Кунцер извлек на свет веник, старые тряпки, ведро с водой, мыло и занялся уборкой. Агент абвера убирал квартиру отца английского агента, которого отправил на казнь.

– Да.

Когда он уходил, отец благодарно взял его за руки:

– Мы тут заехали потолковать с Уорреном. И вот хотел тебе сказать: ты не беспокойся о том, что здесь произошло. Полиция уже занимается этим делом. С вами все будет в порядке.

– Я даже не знаю, как вас зовут.

– А я и не беспокоюсь, – ответила Ивонна, хотя Куперу показалось, что более напуганной женщины он в жизни не видел.

– Вернер.

– Эй, ты что там делаешь? Ну-ка иди в дом немедленно! – донесся со двора злобный рык Уоррена Лича.

Отец подумал, что Вернер – довольно странное имя для англичанина, но ничего не сказал, чтобы не обидеть его.

Они оглянулись и увидели, что Уоррен прямо-таки сверлит Ивонну взглядом. Воспользовавшись моментом, женщина проскользнула мимо «лендровера» и скрылась за углом.

– Вы придете еще, месье Вернер?

Оуэн поехал дальше. Дважды им пришлось открывать ворота, и смотритель делал это медленно и молча, стараясь не потревожить коров.

Надо было сказать нет, ему хотелось сказать нет. Он больше не придет, не придет никогда, ему невыносимо быть с ним наедине и тем более невыносимо лгать. Но разум задержался с ответом. И заговорило сердце.

– Брак, – наконец произнес он.

– Конечно. До скорого свидания.

– В каком смысле? – переспросил Купер.

Отец радостно улыбнулся: какой он хороший, этот друг Поля-Эмиля, избавивший его от одиночества.

– По-моему, брак – самое странное изобретение человечества. Ну, вы и по своей работе знаете, о чем я. Люди соединяются в семейную пару по совершенно непонятным соображениям. Разве большинство преступлений не связано с браком? Вы еще их называете бытовыми. Ведь вроде бы девяносто процентов убийств совершается супругами?

А пришибленный Кунцер, сидя в тот проклятый ноябрьский день у себя в кабинете, в “Лютеции”, поклялся себе сдержать обещание, данное Полю-Эмилю: он каждую неделю будет ходить помогать его отцу, он будет приносить ему еду. Этот отец станет его отцом, а он станет его сыном. До самой его смерти, если так будет нужно.

– Ну да, есть такое.

46

– Вот, я не о себе говорю, но свадьбы следует запретить, как и прочие кровавые виды спорта.

Это было в январе 1944 года, в Лондоне.

– Я знал, что полицейские циничны, но, похоже, до вас мне пока далеко, – заметил Купер.

Покосившись на своего собеседника, Оуэн нахмурился.

Рядом с Британским музеем было кафе, куда она ходила каждый день. Они столько времени провели здесь вместе, сидя рядом на этой банкетке или переплетя руки за тем столом. Он был такой красивый в своем сером костюме. Лора каждый день совершала паломничество к местам их любви: заходила в рестораны, в театры, бродила там, где они гуляли. Иногда надевала те же платья. Брала два билета в кино. И часами сидела в этом кафе, перечитывала стихи, которые он ей написал. Пусть проходит время, быть может, вместе с ним пройдет и скорбь.

– Видно, что вы еще не женаты, – загнанного взгляда нет. А вы, случаем, не подумываете жениться, а?

В этом году Лоре исполнится двадцать четыре. Станисласу – сорок семь, Толстяку – двадцать девять, Кею – двадцать шесть, а Клоду – двадцать один. Два с половиной года назад они стали членами УСО. Они сильно изменились. И все изменилось. Лора была на третьем месяце беременности. Никто об этом не знал, под зимней одеждой ничего не заметно. Но скоро придется сказать. Первым, с кем она поделилась, был Толстяк. Она отвела его в маленькое кафе у Британского музея; они долго, несколько часов, пили чай, прежде чем она набралась духу и прошептала:

– Ну… – Купер немного помолчал, придумывая, что ответить. – Наверное, все мы когда-нибудь к этому приходим.

– Толстяк, я беременна…

– Хм. А по мне, лучше уж идти в другую сторону.

Он вытаращил глаза:



– Беременна? От кого?

Смотритель направил «лендровер» к плоскому пятачку голой земли рядом с буковыми деревьями. Лесок тянулся еще чуть более полсотни метров в сторону пустоши, возвышаясь над строениями фермы и окрестными полями. Внизу, в долине, далеко за фермой виднелась деревня Рингхэм-Лиз: ее огоньки мерцали среди деревьев. Еще дальше, в темноте, почти скрытые отрогом холма, смутно вырисовывались два церковных шпиля большого селения Каргрив.

Лора расхохоталась. Она смеялась первый раз за последнее время.

– От Пэла.

– Скажите вашим, что машины можно оставлять здесь, – объяснил Оуэн. – Девственницы как раз в конце подъема. А вон та дорога справа ведет прямо к карьеру. Если что еще понадобится, спрашивайте. Люди говорят, я неплохо знаю здешние края.

Толстяк просиял:

Купер заметил, что в удобном теплом салоне «лендровера» полно нужных и полезных вещей и при этом ничто не выдает личность водителя.

– Вот это да! И какой срок?

– Оуэн, вы живете где-то поблизости? – поинтересовался он.

– Три месяца.

– У меня дом вон там, в Каргриве.

Он сосчитал в уме. Три месяца, значит, в том чертовом октябре. Они сделали ребенка, когда были в Париже. Он не знал, прекрасно это или очень грустно.

