Маурицио начал с истории своего деда Гуччио, с его работы в «Савое» и магазинчика во Флоренции. На почти безупречном английском он пересказывал победы Альдо и «Гуччи» в Америке, дизайнерскую и управленческую работу Родольфо в Милане, а также свой собственный опыт юности, когда он работал с Альдо в Нью-Йорке. Затем он расписал текущее положение дел: удешевление бренда, семейные распри, проблемы с налогами, раскол между американской и итальянской частями бизнеса. Он поделился своей досадой на то, что не получается двигать компанию вперед.

– У итальянцев есть поговорка: первое поколение рождает идею, второе развивает ее, а третьему достаются выросшие вместе с ней трудности, – объяснил Маурицио. – Понимаете, у нас с кузенами диаметрально противоположный взгляд. Как можно держать компанию с продажами на 240 миллиардов лир[32] в рамках семейного подхода? Я уважаю традиции, но как основу, на которой можно строить, а не как коллекцию археолога, годную лишь развлекать туристов! – с жаром добавил он. – Семейная война парализовала компанию на годы, как минимум, обрубив ей потенциал развития. Я часто задаюсь вопросом: сколько брендов уже родились и добились успеха просто потому, что «Гуччи» стоит на месте? Настало время перевернуть страницу!

Собравшиеся банкиры ловили каждое его слово.

– В нашей кухне слишком много поваров, – заявил Маурицио, сверкая своими голубыми глазами. – Мои двоюродные братья убеждены, что они – дар божий для мира моды. Вот только Джорджо абсолютно бесполезен: его волнует только то, как бы завоевать почетный трофей, «кубок Гуччи» на скачках в Пьяцца-ди-Сьена. Роберто вообще считает себя англичанином: у его рубашек такие жесткие воротнички, что он головы повернуть не может. Паоло – одна большая обуза, его самое важное достижение в жизни – засадить отца в тюрьму!

Вот и вся моя семья; я называю их «братья Пицца», – добавил Маурицио: это было намеком на бестолковость и провинциальность кузенов. – «Гуччи» – это «Феррари», а мы водим ее как «Чинквеченто»! – в очередной раз закончил он любимой метафорой и выразительным взмахом руки. – «Гуччи» не хватает развития и хорошего управления. Хороший партнер сможет вернуть ей былую славу. Когда-то считалось привилегией иметь сумку от Гуччи, и так непременно будет снова. Нам нужен один взгляд, одно направление, и тогда, – он сделал театральную паузу, – деньги хлынут таким потоком, какого вы еще не видели!

Инвесторы были очарованы Маурицио, хотя здравый смысл и подсказывал им, что стоит вложиться во что-нибудь другое. Их зацепили и рассуждения о потенциале «Гуччи» как бренда.

– Это было безумие, просто игра вслепую, – вспоминал Свенсон. – Не было ни сводной финансовой отчетности – точно не на том уровне, к которому привыкли мы, – ни четко определенной управленческой команды, ни каких-либо гарантий. Но когда этот парень начал рассказывать, как он видит себе будущее «Гуччи», он всех заражал своими мечтами.

Димитрука тоже вдохновил и очаровал тот нескрываемый восторг, какой испытывал Маурицио к имени Гуччи, как и нетерпение заполучить его обратно. И хотя Димитрук и Маурицио принадлежали к совершенно разным социальным слоям, они были почти ровесниками, ими двигали одни и те же амбиции. Их отношения сыграли важную роль во всем, что произошло в следующие месяцы.

– Между нами с Маурицио была удивительная «химия», – вспоминал Димитрук. – Он считал себя пастырем своего бренда, который он очень, очень серьезно настроился возродить. И он готов был признать, что чего-то не знает.

Когда Маурицио ушел, Димитрук подошел к телефону и позвонил Кирдару: тот отдыхал на своем любимом курорте на юге Франции.

– Немир, это Пол. Я только что виделся с Маурицио Гуччи. Ты же знаешь такой бренд?

На другом конце молчали. Наконец Кирдар с улыбкой ответил:

– Я смотрю себе на ноги. По-моему, на мне туфли от Гуччи.

Черные мокасины из крокодиловой кожи с золотым трензелем и по сей день остаются важной частью гардероба Кирдара.

Кирдар немедленно дал Димитруку разрешение заключить с Маурицио сделку. Он знал, что Гуччи могут стать для «Инвесткорп» входным билетом в замкнутое европейское деловое сообщество.

– Нужно было показать себя по обе стороны Атлантики, – говорил Кирдар годы спустя. – Сделать себе историю в Европе.

– Проводить сделки в Европе было гораздо сложнее, чем в Соединенных Штатах, – рассказывал исполнительный директор «Инвесткорп» Элиас Халлак, вспоминая, что деловая среда в то время была разбита на очень маленькие закрытые группы. – Было стратегически важно провести большую сделку в Европе.

Инвестиция в «Гуччи» заставила бы людей обратить на инвесторов внимание, причем по обе стороны Атлантики.

Следующим шагом было познакомить Маурицио с Немиром Кирдаром, который принял бы окончательное решение, прежде чем приступить к сделке. Кирдар любил начинать деловые встречи хорошим обедом: или в собственных обеденных залах «Инвесткорп», или в шикарных ресторанах. Он предпочитал оценивать своих новых партнеров в расслабленной обстановке, а не на сдержанных официальных встречах. Кирдар пригласил Маурицио в «Гарри Бар», роскошный закрытый клуб, известный своей высокой итальянской кухней и превосходным сервисом.

В элегантной роскоши зала «Гарри Бар» – паркет из твердых пород древесины, круглые столы, удобные ситцевые кресла и мягкий свет – двое приступили к знакомству. Кирдар увидел вдохновенного человека тридцати девяти лет с прекрасными намерениями и мечтой вдохнуть новую жизнь в семейное дело. Маурицио встретил любезного и обнадеживающего пятидесятилетнего мужчину, готового рискнуть и опробовать его план.

– У них начался просто медовый месяц, – вспоминал Моранте. – Они души друг в друге не чаяли.

Дело «Гуччи» Кирдар сделал приоритетным проектом номер один в «Инвесткорп», назначив Димитрука и Свенсона помогать Маурицио на полную ставку. Они дали проекту «Гуччи», который держали в строгом секрете, кодовое имя «Сэддл» – «Седло» – и принялись за изучение счетов компании.

Димитрук и Свенсон составили краткий договор с Маурицио, в котором были изложены ключевые принципы и задачи их союза: перезапустить бренд, ввести профессиональное управление, установить общую акционерную базу во всей компании, что на бизнес-жаргоне означало выкупить акции у остальных членов семьи. В итоге они пришли к тому, что «Гуччи» отправится на биржу, как только перезапуск будет окончен. Эти страницы, названные «Сэддлским соглашением», стали основой для примечательных деловых связей.

– Мы разделяли мнение Маурицио насчет ценности имени. Оно было значимо, и его стоило возрождать, – вспоминал Димитрук. – Немир меня полностью поддержал.

«Интеркорп» полностью посвятила свою деятельность тому, чтобы выкупить 50 процентов акций «Гуччи» у родных Маурицио.

– Был только один путь: выкупить у кузенов их доли, – говорил Пол Димитрук. – Маурицио видел, что мы не боимся и не сомневаемся. Мы знали, что будем стоять на своем, и постоянно общались.

Маурицио был на седьмом небе. Он почувствовал, что нашел выход из трясины «братьев Пицца». В главном офисе Маурицио в изгнании, в отеле «Сплендид», в номере с видом на озеро Лугано, Маурицио и Моранте строили планы, как лучше всего подступиться к семье. Официальным фронтом для сделки должна была стать компания «Морган Стэнли». В «Инвесткорп» хотели остаться анонимными, пока не станет ясно, что они смогут получить долю в 50 процентов.

