. Служанка с облегчением кивнула и поманила Эмиля к черному ходу. Они вышли в усаженный яблонями двор. Ветви прогнулись под тяжестью крупных полосатых яблок, под деревьями сложены штабелем корзины, стоят стремянки — пора собирать урожай. На полпути ко второму большому строению служанка остановилась и сложила руки рупором.
— Ларс! Тут по твою душу пришли.
Винге не сразу заметил: крупный мужчина обрезает ветви на яблоне. В одной рубахе, несмотря на холод. Слез со стремянки, вытер со лба пот и приветливо кивнул. Мало похож на священника: кряжистый, как дуб, спутанная борода с заметной сединой. Приветливо улыбнулся, и Винге понял, насколько обманчиво первое впечатление. Похож, еще как похож. Улыбка полна доброты и сострадания, Божье слово из уст такого пастора должно восприниматься, как единственная и непоколебимая истина.
— Ларс Свала к вашим услугам.
— Эмиль Винге. Я из полиции.
Пастор никаких вопросов задавать не стал. Молча показал на тропинку между яблонями, где, судя по всему, совсем недавно поработали граблями.
— Я не так-то много знаю про вашу веру.
— Наверняка больше, чем полагаете. Все верят в одного и того же Бога, в том числе и мы. Разница всего лишь в том, что мы сохраняем за собой право молиться по-своему, без церковных ритуалов. Церковь назначила себя посредником между Богом и человеком, но сами подумайте: речь идет о спасении души. Не кажется ли вам, что спасение души, самое главное в жизни событие, священный акт, не нуждается в посредниках?
Винге улыбнулся:
— Неудивительно, что церковники стараются от вас избавиться.
Лоб Ларса Свалы покраснел, и он заговорил с внезапной горячностью:
— Чему тут удивляться? Тут они едины: церковь их кормит. Но разве это правильно? Епископы убеждают паству приобрести место в раю — и на эти деньги покупают устриц. Как будто Господь видит разницу между кошельком с риксдалерами и горстью песка… — Он внезапно застеснялся. — Извините. Как заходит этот разговор — начинаю волноваться. Давайте продолжим разговор сидя. — Он показал на скамейку на аллее.
— Минуточку… — Винге не двинулся с места. — Вы же не отрицаете заповеди? Признаете святыни?
— Само собой. — Ларс Свала пожал плечами, словно удивляясь неуместности вопроса.
— Согласны ли вы, что к человеку знающему, понимающему и впитавшему в себя слово Божье должны предъявляться более высокие нравственные требования, чем к невеже?
Свала задумчиво кивнул:
— Пожалуй… грех, совершенный по незнанию, простить легче.
— Значит, и наказание за сознательное прегрешение должно быть суровее?
— Звучит разумно.
— А если этот знающий и понимающий человек — вы сами? И грех заключается в намеренном искажении правды?
Свала грустно улыбнулся:
— То есть вы намекаете, что я в ловушке собственных убеждений. Не думаю… если ваши вопросы приведут меня к признанию греха, что ж… буду только рад, что их ставите вы, а не какой-нибудь болван.
— И еще… Я не испытываю никакой неприязни к вашему толкованию веры, поскольку ни у меня, ни у кого-то другого нет реальных инструментов оценки истинности тех или иных религиозных учений. Здесь царит произвол, а я не сторонник произвола. Никому не желаю зла, кроме тех, кто сам сеет зло. Вы меня совсем не знаете, тем не менее — прошу поверить на слово.
Ларс Свала некоторое время смотрел на Эмиля оценивающим взглядом, покачал головой и вздохнул:
— Мне и раньше приходилось разговаривать с полицейскими, но вы… извините, вы на них совсем не похожи. Как у пастыря, у меня есть некоторый навык понимания человеческих душ. Не вижу в вас злого умысла, поэтому готов поверить.
Винге показал на яблоню:
— Вы оставили трость и шляпу под деревом, но я отсюда вижу траурную ленту на тулье.
— Волк задрал агнца.
— А этот агнец… откликался на имя Альбрехт?
Свала не мог скрыть удивления:
— Откуда вы знаете?