– И насколько я понимаю, вы не женаты?

– Толстяк, что мне делать? – спросила Лора со слезами на глазах. – Я ношу сына покойника.

– Я? Шутите. Может, я не Эйнштейн, но я и не дурак.

– Ты носишь сына героя! Героя! Пэл был лучшим из нас.

– Что, не повезло?

Толстяк встал со стула, пересел на банкетку рядом с ней и крепко прижал ее к себе.

– С меня достаточно, что другим не везет, дружище. Я как ни посмотрю, у всех всегда одно и то же. Вот встречаете вы парня, энергичного, жизнерадостного, – вся жизнь впереди, живи не хочу. И что потом? Жена и долги. Не успеешь опомниться, он приходит на работу полусонный – ребенок, видите ли, всю ночь не давал спать, потом покупает дом, чтобы у всех было по комнате. И в конце концов ему приходится идти на новую работу – пусть и ненавистную. А что делать? Надо выплачивать кредит. Бедные дурачки, они будто приговорены к пожизненному заключению, но лишены даже удовольствия совершить преступление. Так что брак – это не для меня. С тех пор как умерла мама, дома только я и кошки.

– Надо тебе поговорить со Станом, – шепнул он. – Хватит с тебя заданий.

– Недавно умерла? – спросил Купер. Он все еще остро переживал потерю отца, поэтому испытывал некий интерес к тому, что чувствуют в подобных случаях другие.

Она кивнула.

– Год назад. Совсем старая, конечно, была. Но она никогда не боялась смерти, это великое утешение. Пока она могла выходить, я водил ее в церковь. Да и после из окна ее спальни была видна колокольня, и, похоже, под конец ей этого было достаточно.

– Но у ребенка не будет отца…

– А ваш отец?

– Мы все будем ему отцом. Кей, Стан, Клод… Я тоже буду ему отцом. Не настоящим, сама понимаешь. Но немножко тоже его отцом, ведь я буду любить его как собственного сына.

– Он умер уже давно.

И Толстяк вдруг почувствовал невероятный прилив сил – его сердце снова забилось. Да, он клялся защищать их, ее и ребенка, защищать их всегда. Они никогда не будут знать ни страха, ни нужды, ни ненависти, потому что он будет здесь. Всегда. Он будет лелеять его как никто, этого еще не родившегося сироту, он отдаст за него все, даже свою жизнь, ведь у него, наверно, никогда не будет потомства. Отныне этот ребенок станет его мечтой. И Толстяк, сидя на банкетке в кафе, еще крепче обнял Лору, чтобы она точно поняла все слова, какие он не решался произнести вслух.

– Вы согласны, что, когда умирает отец или мама, человек чувствует, что потерял нечто очень дорогое? – спросил Купер.

47

Оуэн задумчиво взглянул на него.

Это было в январе 1944 года, в Париже.

– Да, наверное. А знаете, кажется, я даже пару раз пересекался по работе с вашим отцом.

Кунцер пребывал в унынии. Он знал, что скоро они проиграют войну. Наверно, не продержатся и года. Теперь это только вопрос времени. Ему больше не нравилась “Лютеция”. А ведь красивый отель. Прекрасные гостиные, удобные номера-кабинеты, великолепная история; но с тех пор, как они заняли ее, здесь стало слишком много форменной одежды, слишком много сапог, слишком много германской жесткости. Он любил гостиницу, но не любил того, во что они ее превратили.

– Вполне возможно, – сказал Купер. – Наверняка так и было.

Чуть помолчав, Оуэн усмехнулся в бороду.

Был январь, но с равным успехом мог быть и февраль, и апрель, и август – это уже не имело значения. На Новый год он ранним утром спустился в Птичий салон, где находился коммутатор; проходя мимо 109-го одноместного номера, где останавливался Канарис, бывая в Париже, коснулся руками двери и наспех помолился за обожаемого командира. Его скоро свергнут, он не сомневался. У коммутатора попросил телефонистку передать адмиралу сообщение: он почтительно шлет ему самые добрые пожелания по случаю дня рождения. Канарису исполнилось пятьдесят семь. В абвере его называли стариком, потому что он поседел уже очень давно. Кунцер посылал весточку, чтобы выразить свою симпатию. Потому что знал – год будет тяжелый. Возможно, самый тяжелый.

– Нет уж, я сам по себе. Я – холостяк, и я счастлив. Нестарый, свободный и независимый – вот я какой. Ну, ладно… два из трех, и это не так уж плохо. По-настоящему свободных людей не бывает.

Он был подавлен. Скучал по Кате. Бродил по гостиным, по столовым. Ему надо было выговориться. И не найдя собеседника, даже этого грязного проныру Пса, он шел в бывшее почтовое отделение, ставшее комнатой отдыха охранников, и разглагольствовал перед ними. Об уходящем времени, об их последнем обеде, о чем угодно, лишь бы не сказать того, что хотелось сказать, лишь бы не сделать того, что хотелось сделать. Ему хотелось прижать этих часовых к груди и выплеснуть на них в крике свое смятение: “Братья-немцы, что с нами будет?”. А если порой он находил в себе силы на цинизм, то говорил себе: “Вернер Кунцер, ты в последний раз связываешься со спецслужбами, ты последний раз идешь на войну”.