Маурицио рассказал, что начать нужно с Паоло, которого он считал беспринципным, расчетливым и ищущим только личной выгоды. Паоло стал бы ответом на вопрос, ибо, хоть у него и было всего 3,3 процента, он был меньше остальных предан семье. Паоло знал, что даже его небольшая доля в компании нарушает равное разделение между Маурицио и остальными. Он прекрасно понимал, что, продав акции, он больно заденет отца и братьев – и отомстит за отказ дать ему важную роль в компании. Кроме того, Паоло собирался начать свое дело в Штатах, под брендом «PG», и нуждался в деньгах. Он не хотел знать, стоит ли за этой сделкой Маурицио, – а может, ему было все равно. Моранте назначил встречу с одним из адвокатов Паоло, Карло Сганцини, в офисе в Лугано, на другом берегу озера, напротив отеля «Сплендид». Маурицио рассказывал, что смотрел за ними в бинокль из окна гостиницы.

– Я в это никогда не верил, но такая уж легенда, – сознавался Моранте.

В какой-то момент переговоры с Паоло зашли в тупик из-за статьи договора, которую адвокаты включили в текст, чтобы Паоло не мог конкурировать с бизнесом «Гуччи».

– Мы очень хотели отделаться от проблемы с Паоло, – вспоминал Моранте. – И наши требования задели его лично.

В ярости, что его свободу снова пытаются ограничить, Паоло схватил договор, расшвырял страницы и, осыпав бумагой банкиров и юристов «Моргана Стэнли», вылетел прочь из комнаты. Моранте отчитался об этом Маурицио, который с нетерпением ждал новостей об исходе дела.

Когда Моранте рассказал ему о проблеме, он увидел, как дружелюбное воодушевление на лице Маурицио сменяется приступом гнева: его губы сжались в нитку, а живой голубой цвет глаз стал ледяным.

– Передай своему Полу Димитруку: если он не справится с этой сделкой, я затаскаю его по судам до конца жизни, – прошипел Маурицио, и Моранте отпрянул в изумлении.

– Вполне понятно, что он был расстроен неудачей, но он не имел никакого права говорить такие вещи. Это было гадко с его стороны, – говорил он позднее. – Я увидел его с новой стороны: гены сутяжничества передались и ему!

Моранте решил проблему с Паоло и убрал первую преграду на пути их общего дела в октябре 1987 года: «Морган Стэнли» выкупил долю Паоло за 40 миллионов долларов. Также адвокат Паоло получил в подарок часы за 55 тысяч долларов от «Брегет», роскошной часовой фирмы, которую «Инвесткорп» выкупила в том же году. Когда сделка была заключена и они вышли из комнаты, адвокат обернулся к Свенсону и сказал:

– Знаете, мы все говорили о представительстве и о гарантиях, но вот что: относитесь к этой сделке так, как если бы покупали подержанную машину. На свой страх и риск.

Свенсон был потрясен.

– Что это еще значит – «на свой страх и риск»? – говорил он впоследствии. – Мы только что вложили в сделку миллионы долларов, а ему хватает наглости заявлять мне про «страх и риск»?

Решение Паоло продать акции обозначило поворотный момент в истории «Гуччи». Хоть у него и была самая небольшая доля в компании – 11,1 процента в «Гуччи Америка» и 3,3 процента в Guccio Gucci SpA, а также акции в некоторых компаниях «Гуччи» во Франции, Великобритании, Японии и Гонконге, но именно Паоло первым нарушил непогрешимое правило семейного владения компанией. Его решение в итоге ударило по его отцу и братьям, отдав перевес в акциях Маурицио и его новым финансовым партнерам. У них не было выбора, кроме как следовать за ним или оставаться в меньшинстве в собственном бизнесе. И хотя Паоло боролся с Маурицио вместе с Альдо, Роберто и Джорджо, его собственный конфликт с отцом и братьями залегал гораздо глубже, и в итоге он выступил против них – так же, как, по его мнению, они выступили против него.

Теперь Маурицио обзавелся устойчивым большинством в «Гуччи» благодаря союзу с «Морган Стэнли» и «Инвесткорп». Пора было заканчивать и войну за «Гуччи Америка» с Альдо. Тот вместе с сыновьями в июле 1987 года подал иск против управления де Соле и потребовал ликвидации компании.

– Ты взял чистопородного скакуна и сделал из него ломовую лошадь! – писал Альдо в своем письме де Соле.

И теперь, когда Маурицио получил контроль над советом директоров, больше нельзя было утверждать, что компания зашла в тупик и должна быть ликвидирована. Тем временем Паоло отказался поддерживать обвинения против «Гуччи Америка».

– Это слушание оказалось очень напряженным, – вспоминал Аллан Таттл, адвокат из «Паттон, Боггс энд Блоу», который представлял Маурицио. Когда Таттл с командой сообщили судье Мириам Альтман в Верховном суде Нью-Йорка о том, что акции компании сменили владельца, адвокаты Альдо попытались протестовать, потребовали времени и выяснения обстоятельств, чтобы судья не отказала им в иске. Судья Альтман, которая к тому времени была уже сыта по горло разбирательствами семьи Гуччи, прервала их.

– Я знаю все коллекции «Гуччи» наизусть, и я в курсе, что две трети стоимости каждого кошелька уходят на адвокатов. Мне вполне ясно, что здесь произошло. Вас ударили в спину!

Восторг Маурицио от выкупа акций Паоло и новых отношений с «Инвесткорп» поднял его дух перед лицом нарастающего шквала проблем с итальянским законом. 14 декабря 1987 года магистрат Милана потребовал обвинить Маурицио в подделке подписей Родольфо на сертификатах акций «Гуччи». Обвинительный акт был возвращен в апреле 1988 года. Согласно обвинению, Маурицио не только подделал подписи – его долг правительству уже составлял 31 миллиард лир (или около 24 миллионов долларов) в неуплаченных налогах и штрафах. 25 января 1988 года Маурицио обвинили в нелегальном выводе капитала на покупку «Креола»; 26 февраля он был обвинен вторично за два миллиона долларов, выплаченных Паоло по договору, заключенному ясным солнечным днем в Женеве. Однако в июле штормовой ветер стал для Маурицио попутным: его адвокаты договорились с магистратом Милана, и тот отозвал ордер на арест. Маурицио должен был вернуться и предстать перед судом, однако тюремный срок ему не грозил. В октябре Маурицио явился в суд Милана, чтобы защищаться от обвинений в подделке подписи Родольфо. Маурицио встал и продемонстрировал завещание отца. 7 ноября суд Милана обвинил Маурицио в неуплате налогов в связи с подделкой подписи на завещании отца, приговорил его к одному году условно и потребовал выплатить 31 миллиард лир задолженности по налогам и штрафам. Адвокаты немедленно подали на обжалование и начали работать над финансовым соглашением, согласно которому суд возвратил бы Маурицио право голоса по его акциям. 28 ноября суд Флоренции оправдал Маурицио по обвинению в нарушении международного обмена, так как после реформы финансового законодательства экспорт капитала больше не считался нарушением. Маурицио начал выбираться из паутины, в которую попал.

Тем временем Моранте начал подступаться к кузенам Гуччи. Братья Паоло, Роберто и Джорджо контролировали тогда по 23,2 процента Guccio Gucci SpA, так как в 1985 году Альдо передал им свои акции. Кроме того, у каждого из братьев было по 11,1 процента в «Гуччи Америка» и по несколько акций в дочерних компаниях за рубежом, как и у Паоло. Альдо оставил себе всего 16,7 процента в «Гуччи Америка» и собственность в зарубежных компаниях. Моранте встретился с Роберто Гуччи в украшенных фресками кабинетах флорентийского адвоката «Гуччи». Этот адвокат, Грациано Бьянчи, был устрашающим человеком: мрачным, образованным, с выдающимся интеллектом – макиавеллиевский тип. Моранте объяснил, что занимается инвестициями в лондонской компании «Морган Стэнли» и хочет обсудить с ним важное дело, после чего Бьянчи лично обыскал посетителя на предмет скрытых устройств для записи. Моранте расположился на антикварном деревянном стуле с высокой спинкой напротив внушительного деревянного стола Бьянчи. Роберто остался стоять. Моранте сразу перешел к делу:

– Я пришел сказать вам, что в долевой структуре компании «Гуччи» многое изменилось. – Оба мужчины уставились на него непонимающе. – «Морган Стэнли» выкупили акции Паоло Гуччи.

– Кхе-кхе, кхе, – усмехнулся Бьянчи коротко и цинично, маскируя смешок за кашлем: он давал понять, что давно ожидал чего-то такого.

Роберто окаменел на месте. Моранте дал ему время на осознание.