Купер кивнул. Но он думал не об Оуэне Фоксе. Он думал об Ивонне Лич и двоих мальчиках, которых видел на ферме «Рингхэмский хребет». Одно дело, когда живешь, ограничивая себя рамками долга, о чем говорил Оуэн. И совсем другое – когда живешь под гнетом страха, который правит твоей жизнью.

48

А чутье подсказывало Куперу, что на ферме он столкнулся именно со вторым. Может, и прикрытым от посторонних глаз, но все равно лежавшим почти на поверхности. В этой семье человеческой жизнью правил страх.

В том же январе Бейкер-стрит выпустила новые инструкции. Никто еще не знал, что это будет их последнее задание во Франции.

Дени-канадец, так и не присоединившийся к их группе, ненадолго заезжал в Лондон; теперь он сидел в транзитном доме и ждал возвращения в ячейку на Северо-Востоке.

Клод скоро отправится на Юг, в партизанский отряд.

Глава 5

Толстяка в начале февраля сбросят с парашютом на Севере. Ему предстояло работать в ячейке черной пропаганды, задачей которой было сбить немцев с толку и убедить их, что союзники скоро высадятся в Норвегии.

С тех пор как Диана Фрай вошла в комнату, женщина ни разу не отвернулась от окна. Настольная лампа освещала ее лицо только слева, очерчивая профиль, выделяя высокие скулы и прямой нос. Свет придавал золотистый блеск пышным волосам, заправленным за уши, и безжалостно оттенял мелкие морщинки, навсегда поселившиеся на коже ее шеи.

Кея включили в союзническую группу, Риара тоже. Оба готовились перед отправкой на задание пройти специальное обучение в Мидлендсе.

В скромной, тщательно убранной квартире, где она жила, почти не было современной мебели. Холодное, резкое освещение создавало четкие границы между светом и темнотой: комнаты будто специально были спланированы так, чтобы тот, кто передвигался в их строгом пространстве, точно знал, где и каким образом упадет тень. Фрай представляла, как эта женщина репетирует свое пребывание в этих комнатах, словно актриса, которая ходит по сцене и ищет наиболее выгодное место, чтобы предстать перед зрителем в самом лучшем свете. С другой стороны, вполне возможно, что она передвигалась среди теней чисто инстинктивно – как затравленное животное. Зеркало, дающее возможность проверить желаемый эффект, в комнате отсутствовало. Там, где оно когда-то висело, осталось лишь выцветшее пятно на стене.

Доффа, который порой проводил вечера в Блумсбери, вычислило гестапо – в Бордо, в ноябре. Ему удалось скрыться и вернуться в Англию целым и невредимым. Служба безопасности УСО решила не посылать его больше во Францию; в начале месяца его отправили в Отдел контрразведки УСО. Контрразведка в это время действовала как никогда активно. Нужно было помешать вражеским шпионам узнать тайну высадки, в том числе распространяя ложную информацию через задержанных в Великобритании агентов абвера. Их заставляли поддерживать связь с Берлином. Таким образом УСО заваливало абвер сообщениями, которые само диктовало пленным шпионам. Прием был хорош, но, если к нему прибегали англичане, значит, немцы действовали так же, в этом сомневаться не приходилось.

Мегги Крю сидела за столом, словно вела официальный прием клиентов. На столе находились всего несколько предметов – телефон, пепельница и нож для бумаги. Вдоль стены стояли пара полок с юридическими книгами и журналами и стереосистема, рядом с которой в матово-черной стойке были аккуратно расставлены CD-диски. Их названия были написаны слишком мелко, чтобы Фрай могла их прочитать.

Лора наконец решилась известить Портман-сквер о своей беременности, а потом собрала вечером своих боевых товарищей в гостиной в Блумсбери. “Я беременна от Пэла”, – сказала она со слезами на глазах. Станислас, Кей, Риар, Дофф, Клод и Толстяк чуть не задушили ее в объятиях – Сын воскрес! Толстяк, страшно гордый, что уже знает эту новость, рассказывал всем, как ему удалось держать язык за зубами.

Позади Мегги находилось большое окно, выходившее на крыши Матлока. Из него открывался вид вниз, на долину реки Дервент, как раз на то место, где она сужалась в высокое ущелье со склонами, изрытыми карьерами. Тяжелые зеленые шторы на латунном карнизе над окном могли в течение всего дня не пропускать в комнату солнечный свет. Больше в комнате не было ничего декоративного. Обстановка подсказывала Диане, что хозяйка квартиры не особенно заботится об интерьере и даже старается слегка подчеркнуть свое пренебрежение к комфорту. В отчетах сообщалось, что теперь Крю, отгородившись от мира, почти не выходит из квартиры. Нетрудно было понять причину такого поведения. Когда-то она была красивой женщиной.

Растроганные агенты принялись строить планы: кто научит ребенка читать, кто ловить рыбу, играть в шахматы, стрелять и обращаться со взрывчаткой. Ближе к ночи Лора зашла в комнату к Кею. Тот занимался гимнастикой.

– Мегги, меня зовут Диана Фрай.

– Я немножко боялась, не знала, как вы отреагируете, – призналась она.

Мегги кивнула. У нее на руке были мужские часы «Келвин Кляйн», выполненные в кубическом стиле, отличающемся четкими прямыми линиями. Рядом с рукой лежали пачка линованной бумаги формата А4 и серебристая шариковая ручка. Но она не потрудилась записать, как зовут Фрай.

Он встал, натянул рубашку на обнаженный торс и накачанные мускулы.

– Мегги, меня попросили некоторое время поработать с вами. Если вы, конечно, не против.

– Почему?

– Вы же знаете, что я всегда согласна. Хотя и не знаю, выйдет ли из этого сотрудничества что-то хорошее.

– Потому что Пэл умер.

– Я хотела бы еще раз пройти вместе с вами через ваши воспоминания. Любая незначительная деталь может оказаться полезной для следствия.

– Но это значит, что немцы его не победили. В этом весь Пэл – никогда не сдаваться. Ты его так любила…

– Я и сейчас его люблю.

Мегги Крю не отращивала волосы, чтобы прикрыть ими шрамы, что было бы естественно. Напротив, коротко подстриженная челка оставляла лоб открытым. Левая сторона лица была гладкой, и бледная кожа на щеке говорила о том, что Мегги слишком много времени проводит в темноте. Руки тоже были бледными, ногти – плоскими и бесформенными. Фрай спрашивала себя, относится ли Мегги к тем женщинам, которые ведут упорную борьбу с лишним весом. Хотя сейчас она не выглядела полной. На лице выступали острые скулы, под тканью черного жакета вырисовывались худенькие плечики. Фрай тоже нравилась черная одежда. Но, похоже, для Мегги этот цвет значил нечто большее, чем практичный или помогавший ей выглядеть стройнее, и даже больше, чем модный. В черном цвете заключалась некая эмоция, созвучная ее чувствам и атмосфере в комнате. Своего рода траур.

Кей улыбнулся:

– А где ваш предшественник? – спросила Мегги.

– Его ребенок значит, что вы никогда не расстанетесь. Даже если однажды ты встретишь кого-то еще…

– Мы решили, что перемена может пойти на пользу. Новый взгляд…

– Никого еще не будет никогда, – сухо оборвала она.

– Свежее лицо, – улыбнулась Мегги. У нее были мелкие белые зубы, но верхняя губа поднималась слишком высоко, обнажая полоску розовых десен и лишая улыбку юмора.

– Я сказал “однажды”. Ты молода, Лора. Любить можно не один раз, но иначе.

– Итак. – Она уставилась на Фрай, изучая ее, как потенциальный работодатель разглядывает кандидата в домработницы. – Диана Фрай. И чем же вы отличаетесь от остальных?

– Не верю.

– Ничем. Я здесь только для того, чтобы поговорить с вами.

Кей обнял ее, чтобы подбодрить и прекратить ненужный разговор.

– Если бы вы знали, сколько людей произносили до вас эти слова!

– А что твои родители?

– Я им еще не говорила.

– Все это записано в вашем деле, – сказала Фрай. – И я знаю вашу историю.

Кей перевел взгляд на живот Лоры: если не знать, то ничего и не видно.

– Ах да. Вы же читали мое дело. Так что вы в лучшем положении – вы пришли сюда, зная обо мне абсолютно все. Наверное, это весьма удобно. Возможно, вы считаете, что знаете обо мне больше, чем я сама. И знаете, как работает мое сознание и как именно вы могли бы манипулировать моим подсознанием?

– Я еще не готова им сказать, – добавила она.

– Мегги, никто не собирается вами манипулировать.

Кей понимающе кивнул.

– Тогда чего же вы хотите? Чего вы все хотите от меня? Разве вы не понимаете, что я не в силах вам помочь? И разве то, что случилось, – не мое личное дело?

– Если мы постараемся…

* * *

– Вы надеетесь, что сумеете заставить меня вспомнить? И что тогда? Может, мои воспоминания и помогут вам. А мне? Что если я не хочу вспоминать? Что если мое подсознание стерло воспоминания?

Администрация УСО направила Лору в “Нортумберленд-хаус” на психиатрическое освидетельствование, чисто формальное в свете последних событий. Ее предполагалось устроить на Бейкер-стрит. Войдя в нужный кабинет, она невольно улыбнулась. Перед ней сидел человек, который ее завербовал, – доктор Каллан.

– Почему вы так думаете?

Он узнал ее сразу: имя он, как всегда, забыл, но прекрасно помнил эту милую юную женщину. Она стала еще красивее.

– Доктора говорили, что физиологической причины для потери памяти нет. Мой мозг не поврежден. Причиной может быть шок как следствие травмы. Мне объяснили, что таков защитный механизм: если сознание не хочет каких-то воспоминаний, оно закрывает к ним доступ. Или попросту стирает их.

– Лора, – представилась она, избавив его от необходимости спрашивать, как ее зовут.

Фрай смотрела на женщину, стараясь ничем не выдать своего скепсиса. Она вслушивалась в слова и узнавала некоторые фразы из медицинских отчетов. Но она не верила, что воспоминания, сколь бы неприятными они ни были, можно стереть полностью. Воспоминания повсюду оставляют следы, кроются в тайных уголках сознания и в сенсорных ощущениях – в том, как одежда касается кожи, в неожиданно громком звуке или же в отвратительном запахе. Воспоминания растут, как раковая опухоль, скрытые и ядовитые. Порой вы ничего не знаете о них, пока не становится слишком поздно. Диана Фрай знала о воспоминаниях все.

– Ах вот как…

– Это просто предварительная встреча. Мегги, если вы не против, мы продолжим нашу беседу завтра.

– Столько времени прошло. Я теперь в звании лейтенанта.

– Если вы считаете ее необходимой.

Каллан посмотрел на нее с уважением, усадил и быстро проглядел какую-то бумагу на столе.

– Для нас она важна.

– Освидетельствование?

– А… – смутилась Мегги, – означает ли это, что есть еще жертва?

– Да.

– Да, Мегги. И жизненно важно, чтобы мы поймали этого человека, пока он не убьет снова.