– Ecco[33], Роберто! – нарушил тишину Бьянчи. Он изящным жестом указал на Моранте, точно желая представить его Роберто. – Наш новый акционер!

Но Моранте еще не закончил говорить.

– Я явился сегодня не только рассказать вам об уже случившемся, но и заявить: мы не намерены останавливаться на этом. Мы действуем от имени международного финансового инвестора, который пока предпочитает оставаться анонимным. И мы настроены двигаться дальше, – он сделал паузу, изучая реакцию собеседников. У Бьянчи загорелись глаза, и Моранте сразу понял: его расчетливый ум быстро что-то соображает. Роберто, как будто ему не хватало воздуха, рухнул на соседний стул с искаженным от боли лицом. То была боль из-за предательства брата, от мысли, что Маурицио одержит победу, от мыслей о собственном будущем и будущем семьи.

Дальше Моранте заехал в Прато и произнес ту же речь перед Аннибале Вискоми, бухгалтером «Гуччио Гуччи». После этого он отправился к сыну Джорджо, Алессандро, который выступал агентом отца. Моранте договорился с обоими братьями – по отдельности.

Джорджо заключил сделку с «Морган Стэнли» в начале марта 1988 года, а Роберто – в конце того же месяца. Роберто сохранил 2,2 процента в последней отчаянной попытке договориться с Маурицио: вдвоем они могли бы взять компанию под контроль. Маурицио отказал ему: он уже работал с «Инвесткорп».

Вскоре окружающим стало ясно, что в «Гуччи» происходит что-то грандиозное. Журналисты звонили каждый день, газеты гадали о переменах в структуре владения компанией. В апреле 1988 года «Морган Стэнли» подтвердили, что выкупили 47,8 процента компании для международной инвестиционной группы, но никто так и не знал, кто же этот таинственный покупатель.

К июню 1988 года «Инвесткорп» решила сбросить покров и подтвердить, что выкупила «почти половину» акций «Гуччи» у «Морган Стэнли», а также заключила договор с Роберто Гуччи по поводу его 2,2 процента в компании. Однако Роберто не уступал до марта последующего года, не сумев убедить Маурицио. Роберто до сих пор тяжело переживает обиду и боль тех событий.

– Я как будто потерял родную мать, – признавался он годы спустя.

Теперь «Инвесткорп» оставалось приобрести 17 процентов акций «Гуччи Америка», чтобы их доля в «Гуччи» окончательно достигла отметки в 50 процентов. Пол Димитрук позвонил Моранте и сказал:

– Пора сделать финальный ход с Альдо.

В январе 1989 года Моранте отправился на «Конкорде» в Нью-Йорк, где встретился с Альдо в его собственной квартире, недалеко от магазина «Гуччи» на Пятой авеню. Альдо не пускали в административные офисы компании, поэтому для деловых встреч он использовал собственную квартиру. Когда Моранте явился к нему в середине дня, Альдо открыл дверь сам и радушно пригласил его в изящно обставленную гостиную. С годами стены в ней превратились в мозаику из фотографий Альдо, который с улыбкой приветствовал президентов и знаменитостей, а также мемориальных дощечек, сертификатов и символических ключей от городов – напоминаний о достижениях Альдо в Соединенных Штатах. Памятные вещи были выставлены и на столиках по всей комнате. Альдо предложил Моранте чашку кофе и сам отправился его варить, пока Моранте разглядывал сувениры, рассказывавшие всё о судьбе их обладателя.

– Меня изумило, как хорошо Альдо прижился в Штатах и какого успеха здесь добился, но с налоговой системой так и не поладил, – вспоминал Моранте. – Он принимал славу и шик, которые предлагала ему страна, но правил игры так и не принял – и дорого за это поплатился.

Альдо, который прекрасно знал, зачем явился Моранте, безупречно оделся перед их встречей и постарался впечатлить инвестора стилем и харизмой. Он дружелюбно расположился рядом с Моранте, рассказывая ему обо всем: об открытии магазинов, о товарах, о благотворительности и о наградах – время от времени испытующе поглядывая на гостя голубыми глазами за толстыми стеклами очков, очень напоминая при этом кота. В разговоре он главенствовал, и Моранте не мог не отметить, что в нем была та черта, которую итальянцы называют fascino[34], – и Альдо рад был ее проявить. Моранте понял, от кого Маурицио унаследовал талант рассказчика, живость и обилие историй. Он все слушал, и день клонился к вечеру.

Когда Альдо договорил, он посмотрел Моранте прямо в глаза.

– А теперь поговорим о том, зачем вы пришли.

Альдо знал, что ему придется продать акции: его сыновья, которым он щедро уступил свою долю задолго до собственной смерти, уже бросили компанию; он мог только последовать за ними. У Альдо оставалось всего 17 процентов в «Гуччи Америка», и над делами компании он был уже не властен. И добродушный тон Альдо вдруг сменился злостью.

– Все, чего я хочу, – это знать, что мой bischero-племянник не имеет к этому отношения! – прогремел Альдо. – Если он победит, тогда конец всему, что я создал! Я все еще дорожу Маурицио, несмотря на все, что между нами было, но я предупреждаю вас, он не готов взять «Гуччи» на свои плечи. Он не сумеет двигать компанию вперед!

Моранте заверил Альдо, что работал на международного инвестора, и поманил Альдо предложением оставить его в компании еще на несколько лет в качестве почетного консультанта.

– Он знал, что проиграл эту игру и что говорить больше не о чем, но чувство, что он сохранит хотя бы честь и хоть какую-то роль в бизнесе, было для него вопросом жизни и смерти, – впоследствии рассказывал Моранте. – Я отчетливо ощущал, что если он продаст мне все, то умрет. Он как будто отрывал кусок себя самого. И в тот момент он ненавидел своих детей за все, что они с ним сделали. Он отдал им все – и его оставили ни с чем.

В апреле 1989 года «Инвесткорп» отправила Рика Свенсона в Женеву заключить договор с Альдо. Эта сделка окончила процесс, продлившийся больше полутора лет, – одну из самых долгих, сложных и тайных сделок по приобретению в сфере инвестиций.

– Каким-то чудом никто до конца не выяснил, что это мы, – вспоминал Свенсон. – Больше полутора лет на нас работали адвокаты, банкиры, эксперты по торговым знакам – все, кто мог на нас указывать. Обычно в Италии так: ты чихнул, и все уже знают!

В какой-то момент, когда «Инвесткорп» была уже близка к покупке очередного блока акций у одного из кузенов, рядом съемочная группа ток-шоу «60 минут» брала интервью у Маурицио и гадала, кто же пытался выкупить «Гуччи» – и все это под музыку из сериала «Династия».

Когда «Инвесткорп» приобрела 50 процентов в компании «Гуччи», это стало еще одной ключевой точкой в истории семейной компании. Впервые с тех пор, как Гуччио Гуччи основал свой небольшой бизнес, такая значительная доля этого семейного бизнеса оказалась в руках постороннего. И, что самое важное, «Инвесткорп» была не частным лицом, а сложной и бездушной финансовой организацией, которая намеревалась добиться внушительной прибыли для своих инвесторов, хотя и проявила в итоге гораздо больше терпения и понимания, чем многие другие организации на ее месте.

Заключительная встреча с Альдо была назначена в юридической конторе в Женеве. Работники «Инвесткорп» поверить не могли, что они наконец дошли до конца этого долгого пути. Они тревожно готовились к худшему: что будет, если они перешлют деньги на счета Альдо, а тот вместе с адвокатами схватит сертификаты акций и сбежит, оставив банкиров с пустыми руками?

Команда «Инвесткорп» расположилась по одну сторону стола для переговоров, Альдо и его адвокаты – по другую. Сертификаты акций лежали перед Альдо. Все ждали звонка из банка с подтверждением транзакции.

– Это было так странно: все уже было обговорено и подписано, говорить было больше не о чем, и мы просто сидели в тишине и ждали, пока зазвонит телефон, – вспоминал Свенсон.

Когда звонок наконец прозвучал, все подскочили с мест. Трубку взял Свенсон.

– Когда я сбросил вызов, чтобы сказать: все в порядке, деньги пришли на счет, Альдо поднялся с места, а наши адвокаты потянулись через стол за его акциями. Мы все страшно переживали!