– Что случилось?

Мегги удивленно уставилась на Диану Фрай. Такой немигающий взгляд бывает у человека, который редко видит новых людей.

– Чертова война, месье. В сентябре погиб один агент. Мой… жених. Мы… в общем, я от него беременна.

– Убьет?

– Как его звали?

– Да, на этот раз совершено убийство. Женщина мертва.

Фрай наблюдала за реакцией. У Мегги задрожали руки, кровь отхлынула от лица. В общем, Фрай осталась довольна.

– Поль-Эмиль. Мы называли его Пэл.

– Мы также хотим применить к вам программу защиты свидетелей. Вы знаете, что это значит?

– Конечно. Не забывайте, я – юрист.

Каллан уставился на Лору: на него сразу нахлынули воспоминания. Тот выводок курсантов был у него последним, после чего он перешел на другую работу; впрочем, на его место взяли какого-то писателя. Имен тех курсантов он не помнил, но одно сохранилось в его памяти – Поль-Эмиль. Сын. Тот, что читал стихи, стихотворение об отце, когда они гуляли вместе по какому-то проспекту. Его он запомнил навсегда.

– Мегги, мы хотим попросить вас по возможности подыскать себе на время другое место жительства. Пока мы не будем уверены, что опасности больше нет. А в ближайшем будущем техники установят в вашей квартире охранную сигнализацию и дадут вам номер телефона, по которому вы сможете позвонить нам в любой момент.

– Поль-Эмиль… – повторил Каллан.

Мегги потребовалось некоторое время, чтобы вновь обрести самообладание.

– Неужели все это так необходимо?

– Вы его знали? – спросила Лора.

– Мегги, сейчас мы ищем убийцу. И вы – единственный человек, который может его опознать.

– Я их всех знаю. Всех вас знаю. Иногда забываю имена, но все прочее помню. И помню, что те, кто погиб, погибли отчасти из-за меня.

– Я никуда не поеду. Я останусь здесь.

– Не говорите так…

– Но другие меры предосторожности… – сказала Фрай.

Никакого освидетельствования в тот вечер не было: Каллан счел его пустой тратой времени. Это была здоровая и смелая женщина. Говорили они только о Пэле. Она рассказала, как они встретились, как учились, рассказала об их первой ночи в Бьюли и том, как они любили друг друга в Лондоне. Из “Нортумберленд-хауса” она вышла поздно, хотя визит должен был продлиться от силы час.

– Хорошо. Но с одним условием.

Лору признали годной к службе и перевели в штаб на Бейкер-стрит, в Службу шифра – кодированной связи с Секцией F. В соседнем кабинете оказались норвежки из Локейлорта.

– Каким?

* * *

– Если вы хотите, чтобы наши беседы продолжались, не надо меня жалеть. Я отказываюсь говорить с любым, кто выкажет хоть малейший признак жалости ко мне. Вам понятно?

Дней десять спустя Клод отбыл во Францию. Настал февраль, операция “Оверлорд” должна была начаться уже через несколько месяцев. Год для Секции F начался не лучше, чем кончился предыдущий: вплоть до середины января бесконечные грозы создавали серьезные помехи для воздушных операций; агентов, переброшенных на север Франции, встретило гестапо. Гестапо наводило страх, его служба пеленгации оказалась чрезвычайно действенной. В преддверии “Оверлорда” командование УСО собиралось начать операцию “Ратвик” – уничтожение гестаповских кадров по всей Европе, но Секция F в ней не участвовала.

– Да.

Затем настал черед Кея и Риара покинуть Лондон. Прежде чем влиться в группу коммандос под Бирмингемом, в Мидлендсе, их отправили в Рингвэй на короткий курс повышения квалификации – техника прыжков с парашютом слегка изменилась. Теперь прыгали с “ножным мешком”: груз для задания помещали в холщовый мешок, привязанный к ноге парашютиста веревкой длиной в несколько метров. В момент прыжка, пока мешок летел вниз, веревка натягивалась, а как только он падал на землю, ослабевала, давая сигнал агенту, что он вот-вот приземлится.

Когда Мегги Крю отвернулась, Фрай испытала облегчение. Мегги встретила ее у двери в квартиру, и Диане потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки и оправиться от потрясения. При виде изуродованного лица Мегги у нее свело живот. Но вероятно, эта женщина уже привыкла к такой реакции.

Наконец объявили об отправке и Толстяку. Он приготовился к незыблемому, ставшему уже почти привычным ритуалу: последний вызов на Портман-сквер, затем отъезд в транзитный дом и ожидание взлета бомбардировщика с аэродрома Темпсфорд. Время вылета зависело от метеоусловий. Он не боялся ехать, но опасался оставлять Лору одну: как он защитит ее и ребенка, если его не будет рядом? Конечно, оставался Станислас, но сможет ли старый летчик любить ребенка так, как решил любить он? Важно любить его уже сейчас. Успокаивала только мысль о том, что в Дофф тоже в Лондоне. Толстяк очень любил его, тот напоминал ему Пэла, только постарше. Доффу было, наверно, около тридцати.

Накануне отъезда, складывая чемодан в Блумсбери, Толстяк давал Доффу последние указания – теперь тот был своим.