Альдо удивленно сморгнул, держа акции в руках. А затем встал, обошел стол, приблизился к Полу Димитруку и галантно передал ему сертификаты из рук в в руки.

– Эти Гуччи – все они были актерами, никто из них никогда не показывал тревоги, – рассказывал Свенсон. Напряжение нарушил хлопок пробки от шампанского. Димитрук произнес речь о наследии Альдо и о том, как много он построил. Затем высказался и сам Альдо – сбиваясь, не в силах удержать слез.

– В общем, – говорил Свенсон, – это была весьма печальная сцена.

Все, над чем трудился Альдо, было кончено. В восемьдесят четыре года он покинул «Гуччи» вслед за сыновьями, продав последние частицы империи, которую он создал, финансовой организации.

– Когда мы закончили, то просто замерли на местах: никто не знал, что сказать, и повисло неловкое молчание, – рассказывал Свенсон. – Тогда Альдо надел кашемировое пальто и шляпу, его адвокаты тоже оделись, пожали инвесторам руки и вышли в холодную женевскую ночь. Примерно через полминуты Альдо вернулся – какой позор, – потому что его такси еще не прибыло.

Два дня спустя Альдо прислал Свенсону счета за гостиницу и билеты до места встречи.

– Чего еще ждать от Гуччи! – смеялся Свенсон.

Глава 10. Американцы

В 1989 году, теплым июльским утром, Маурицио пригласил Доун Мелло, президента «Бергдорф Гудман Бергдорф Гудман», в номер, который снял в отеле «Пьер» в Нью-Йорке специально для этой встречи.

– Мисс Мелло! Я так рад встрече с вами! – выразительно воскликнул Маурицио, приглашая гостью в номер и жестом предлагая ей расположиться на мягком диване, а сам устроился в кресле с подголовником слева от нее. Он звонил Мелло неделями, но она до той недели не отвечала на его звонки. Маурицио рассчитывал на помощь Мелло в исполнении его мечты о «Гуччи». Он сказал ей:

– Мои родственники разрушили бренд, и я собираюсь возродить его.

Мелло внимательно слушала его, поражаясь, как хорошо, почти без акцента, он говорит по-английски.

Доун Мелло стала звездой американского торгового мира, когда возродила легендарную, но вялую компанию «Бергдорф Гудман». Маурицио знал, что расположить к себе такого человека будет сложно, но был готов попытаться.

Расположившаяся в западной части Пятой авеню, между 57-й и 58-й улицами, компания «Бергдорф Гудман» была основана в 1901 году двумя торговцами, Эдвином Гудманом и Германом Бергдорфом. С годами их магазин приобрел репутацию одного из самых дорогих и элегантных женских магазинов в мире, но к середине семидесятых эта репутация начала меркнуть. Сын Гудмана, Эндрю, продал магазин в 1972 году троим партнерам: Картеру, Хоули и Хейлу. В 1975 году, пытаясь вернуть магазину былую славу, новые владельцы наняли человека по имени Ира Неймарк – высокого, вежливого и опытного управляющего по продажам из «Б. Альтман», который начал карьеру в семнадцать лет швейцаром в «Бонвит Теллер». Неймарк привел с собой Доун Мелло.

– «Бергдорф Гудман» постарел вместе со своими владельцами, – вспоминала Мелло. – Среднестатистическому клиенту было около шестидесяти – то были очень консервативные люди. Образ магазина запылился так, что ни французские, ни американские дизайнеры не хотели с нами работать!

По опыту работы директором раздела моды в «Б. Альтман» Мелло знала, что популярность набирают такие итальянские имена, как Фенди, Миссони, Криция и Базиль. Молодой Джанни Версаче обращал на себя все внимание дизайнами для «Каллахан» – бренда, созданного производителем одежды «Замаспорт» в Северной Италии.

Мелло вспоминала, что они начали приобретать итальянские коллекции, а также переделали весь декор в «Бергдорф Гудман», сделав его одновременно роскошным и уютным. Теперь на потолке в передней сверкала старинная хрустальная люстра, пол украшала новая мраморная мозаика из Италии, а по всему магазину в хрустальных вазах были расставлены цветы. К 1981 году в «Бергдорфе» можно было найти все лучшие имена дизайнеров из Италии и Франции, включая Ив Сен-Лорана и Шанель. Даже бледно-лиловые сумки-шоперы «Бергдорф Гудман» стали символом статуса: с ними появлялись и светские львицы, и рок-звезды, и королевские особы. Когда в начале девяностых Ив Сен-Лоран начал терять свой блеск, «Бергдорф» бросили его без сожаления – это много говорило о том, чего добился сам магазин.

– Есть лишь один Городской балет Нью-Йорка, лишь одна Метрополитен-опера, одна Нью-Йоркская биржа, есть лишь один Мэдисон-сквер-гарден, один Нью-Йоркский музей современного искусства и один «Бергдорф Гудман», – писали в журнале «Таун энд Кантри» в 1985 году.

Маурицио надеялся, что Мелло сделает для «Гуччи» то же, что сделала для «Бергдорф». Он только что вернул себе контроль над собственной долей в компании и благодаря новому союзнику, «Инвесткорп», стал единогласно выбранным председателем «Гуччи»: это решение было принято 27 мая 1989 года. Когда Мелло не стала брать трубку, Маурицио уговорил общего знакомого, торгового аналитика с Уолл-стрит, Уолтера Леба, позвонить ей.

– Маурицио Гуччи очень хочет с тобой поговорить, – сказал Леб. – Почему ты ему не ответишь?

– Но мне правда неинтересно, – ответила Мелло. – Я люблю свой магазин и уходить из него не собираюсь. Что я могу для него сделать?

Мелло стала президентом компании в 1983 году и получила все выгоды своего положения, в том числе идеальный кабинет с панорамным окном на Пятую авеню и в сторону Центрального парка. Мелло добралась до самой вершины американской торговли предметами роскоши, и, проведя тридцать четыре года в бизнесе, она не собиралась все бросать ради какого-то итальянца, даже по фамилии Гуччи.

– Окажи мне такую услугу, сходи поговори с ним, – уговаривал Леб. И Мелло согласилась.

Отель «Пьер» был виден Мелло из окна кабинета над «Бергдорф». Прежде чем отправиться на встречу с Маурицио, она порассматривала это здание пару минут, вглядываясь в полукруглый козырек над главным входом. Затем резко развернулась, спустилась по лестнице и вышла через вращающиеся двери «Бергдорф» на не по сезону жаркую улицу. Солнце палило вовсю, когда Мелло остановилась на перекрестке Пятой авеню и 58-й улицы, нетерпеливо ожидая, когда загорится зеленый свет. Она смахнула несуществующие пылинки со своего костюма и раздраженно посмотрела на часы. «Я попусту трачу время», – подумала она с досадой. На работе у нее было столько дел, и она надеялась еще разобрать письма до начала полуденного собрания по поводу продаж. Она уже жалела, что согласилась встретиться с Гуччи. Загорелся зеленый, и Мелло, упрямо поджав губы, зашагала через улицу.

Мелло была родом из города Линн в штате Массачусетс – маленького промышленного городка к северу от Бостона. С раннего детства она была без ума от нарядов, любила вырезать новые наряды для бумажных кукол и примерять мамину одежду. Она училась на иллюстратора в Современной школе моды и дизайна в Бостоне – сейчас этой школы уже не существует, – а по вечерам брала уроки рисования и живописи в Бостонском музее искусств. Однако, травмировав руку в аварии, Мелло поняла, что никогда не добьется того уровня мастерства, к которому стремится. Ей еще не было двадцати лет, когда она отправилась в Нью-Йорк и начала модельную карьеру. Однако несмотря на успех, который принесли ей приятное лицо, изящная фигура и высокий рост, она быстро устала от такой работы. Ей хотелось большего. Соврав о возрасте, она устроилась работать в подразделение «Лэйн Брайант», открывавших сеть магазинов «для тех, кто выше 170», чтобы продавать одежду высоким женщинам по всей стране. Пройдя стажировку в Бостоне, Мелло принялась за работу.

– Это было настоящее приключение, – рассказывала она. – Я никогда до этого не выезжала из Бостона, не считая недолгой поездки в Нью-Йорк. Платили мне немного, и денег на расходы было мало, но я знала, что на правильном пути.