Лицо Мегги Крю уже никогда не будет прежним. Нож разрезал его пополам. Никакая пластическая хирургия не сможет полностью скрыть длинный рубец с рваными краями, изуродовавший ее щеку и, словно застежка-молния, разделивший лицо на две половинки. Красные, болезненно натянутые губы вывернулись в злую гримасу. Никакой искусный хирург не разгладит полностью рубцы на искромсанной коже в уголке ее правого глаза, где нижнее веко было содрано так, что стали видны розовые вены и вся правая сторона лица исказилась в хитрый и злобный прищур.

– Береги Лору пуще глаза, малыш Адольф, – торжественно произнес Толстяк.

Но существовало и нечто большее – тот психологический ущерб, который понесла Мегги Крю: Диана Фрай обнаружила его при первой же встрече. Совладелица адвокатской конторы в Матлоке, Мегги была успешной, профессионально состоявшейся женщиной, уверенной в себе и в том, что она чего-то стоит. Но теперь она утратила свою уверенность; ее представление о себе самой разбилось, рассеченное на части ножом, который искромсал ее лицо.

Дофф кивнул, с любопытством глядя на гиганта. Лора теперь была на четвертом месяце.

Фрай знала, что на Мегги напали шесть недель назад. Как установило следствие, нападение произошло рядом с Кошачьими Камнями – группой огромных валунов у Хаммондской Башни – и менее чем в полумиле от того места, где нашли тело Дженни Уэстон. Мегги повезло. Из последних сил она сумела пройти полдороги по пустоши, пока не свалилась от шока и потери крови у изгороди, где ее следующим утром обнаружила жена фермера. Врачи сказали, что Мегги повезло еще и потому, что нож прошел буквально в нескольких миллиметрах от глаза. Фрай надеялась, что самой Мегги никто не сказал, что ей повезло.

– Почему ты никогда не зовешь меня Доффом?

– Потому что Адольф – красивое имя. И нечего его менять из-за того, что говнюк Гитлер у тебя его спер. Знаешь, сколько народу в вермахте? Миллионы. Уж поверь, там есть все имена на свете. А если прибавить всех коллаборационистов да милицию, то уж точно никого не останется. И что теперь, зваться именами, которые никто не испачкал, вроде Хлеба, Салата или Подтирки? Тебе бы понравилось, если б твоего сынка звали Подтиркой? “Ешь суп, Подтирка! Подтирка, ты уроки сделал?”

Теперь Мегги поправлялась дома. Это означало, что она сидела, спрятавшись от дневного света, в четырех стенах.

– Тебя же называют Толстяком…

– Это совсем другое дело – это боевое имя. Ты как Дени и Жос, откуда тебе знать… Тебя не было с нами в Уонборо.

– Наверное, мне надо испугаться, – сказала Мегги.

– Ты не заслужил, чтобы тебя звали Толстяком.

– Это всего лишь меры предосторожности. Не стоит пугаться.

– Я же говорю, это боевое имя.

– Хоть какое-то разнообразие – обычно люди пугаются меня. Они не знают, как реагировать, – во всяком случае, большинство из них. Не знают, что сказать. Стараются не говорить о моем лице. А вы хотите поговорить о нем? О том, что эта рана значит для меня?

– А какая разница?

– Не особенно, – пожала плечами Фрай.

– После войны с этим будет покончено. Знаешь, почему мне так нравится война?

Мегги, похоже, удивилась. Или огорчилась?

– Нет.

– Говорят, что пластическая хирургия сможет помочь. Но не сейчас. Рана еще слишком свежая.

– Потому что когда все это кончится, у нас у всех будет второй шанс на жизнь.

– Да, потребуется время.

Дофф сочувственно посмотрел на тучного друга.

– Береги себя, Толстяк. И давай возвращайся скорей, ты будешь нужен ребенку. Будешь ему немножко отцом…

– Со временем тело в определенной степени само лечит себя: кровь свертывается, раны закрываются, вырастает новая кожа. «Удивительно, до чего дошла современная хирургия!» – твердят мне со всех сторон. Но я-то ведь знаю: таким, как раньше, мое лицо уже не будет никогда! Невозможно восстановить прежние ткани, и тело помнит рану. След останется навсегда!

– Отцом? Нет. Или уж тогда тайным отцом, который бдит в тени. Никак не больше. Ты меня вообще видел? Волосы мои видел и двойные подбородки? Я же буду не отец, а цирковое животное. Мой ненастоящий ребенок станет меня стыдиться. Нельзя быть стыдным отцом, с ребенком так не поступают.

В деле говорилось, что Мегги Крю оказали необходимую психиатрическую помощь в полном объеме. Ее уговорили записать свои переживания и обсудить их с сотрудниками службы поддержки жертв насилия. Некоторое время полиция обращалась с ней как с ребенком. Но к концу дня они все еще не добились нужного результата. Мегги Крю знала гораздо больше, чем рассказала полиции. Она видела того, кто на нее напал, и осталась жива. Скорее всего, этот же человек убил и Дженни Уэстон. Сейчас полиции, как никогда, был необходим каждый фрагмент информации, хранившейся в памяти Мегги.

Они помолчали. Толстяк смотрел на Доффа – какой красавец! И тяжело, с сожалением вздохнул. Хорошо быть таким, как он. Куда легче иметь дело с женщинами.

Фрай пыталась понять, насколько безопасна эта квартира, расположенная на втором этаже «Дервент Корт» – перестроенной гостиницы, оставшейся от курорта Викторианской эпохи. Здание пустовало много лет, пока наплыв служащих в совете графства не повысил спрос на жилье в Матлоке. Теперь обеспеченные квартиранты жили в комнатах, к которым вели отделанные мрамором коридоры, и могли хоть целыми днями любоваться дорогущим видом на долину реки Дервент, в том числе и кабинками фуникулера, доставлявшего туристов на Авраамовы высоты.