Затем Мелло перешла в отдел подготовки кадров «Б. Альтман» в ожидании вакансии. В те годы «Б. Альтман» был старым и огромным магазином, который занимал целый квартал на углу 34-й улицы и Пятой авеню. Рассчитанный на богатую публику, он тогда считался манхэттенским «Хэрродс»[35]. У магазина были качественные товары и постоянные покупатели. Час Мелло настал в 1955 году, когда талантливая и известная в свете Бетти Дорсо, бывший редактор журнала «Гламур», стала директором раздела моды. Бывшая модель с обложки, Дорсо наняла Мелло в ассистентки.

– Она научила меня тому, что такое стиль, – говорила Мелло. – Ей нравилась Шанель, она носила кардиганы, шелковые рубашки и плиссированные юбки – очень современный наряд для ее времени. Я ходила за ней по пятам, одетая в дешевую версию ее образа, подражая ее походке от бедра.

Мелло впервые познакомилась с европейской модой, когда Дорсо привезла платья с парижского шоу кутюрье, которые тогда копировали производители с Седьмой авеню. В те времена такие кутюрье, как Баленсиага, Ив Сен-Лоран, Бальмен и Нина Риччи, выставляли уникальные дизайны на парижских показах мод, а дизайнеров прет-а-порте еще не появилось.

– Разница между одеждой «от кутюр» и произведенной на фабрике была колоссальная, – вспоминала Мелло.

В это время некоторые дизайнеры начинали работать в Нью-Йорке. Клэр Маккарделл, Полин Трижер, Сейл Чепмен и другие мастера осваивали новую территорию. Совсем молодой Джеффри Бин работал на «Трайна-Норелл», а Билл Бласс – на «Морис Рентнер», но производитель в те времена был пока что важнее дизайнера.

В 1960-х Мелло пригласила директором в отдел моды компания универмагов «Май». Одиннадцать лет Мелло прокладывала себе дорогу, чтобы стать директором по товарам широкого потребления и вице-президентом компании.

– Там я научилась всем основам, научилась жить такой жизнью, – рассказывала Мелло. Затем она влюбилась в президента компании Ли Абрахама и вышла за него замуж.

– Мне нужно было или увольняться, или работать на собственного мужа, – с сожалением вспоминала Мелло. Она вернулась в «Б. Альтман» в 1971 году, когда Ира Неймарк нанял ее директором раздела моды. Неймарк тоже когда-то работал на компанию «Май» и был знаком с методами работы Мелло. Вмессте они стали сплоченной и успешной командой: он был талантливым продавцом, у нее были стиль и воображение, которые он поддерживал.

– Вместе они были непобедимы, – вспоминала Джоан Кейнер, первый заместитель директора и директор раздела моды «Нейман Маркус».

Будучи женщиной в мире мужчин, Мелло научилась быть жесткой, не жертвуя ни стилем, ни манерами. Застенчивая, но упорная, она часто казалась людям элегантной и холодной. Однако те, кому удавалось узнать ее получше, – особенно это касалось талантливых молодых людей, которых Мелло поддерживала и продвигала, – находили в ней доброго и заботливого друга.

Мелло выделялась в торговой сфере не только тем, что была женщиной на высоком посту, но и своим творческим подходом к бизнесу, который она видела через призму моды.

– Мне повезло, что те, с кем я работала, помогали мне развить чувство моды, – рассказывала Мелло. – Пока обычный закупщик думал о том, где и что купить в свой магазин и по какой цене, я мыслила творчески.

Она развила в себе чутье на качественные и стильные товары, а также интуицию в отношении грядущих модных тенденций. Она мастерски подмечала зарождающиеся успешные компании и дизайнерские таланты, поэтому привлекала в магазины, в которых работала, много новых имен. Чтобы не отставать от жесточайшей конкуренции в нью-йоркской торговой сфере, она решалась на самые безумные сделки и искала эксклюзивные связи, где только могла. К моменту прихода в «Бергдорф» Мелло уже заняла главенствующее место на всемирной модной сцене – не только среди дизайнеров и других продавцов, но и среди писателей и редакторов лучших модных журналов.

– «Гуччи» нужно вернуть былой образ, тот, который был в годы юности компании, – рассказывал Маурицио сидевшей на диване Мелло. – За последние несколько лет компания растеряла престиж. Я хочу вернуть ей блеск, который сопровождал ее в шестидесятых и в семидесятых; хочу вернуть веру в нас покупателя; хочу воссоздать то чувство восторга.

Мелло хорошо помнила, какой была компания «Гуччи» в лучшие времена. Сама она была молода и работала на «Лейн Брайант», и однажды отложила жалованье за целую неделю, чтобы купить первую сумочку от Гуччи: коричневую сумку-хобо из свиной кожи под замшу, которая стоила тогда 60 долларов.

Помнила она и те времена, когда бесконечная очередь выстраивалась на Пятой авеню в ожидании, когда «Гуччи» закончат перерыв на обед. Рядом с теплым, живым и вдохновенным Маурицио она понемногу оттаяла. Он говорил – и она забывала о том, кому надо позвонить, что надо записать, с кем встретиться к полудню, забыла про свой кабинет с видом на Центральный парк. Она сперва была очарована, потом – вдохновлена словами Маурицио; она мгновенно поняла, чего он хочет добиться. Имя «Гуччи» потеряло ценность. Холщовые сумки с монограммой GG были повсюду. К концу 1980-х годов обувь от Гуччи стала символом статуса у торговцев наркотиками; рэперы читали про одежду от Гуччи в популярных треках. Маурицио хотел избавиться от этого наносного груза и вернуть «Гуччи» былую славу тех времен, когда это имя было символом роскоши, качества и стиля.

– Мне нужен человек, который помнит, какой была компания на самой вершине. Мне нужен тот, кто поверит, что так может быть снова, кто понимает, что такое бизнес. Мне нужны вы! – закончил Маурицио, серьезно глядя Мелло прямо в глаза.

Два с половиной часа спустя Мелло, наконец, вышла из отеля в июньскую жару, и голова у нее шла кругом. Она пропустила собрание, и, только подумайте, ей было все равно!

– У меня было ощущение, что вся моя жизнь перевернулась, – сознавалась она. Маурицио попросил ее помощи в том, чтобы создать «Гуччи» заново.

Вскоре слухи об ухаживаниях Маурицио за Мелло проникли в разговоры Нью-Йорка, и Доменико де Соле стали заваливать вопросами – и собственные сотрудники, и модное сообщество Нью-Йорка в телефонных разговорах – о том, правда ли это. Маурицио не только не сказал де Соле ни слова о Мелло – он стал все отрицать, когда тот спросил его напрямик. Де Соле честно ответил всем, кто спрашивал, что слухи лгут, и в итоге довольно скоро узнал, что они не лгали, просто Маурицио все от него скрывал.

Обиженный таким обращением, де Соле предложил дать ему расчет: он всегда мог вернуться к адвокатской практике в Вашингтоне. Маурицио не принял отставку де Соле и попросил и дальше работать на «Гуччи Америка».

– Чтобы понять наши с Маурицио отношения, важно знать вот что: он начал упиваться властью, – вспоминал де Соле. – Им самим всю жизнь помыкали: сперва отец, потом жена, затем родственники, которые выжили его из страны. И вдруг он вернулся, стал главой «Гуччи», «Инвесткорп», Доун Мелло и все остальные безмерно его уважали – и он решил, что он неуязвим. Со мной ему стало некомфортно. Я был героем его войны [против Альдо]. Я был адвокатом. Я уважал его, но не боялся и не трепетал. Только я мог перед ним не склониться. Когда он сказал: «Давайте прекратим оптовую торговлю», я ответил ему: «Ты уверен, что так будет лучше? Это ведь значительная часть бизнеса. Хватит ли у нас на это денег?» Он никогда не понимал, как работают деньги.

Де Соле сохранил свой пост в «Гуччи Америка», а Доун Мелло перебралась в Италию в октябре 1989 года и стала новым креативным директором «Гуччи»: жалованье ее было вдвое больше прежнего, а в пакет привилегий входили роскошные апартаменты в Нью-Йорке и Милане, перелеты на «Конкорде», а также личная машина и шофер – все это на сумму больше миллиона долларов. Новости о Мелло захлестнули модное сообщество Нью-Йорка.

– Тот факт, что Гуччи нанял в компанию американку, да еще такую важную персону, привлек всеобщее внимание, – рассказывала Гейл Пизано, первый заместитель директора и главная управляющая по торговле «Сакс, Пятая авеню». – У Мелло были планы, был опыт в торговле, страсть к моде и знакомство с нью-йоркской публикой. Благодаря ей на «Гуччи» обратили внимание крупнейшие торговцы: Берт Тански, Роуз Мари Браво и Филип Миллер. Стало ясно: готовится что-то важное.

Кто-то считал, что со стороны Мелло это безумие – бросить свое блестящее положение в Нью-Йорке ради ненормальных непредсказуемых Гуччи.

– Она ни за что не справится, – говорил один менеджер по продажам, чье имя неизвестно, в интервью для газеты «Тайм». – Это имя уже не спасти.

Переход Мелло в «Гуччи» стал началом новой волны в конце 1980-х – начале 1990-х, когда ведущие европейские дома мод начали искать талантливых дизайнеров в Англии и Америке. Молодой дизайнерский дуэт из Англии, Алан Кливер и Кейт Варти, уже поделился своим модным непринужденным стилем с «Библос», популярным брендом, которым владела итальянская группа Genny SpA в Анконе, на побережье Адриатики. За следующие десять лет в известный бренд «Дженни» включилась дизайнер из Америки Ребекка Мозес, а еще несколькими годами позже Кливера и Варти сменил британец Ричард Тайлер. Семья Джерани из Каттолики – тоже на побережье Адриатического моря – заключила контракт с американскими дизайнерами Марком Джейкобсом и Анной Суи; в это же время Феррагамо обратились к Стивену Словику, сделав его локомотивом своей линейки одежды. За кулисами же «Прада», «Версаче», «Армани» и им подобные принимали в свой штат выпускников американских и британских дизайнерских школ; дарования из бельгийских школ дизайна тоже уже начинали вызывать интерес.

Мелло стала в «Гуччи» магнитом для молодых талантов. Она наняла Ричарда Ламбертсона – молодого нью-йоркского дизайнера от Джеффри Бина, который разбирался в закупках и аксессуарах, а также разрабатывал товары для «Барни». Дэвид Бамбер, который в наше время является креативным директором «Гуччи», вспоминал, что работал на «Кельвин Кляйн» и был этим вполне доволен, когда его пригласила Мелло.

– Я не собирался менять место работы, – рассказывал Бамбер. – Но на первой же встрече Доун рассказала мне весь план, который собиралась воплотить в «Гуччи». Ей удалось меня впечатлить, и я подумал: должно быть, это и правда что-то серьезное.

Несколько месяцев спустя он перебрался в Милан, чтобы присоединиться к растущей команде дизайнеров.

Однако появление самой Мелло в «Гуччи» прошло не слишком гладко. Маурицио – как и всегда – не сказал никому из работников о том, что Мелло собирается приехать. В частности, не сказал он Бренде Азарио, которая руководила дизайнерами одежды. Когда Маурицио сбежал в Швейцарию, Азарио приняла на себя управление всеми коллекциями «Гуччи»; за новые обязанности она взялась смело и решительно. Когда же тем утром явилась Мелло, Азарио ушла к полудню, заливаясь слезами.

– Дело было не столько в том, что Доун Мелло была из Америки, что она не говорила по-итальянски, – объясняла Рита Чимино. – Дело было в том, как Маурицио представил ее нам – то есть вообще никак. И, как будто этого было мало, он сразу отправил ее на встречу к нашим поставщикам, которые немедленно начали звонить нам и спрашивать, что происходит. Приятного было мало.

Наконец Маурицио собрал свою команду во Флоренции, чтобы представить им Доун Мелло. К тому времени все уже предчувствовали дурное. Среди ворчаний и перешептываний один из работников встал с места и пожаловался:

– Я просто хочу знать, почему мы вообще вас слушаем. Сначала «учительница», – так работники во Флоренции прозвали назначенную судом Мартеллини, – а теперь вот американская синьора из Нью-Йорка.

Он даже не успел закончить: коллеги с шиканьем усадили его обратно на место.

Маурицио был так воодушевлен тем, что привел Мелло в компанию, и так боялся, что она разочаруется, что заботился о ней изо всех сил. Он обставил ей великолепную квартиру в Брера, шикарном квартале Милана – из окон квартиры был виден сад Джорджо Армани, – и часто приглашал пообедать в лучшие рестораны города.

Маурицио лично сопровождал Мелло во время визитов на старейшие производства «Гуччи»: он рассказывал ей о кожах, о дублении, о том, как сшивают сумки. Она узнала от него о традициях и корнях семьи.

– Маурицио часто трогал материал и подсказывал потрогать и мне: он рассказывал про mano, что означает «рука», – то, какова кожа на ощупь, – рассказывала Мелло.

Когда-то Мелло сама проложила себе дорогу в суровый мир нью-йоркской торговли, и теперь она старалась не принимать реакцию работников «Гуччи» близко к сердцу. Маурицио ее одобрял, и она верила, что его мечта о новой «Гуччи» выполнима, поэтому просто закатала рукава и взялась за дело.

– Первое, что мне пришлось сделать, это понять дух компании, – вспоминала она. – Семья отняла у нее значительную долю исторической ценности и поставила много неподходящих людей на важные должности.

По ее словам, моральный дух в компании был в упадке.

– Потребовалось много труда, чтобы заставить работников «Гуччи» во Флоренции поверить в то, что мы собирались сделать. Но нам удалось, и тогда все пошло прекрасно.

Маурицио был доволен новой командой. Кроме Доун Мелло он привел в нее Пилар Креспи, бывшего директора по связям с общественностью итальянского бренда «Криция» в Нью-Йорке, и дал ей ту же роль в «Гуччи». Карло Буора, который раньше работал на производителя спортивной одежды «Бенеттон», стал новым исполнительным вице-президентом по административно-финансовым вопросам. В 1990 году Маурицио сделал Андреа Моранте, который стал новой звездой компании, своим управляющим директором. Уволившись из «Морган Стэнли» в 1989 году, Моранте перебрался в «Инвесткорп» по приглашению Кирдара: тот был впечатлен кампанией, которую развернул Моранте, чтобы выкупить акции у родственников Маурицио, и нанял его контролировать новые инвестиции. И это была не единственная причина пригласить Моранте в «Инвесткорп». Кирдар обратил внимание, что отношения между Маурицио и Полом Димитруком давно вышли за рамки беспристрастного сотрудничества; он чувствовал, что Димитрук обожает «Гуччи» и что это может подорвать его верность «Инвесткорп». Когда в газете «Файнэншл таймс» появилось фото Пола Димитрука рядом с новостью о том, что управленец «Инвесткорп» выдвинут на должность вице-президента «Гуччи», Кирдар отстранил его от дел, связанных с «Гуччи», несмотря на возражения и Димитрука, и Маурицио, а на его место назначил Моранте. Димитрук, которого не устроило решение Кирдара, покинул компанию в сентябре 1990 года.

– Немиру нужен был человек, хорошо знающий историю «Гуччи», но менее «влюбленный», – вспоминал Моранте. – Я готов был стать заменой и с радостью пришел на помощь.

«Инвесткорп» сделала предложение, от которого Моранте не мог отказаться: место в комитете руководящего звена и дозволение работать вместе с Маурицио.

– Он сделал для меня исключение: политика «Инвесткорп» никогда не позволяла своим управляющим вмешиваться в бизнес, – рассказывал Моранте. Он отправился в Милан помогать Маурицио набирать новую команду, а также переустраивать бизнес с коммерческой и административной стороны. Кроме того, он начал переговоры о том, чтобы вернуть компании японскую франшизу, и оптимизировал коммерческую систему и логистику. Между Маурицио и Моранте сложились крепкие деловые отношения, и вскоре Моранте неизбежно загорелся мечтой Маурицио. Довольно скоро Немир Кирдар засомневался в верности делу «Инвесткорп» уже Моранте.

– Стало ясно, что я тоже «влюбился» в «Гуччи», а не в «Инвесткорп»; Немир был убежден, что я слишком явно перехожу на сторону Маурицио, – вспоминал Моранте.