49

В конце концов, внизу, в вестибюле, сидел консьерж. Придется перед уходом поговорить с ним: пусть повнимательнее присматривается к посетителям, приходящим к жильцам «Дервент Корт».

Диана глянула в темноту за окном. К югу на линии горизонта неподвижно застыл белый, изрытый карьерами склон горы. Рудные компании не предприняли ничего, чтобы компенсировать или хотя бы как-то уменьшить ущерб, нанесенный ландшафту. И на поверхности земли, как символическое напоминание, как наследие прошлого, остались шрамы. А возможно, это предупреждение. О том, что все легко может повториться, если никто ничего не попытается изменить.

Последние два дня он сидел в “Лютеции” на важном собрании представителей испанского, итальянского и швейцарского отделений абвера. Два дня взаперти в Китайской гостиной, два дня убито на их жаркие споры, два дня все в нем бурлило от нетерпения: какого черта он до сих пор не получил заказ? И только в конце последнего заседания швейцарский представитель сказал Кунцеру:

– Да, в одних случаях требуется время, – сказала Мегги. – А в других – чудо.



– Вернер, чуть не забыл: ваш пакет у меня.

Кунцер сделал вид, что и не помнит своей просьбы месячной давности. И поспешил за коллегой в его номер.

У Бена Купера уже сформировалось устойчивое представление о Дженни Уэстон. На нехватку фактов на этот раз пожаловаться было нельзя. В основу легла запись в журнале пункта проката велосипедов. И не только: менеджер центра знал, где стоит ее автомобиль. Как только полицейские проникли внутрь машины, в бардачке сразу же обнаружили ее сумочку, в которой нашелся ежедневник. Вся информация, какую детективы только могли пожелать, была написана на первой странице рукой самой Дженни. Там значились не только имена, адреса и телефоны ее ближайших родственников, но также день ее рождения, номера страховки и банковских счетов, мобильный телефон, имена ее врача, дантиста и ветеринара, название конфессии, к которой она принадлежала, адрес ее страховой компании, номер членского билета «Нэшнл Траст»,[3] рост, вес и размер обуви. И ее группа крови.

Это был маленький, но толстый бумажный конверт. В лифте Кунцер нетерпеливо вскрыл его. Там лежал десяток открыток с видами Женевы. Пустых.

А затем отец, Эрик Уэстон, без промедления, как только с ним связались, приехал из Алфретона. Купер вернулся в Партридж-кросс с фермы «Рингхэмский хребет» как раз вовремя, чтобы присутствовать при его встрече со старшим инспектором Тэлби. Мистер Уэстон охотно говорил о дочери, с воодушевлением вспоминая даже незначительные подробности из ее жизни, словно стараясь напомнить о Дженни себе.

* * *

Дженни вышла замуж в двадцать один год. Ее муж, Мартин Стаффорд, не понравился ее родителям. Конечно, полицейским нередко приходилось слышать подобные рассказы. Мало кто из родителей думает, что мужчины, которых выбирают их дочери, достаточно хороши для них. Но Стаффорд продержался три с половиной года, пока не стал очевиден его жестокий характер. Дженни оставалась с ним еще два года, пока они наконец окончательно не расстались.

С ноября Кунцер, груженый провизией и шампанским, неутомимо ходил к отцу. И обедал с ним – надо было убедиться, что тот тоже поел. С кухни по-прежнему доносились ароматы. Каждый день в полдень отец готовил сыну обед. Но отказывался к нему притрагиваться. Если сын не приходил, эту еду никто не ел. Мужчины молча поглощали холодные закуски. Кунцер едва прикасался к ним, оставался голодным – лишь бы что-то осталось, и отец поел еще. И незаметно совал деньги в хозяйственную сумку.

Обычная история. Женщина унижена, но терпит, отказываясь верить, что нет смысла сохранять брак; порой она даже убеждает себя, что мужчина так обращается с ней, потому что любит ее. Куперу казалось невероятным, что существуют женщины, ждущие от брака многого. Их вера умирает с трудом.

На выходных старик больше не выходил из дома.

– Вам надо немного проветриться, – твердил Кунцер.

Мистер Уэстон работал заместителем директора в одной из средних школ долины Эден. Усталый взгляд, присущий многим школьным учителям зрелых лет. Вьющиеся, непричесанные волосы виднелись главным образом на затылке. Бросалось в глаза, что их давно пора подстричь. Он был одет в потертый серый костюм и излучал какой-то необъяснимый запах, напомнивший Куперу школьные дни: пахло не то мелом, не то заплесневелыми учебниками, не то школьными обедами и немытыми мальчишками.

Но отец отказывался наотрез.

Похоже, мистер Уэстон склонялся к тому, что в смерти дочери виновен Мартин Стаффорд, совсем не обращая внимания на тот небезызвестный ему факт, что Мартин и Дженни не виделись уже три года.

– Не хочу разминуться с Полем-Эмилем. Почему он больше не дает о себе знать?

– Это совершенно в его духе – вот так взять и появиться в жизни Дженни, а она, вероятно, согласилась встретиться с ним, не сказав нам ни слова, – заявил он.

– Даст, как только сможет. Война, знаете ли, нелегкая штука.

– Вы знаете, где сейчас проживает мистер Стаффорд? – поинтересовался Тэлби.

– Знаю… – вздыхал тот. – Он хороший солдат?

– Нет, не знаю. Дженни наверняка знала, но нам никогда бы не сказала.