В январе 1990 года, на ближайшем ежегодном собрании комитета управляющих в Бахрейне, Кирдар пригласил Моранте к себе в кабинет. Он предложил ему превосходную новую должность в «Инвесткорп»: надо было переехать в Нью-Йорк и заняться приобретением «Сакс, Пятая авеню». В чем был подвох: Кирдар хотел, чтобы Моранте приступил к обязанностям на следующий же день.

Моранте поднял взгляд и посмотрел в панорамное окно позади стола Кирдара. За окном одновременно виднелись и океан, и пустыня, сливаясь в чарующем пейзаже.

– Я разрывался, – сознавался Моранте. – У меня были те, кто брал с меня пример: Доун Мелло, Карло Буора, да и все остальные, с кем мы общались или кого приглашали в команду Маурицио.

Он объяснил свою ситуацию и попросил Кирдара дать ему два месяца, чтобы разобраться с делами.

Зеленые глаза Кирдара сурово взглянули на Моранте.

– Ты меня не понял, Андреа. Я даю тебе двадцать четыре часа. Только так ты сможешь мне доказать, кому ты верен, – сказал он. – Покажи мне, что ты солдат «Инвесткорп».

– За двадцать четыре часа я не успею, – сухо ответил Моранте.

Кирдар посмотрел на него молча, встал из-за стола и подошел ближе, чтобы раскинуть руки и заключить его в сдержанные медвежьи объятия.

– Так он со мной прощался, – объяснял Моранте.

Когда он позвонил Маурицио в Милан и сообщил новости, тот нанял его в ту же минуту. Он сиял от восторга благодаря своей новой команде, которую называл I miei moschietteri – «мои мушкетеры».

Глава 11. День в суде

Утром 6 декабря 1989 года Маурицио в сопровождении двух адвокатов поднялся по бетонным ступеням, ведущим в гулкие, похожие на пещеры залы миланского суда. Трое мужчин заняли свои места в первом ряду перед судьей Луиджи Марией Гвиччарди из Апелляционного суда Милана. Справа от Маурицио сидел Витторио Д’Айелло, один из лучших адвокатов по уголовным делам во всем городе и почти неотъемлемая часть Миланского трибунала, с копной седых волос и в широкой черной мантии, присущей представителям его профессии. Слева от него сидел Джованни Панзарини, адвокат Маурицио по гражданским делам, с прикрытыми в сосредоточенности глазами. Маурицио молча сидел в своем сером двубортном костюме, напряженно скрестив руки на груди. Мужчины слегка вздрогнули и встали, когда раздался звонок, возвещающий о прибытии Гвиччарди. Заняв свое место на судейской скамье, Гвиччарди объявил о своем решении: «От имени итальянского народа апелляционный суд Милана…»

Маурицио нервно поправил очки на носу и стиснул зубы – следующие, слова, которые произнесет судья Гвиччарди, либо полностью ликвидируют все его проблемы с законом, либо оставят неизгладимый след на его репутации и солидный счет, который придется оплатить. Хотя он вышел относительно сухим из воды чуть более года назад после дела о подделке подписи его отца – с условным сроком и без отметки о судимости, – приговор апелляционного суда был его последним шансом вернуть себе доброе имя. Маурицио затаил дыхание и разглядывал застежки на судейской мантии.

«…в соответствии с приговором, вынесенным судом низшей инстанции, с Маурицио Гуччи снимаются все выдвинутые против него обвинения».

Эти слова пронеслись в голове Маурицио, как солнечные лучи после грозы. Он победил! Он не только пережил все юридические нападки со стороны своих родственников, но к тому же теперь, через два с половиной года после того, как был вынужден бежать из Милана на своем красном «Кавасаки», он вернул свое доброе имя. Маурицио обнял Д’Айелло и заплакал. Партнеры Маурицио по «Инвесткорп» были довольны и успокоены этим решением (и на самом деле не хотели знать подробностей). Казалось, Маурицио чудесным образом исполнил свои обещания о том, что сам разберется с этой проблемой. Несколько руководителей «Инвесткорп» вспомнили, что Маурицио казался чрезвычайно уверенным в исходе даже несколькими неделями ранее.

Другие были ошеломлены вердиктом. Доказательства вины Маурицио казались неопровержимыми. Два свидетеля дали показания против него. Роберта Кассоль, бывшая секретарша Родольфо, подробно описала, как подписи были подделаны ее тогдашней помощницей Лилианой Коломбо. Джорджо Кантини, распорядитель офиса «Гуччи» в Скандиччи, заявил, что сертификаты акций были заперты в его сейфе 5 ноября 1982 года – в тот день, когда Родольфо якобы передал их Маурицио. Кантини сказал, что акции оставались в сейфе до смерти в мае 1983 года Родольфо, когда он передал их Маурицио. Кроме того, в ходе как судебного разбирательства, так и апелляции четыре отдельных анализа почерка, проведенных по решению суда, показали, что подписи даже отдаленно не напоминали почерк Родольфо, но были похожи на почерк Коломбо. Наконец, прокурор даже проанализировал дату фискальных марок, прикрепленных к сертификатам акций в момент предполагаемой передачи, – марки были выпущены правительственной типографией через три дня после смерти Родольфо! Несмотря на все улики против Маурицио, он победил, его адвокаты мужественно доказывали, что враждебная флорентийская семья Маурицио плела против него заговор. Они поставили под сомнение анализ почерка; они развенчали показания Кассоль, заявив, что она хотела отомстить после того, как Маурицио уволил ее; и они подняли вопрос о том, что у Родольфо был еще один ключ от сейфа, находящийся в распоряжении Кантини. Они даже предположили, что правительственная типография непреднамеренно выпустила марки, которые обычно печатались заранее, до указанной даты. Были ли их доводы достаточными, чтобы убедить судью? В своем вердикте Гвиччарди заявил, что невозможно без сомнения доказать, что подписи были фальсифицированы. Маурицио был оправдан ввиду отсутствия достаточных доказательств.

– Это был худший вердикт, который я когда-либо видел в своей жизни, – говорил государственный обвинитель Доменико Сальвемини, который яростно боролся против решения, доведя его до высшего суда Италии, La Corte di Cassazione, где ему было отказано в пересмотре дела.

– У меня есть свои предположения о том, что произошло, но будет неправильно раскрывать их, – сказал Сальвемини, чьи друзья вспоминают, что он так огорчился из-за этого решения, что чуть не закончил карьеру. Со временем он стал более философичным. – Иногда тебе отказывают, такова жизнь, – сказал Сальвемини много лет спустя.

Маурицио, будучи в восторге от своей победы, вернулся к исполнению своих обязанностей в «Гуччи» с новыми силами, в то время как Мелло и ее помощник Ричард Ламбертсон начали изучать взлеты и падения итальянского производства. Маурицио понравился Ламбертсон, и он тоже взял его под свое крыло, познакомил с рабочими флорентийской фабрики и посвятил в тонкости выделки кожи.

– Он отвез меня на фабрику во Флоренции и сказал: «Ричард хороший парень», так что мы вместе ездили туда и обратно. Однажды мы провели целую неделю, просто делая набор сумок, – вспоминал Ламбертсон.

– Маурицио был фанатиком. Все должно было быть идеально, вплоть до мельчайших деталей. Мы привели в порядок все оборудование и даже разработали логотип GG, который наносили на заклепки для сумок.

Мелло и Ламбертсон посетили производителей «Гуччи» во Флоренции, которые начали доверять им и обучать их своему бизнесу. Они узнали, что многие товары «Гуччи» ценились по-разному. Шелковые шарфы, например, стоили дороже, чем искусно сшитые сумки! Позже они обнаружили, что одной из причин неустойчивого ценообразования была система выплат сотрудникам «Гуччи», которые предлагали прибыльные контракты региональным поставщикам и ожидали за это отката.

Мелло, во многом озадаченная новым миром, в котором она оказалась, начала получать анонимные телефонные звонки по ночам. «Signora, sono stanco di pagare il signor Palulla», – повторял ночь за ночью тревожный голос. «Я устал платить мистеру Палулле».