– Он лучше всех.

– Почему?

Когда они говорили о Пэле, на лице отца появлялись краски.

– Она считала, что мы всегда вмешивались в ее жизнь. А мы так волновались за нее. Она словно теряла голову, когда дело касалось этого человека.

– Вы воевали вместе с ним? – спрашивал отец под конец обеда, так, будто календарь застыл и каждый раз без конца повторялся один и тот же день.

– У них были дети?

– Да.

– Нет.

– Расскажите, – молил отец.

– Наверное, и к лучшему, а?

И Кунцер рассказывал. Рассказывал бог весть что. Только бы отцу не было так одиноко. Рассказывал о фантастических подвигах во Франции, в Польше, везде, где стояли солдаты рейха. Поль-Эмиль громил танковые колонны и спасал товарищей; он не спал ночей – то пускал в небо зенитные снаряды, то работал волонтером в больницах для тяжелораненых. Отец восхищался сыном до умопомрачения.

– Я в этом не уверен, – отозвался мистер Уэстон.

– Не хотите немного пройтись? – каждый раз предлагал Кунцер, завершая свой нескончаемый рассказ.

Дженни встретила Стаффорда, когда училась в университете в Дерби. Он работал старшим репортером в городской газете «Ивнинг телеграф» и обладал неплохим нюхом на сенсации – по крайней мере, он сам так говорил. Если верить мистеру Уэстону, Стаффорд выглядел человеком знающим, но циничным, слишком много пил и слишком мало заботился о чем-либо, кроме себя и своей карьеры.

Отец отказывался.

– Дженни училась на рентгенолога, – рассказывал Уэстон. – Она была уже на третьем курсе и делала настоящие успехи. Ее ждала блестящая карьера, если бы в ее жизни не появился этот Стаффорд. Они познакомились в пабе в Дерби, и он тут же закрутил с ней роман. Дженни была симпатичной девушкой. И слишком доверчивой.

– А в кино? – не сдавался Кунцер.

– А потом?

– Нет.

– Ну, вскружил он ей голову. Нас она и слушать не хотела. Мы пытались втолковать ей, что прежде всего надо думать об учебе, что карьера важнее. В конце концов, когда Стаффорд попросил ее руки, она забросила учебу и вышла за него замуж. Говорила, что хочет устроить с ним семью. Нам оставалось только принять все как есть.

– На концерт? В Оперу?

– Нет и нет.

– Но вы сказали, что детей у них не было?

– Просто погулять?

– Нет, не было. Только развод.

– Нет, спасибо.

Даже развод последовал лишь после череды разрывов и кратких примирений, с помощью которых, если верить отцу Дженни, Мартин Стаффорд просто показывал свою власть над их дочерью – совершенно необъяснимую власть, от которой он упорно не хотел отказываться. Такая болезненная ситуация сохранялась довольно долгое время.

– Что вы любите? Театр? Я вам достану все что хотите, что угодно, хоть “Комеди Франсез”, только скажите.

– Когда все было кончено, Дженни устроилась на работу в «Глобал Ашуэранс», страховую компанию в Дерби, – продолжал мистер Уэстон. – А когда их отделение открылось в Шеффилде, она перебралась туда. Поселилась одна в небольшом коттедже рядом с Экклсол-роуд, но слишком далеко от нас. У нее даже собаки не было, только ее дурацкий кот. Мать очень расстраивалась – переживала, что с Дженни может случиться что-нибудь плохое. Да мы оба переживали.

Актеры часто ходили ужинать в пивную “Лютеции”. Если отец захочет с ними встретиться или посмотреть спектакль на дому, он все устроит. Да, они будут играть для него одного, в этой гостиной, если он пожелает. А если откажутся, он закроет их жалкий театр, отправит их в гестапо, всех депортирует в Польшу.

– Вы переживали из-за того, что она могла снова сойтись с мистером Стаффордом?

– Разумеется. И что мы об этом даже ничего не узнаем. Ой, да все, что угодно, могло произойти.

Но отец ничего не хотел, он хотел только сына. В начале января он сказал своему единственному гостю:

– Но не произошло.

– Знаете, однажды я уже вышел. Просто так, за какими-то бесполезными покупками. И запер дверь на ключ, хотя дал обещание, – но только из-за воров, они крадут открытки, у меня украли открытку, которую прислал Поль-Эмиль, я ее, наверно, плохо спрятал. Короче, я тогда разминулся с сыном. Никогда себе этого не прощу, я дурной отец.

– Ну… насколько нам известно.

– Не говорите так! Вы потрясающий отец! – воскликнул Кунцер, которому вдруг захотелось размозжить себе голову из люгера: ведь вором был он.

Мистер Уэстон постарался вспомнить череду приятелей дочери, стремительно сменявших друг друга, когда Дженни переехала в Шеффилд. Он по-прежнему считал, что ни один из этих мужчин совершенно не подходил ей. Менявшая парней Дженни представлялась Бену Куперу женщиной, которая все время ищет, но никогда не найдет. Сбитая с толку женщина. Что она искала? Наказание себе? Однажды она уже сделала аборт, но отец про это, естественно, ничего не знал. Гораздо позже ему рассказала жена, мать Дженни.

Назавтра он заказал в швейцарском отделении абвера открытки с видами Женевы.

– Это ее решение я никогда не мог понять, – сказал он, покачав головой, и Купер заметил слезинки, сверкнувшие у него на глазах. – И никогда не пойму. Дженни всегда хотела иметь детей.

* * *