– Я ничего не знала обо всем этом, но прошло совсем немного времени, прежде чем я поняла, какие решения необходимо принять, – рассказывала Мелло. Она подошла к Маурицио и рассказала ему о том, что узнала. Он согласился внести изменения, хотя и не всегда действовал так быстро, как следовало бы.

Мелло вскоре поняла, что компания «Гуччи» для флорентийских производителей была чем-то вроде матки для пчелиного роя: они нянчились с ней, обслуживали ее, соглашались на ее часто необоснованные просьбы – и извлекали из этого выгоду. В сообществе ремесленников было широко известно, что время от времени поставщики сумок «Гуччи» выносили одну или две через заднюю дверь и продавали с рук – одно из неявных преимуществ торговли.

– Гуччи – икона для флорентийцев, – говорила Мелло. – Это бренд, с которым они жаждут сотрудничать, а не просто очередной клиент. С силой, которая приходит вместе с этим сотрудничеством, нелегко совладать.

Чтобы помочь каталогизировать то, что утрачено, Мелло хотела создать четко структурированный архив – нечто большее, чем несколько старых случайных фотографий и образцов, которые она нашла. Она уже собрала несколько вещей, найденных на лондонских блошиных рынках, богатом источнике ретромоды; молодые английские девушки рыскали по блошиным рынкам в поисках мужских мокасин от Гуччи, чтобы носить их самим.

– Эти девушки покупали мужские мокасины для себя, – вспоминала Мелло. Они с Ламбертсоном подхватили идею и переделали женские мокасины, сделав их более спортивными и модными. – Мы сменили женскую колодку на мужскую, сделали передок выше и сшили обувь из замши шестнадцати разных цветов, – говорила Мелло.

Однажды Мелло и Ламбертсон поехали на холмы вокруг Флоренции в поисках производителя ювелирных изделий, который работал на «Гуччи» в 1960-х годах. Когда они подъехали к месту, о котором им говорили, они обнаружили морщинистого старика, топившего печь углем в маленькой ювелирной мастерской. Его глаза загорелись, когда они объяснили цель своего визита. Он подошел к маленькому сейфу и начал вынимать ящики, полные украшений «Гуччи», которые он делал на протяжении многих лет.

– Мы сидели на полу в благоговейном страхе и перебирали ящик за ящиком. Это было чудесно. Он давно мог бы продать все это в пять раз дороже, но он знал, что когда-нибудь кто-нибудь захочет восстановить бренд, и приберег все для этого дня, – сказала Мелло, нанявшая старичка, чтобы он снова начал производство для «Гуччи». – Именно тогда мы начали понимать, что у нас есть, – сказала она.

Затем они вернулись к сумке с бамбуковой ручкой, знаменитой модели 0063. Немного увеличив ее, чтобы сделать более практичной, они также добавили съемный кожаный плечевой ремень и изготовили его из телячьей кожи (за 895 долларов) и крокодиловой кожи (за 8000 долларов). Для осенней коллекции они ее уменьшили, изготовив «детские» сумки из атласа, кожи козленка и замши в радужных цветах – от розового, канареечно-желтого и фиолетового до красного, темно-синего и основного черного.

Мелло также была первым человеком в «Гуччи», который серьезно отнесся к феномену «Прада». «Прада» начала набирать обороты в середине восьмидесятых, когда стала понемногу привлекать поклонников миланской моды. В 1978 году Миучча Прада изобрела инновационную нейлоновую сумку из парашютной ткани, и эта модель оказалась простой, но революционной концепцией в то время, когда большинство сумок были жесткими, квадратными и изготовленными из кожи. В 1986 году молодая женщина, работавшая в дизайнерском офисе «Гуччи» под руководством Джорджо и его жены Марии Пиа (которая взяла на себя основную функцию в разработке продукта после ухода Паоло), привезла образец нейлоновых сумок «Прада» на встречу дизайнеров в Скандиччи.

– «Прада» начинала делать себе имя среди миланской модной элиты, – вспоминал Клаудио Дель’Инноченти, которого Маурицио незадолго до этого нанял для разработки нового ассортимента подарочных изделий и координации производства. Мягкие нейлоновые сумки презрительно игнорировались как бросовый товар миланского уличного торговца – они не имели ничего общего с изысканными, хорошо сконструированными кожаными сумками, производимыми «Гуччи».

– Тогда на эти сумки просто не обратили внимания, – вспоминал Дель’Инноченти. – Вся концепция мягкой сумки появилась у «Гуччи» только несколько лет спустя, и даже тогда, из-за большого внутреннего конфликта, нам пришлось переучивать людей, которые привыкли делать сумки из твердой кожи.

Мелло знала, что ей нужно сбалансировать возрожденные традиции Гуччи с последними тенденциями моды, поэтому она откликнулась на потребность женщин в мягкой сумочке, которую можно было легко упаковать в чемодан, вернув к жизни сумку-хобо, которую она с нежностью вспоминала с юности – эластичную, вместительную сумку, которая не продавалась с 1975 года. Но, как и девушка, разодетая в пух и прах, которой некуда пойти, новый образ «Гуччи» оставался невидимым для большинства модельеров, которые были гораздо сильнее очарованы захватывающими шоу и бурными вечеринками, устроенными такими дизайнерами, как Джорджо Армани, Валентино и Джанни Версаче.

– Мы не могли никого пригласить к себе, – вспоминала Мелло. – Это была настоящая проблема.

После того как международная пресса проигнорировала ее первую презентацию для «Гуччи» во флорентийском отеле «Вилла Кора» весной 1990 года, у Мелло появилась идея. Она попросила свою секретаршу обзвонить всех влиятельных редакторов модных журналов в Нью-Йорке и узнать их размеры обуви; она отправила новые мокасины от Гуччи всем, кого смогла вспомнить.

– Вот так мы их и заполучили, – говорила Мелло с довольной улыбкой.

К январю 1990 года Маурицио разослал письмо примерно 665 розничным клиентам в США, в котором объявил, что ликвидирует коллекцию холщовых аксессуаров «Гуччи» и закрывает оптовый бизнес «Гуччи» в универмагах – немедленно. Топ-менеджеры ведущих универмагов подняли вопль протеста, но Маурицио отказался идти на компромисс. Доменико де Соле попытался отговорить его, прекрасно зная, что продукция из холста представляет собой основу бизнеса «Гуччи» в Соединенных Штатах – с общей выручкой почти 100 миллионов долларов. Де Соле обратился в «Инвесткорп», сообщив о том, что сделал Маурицио, и предупредив о последствиях. Он подумал, что было бы лучше проводить более плавные изменения.

Маурицио не только держался стойко, он также сократил беспошлинный бизнес по всему миру. В холщовых аксессуарах, оптовом бизнесе и беспошлинной торговле сокращение общей выручки составило около 110 миллионов долларов.

– Мы не можем выносить сор из избы, – настойчиво объяснял он команде «Инвесткорп». – Мы должны привести в порядок наш собственный дом, а затем вернуться на рынок с позиции силы. Тогда мы сможем ставить условия, – сказал он.

Маурицио знал, что ему нужно избавить «Гуччи» от образа «аптеки», прежде чем вернуть бренду блеск. Отныне бизнес «Гуччи» будет ограничен исключительно шестьюдесятью четырьмя полностью контролируемыми магазинами, которые Маурицио начал ремонтировать с помощью своего приятеля – дизайнера интерьеров Тото Руссо.

Маурицио хотел, чтобы клиенты «Гуччи» заходили в его магазины и чувствовали себя так, как будто они находятся в роскошной, изысканно обставленной гостиной. Он не оставил ни одной детали на волю случая. Вместе с Тото он разработал новые шкафы и светильники из полированной танганики и орехового дерева для демонстрации новых аксессуаров и одежды «Гуччи». Шкафы были декорированы тонким стеклом с изумрудной огранкой и фаской. На круглых полированных столах красного дерева красовались шелковые шарфы и галстуки всех цветов радуги. Изготовленные на заказ молочно-белые лампы свисали с потолка на золотых цепочках, создавая теплое освещение, похожее на освещение во дворцах. Стены украшали подлинники масляной живописи. Тото разработал два стула для торгового зала, которые он скопировал с оригинальных предметов русского антиквариата и в больших количествах воспроизвел для магазинов: стул «Царь», который красовался в отделах мужской одежды, был смоделирован по образцу неоклассической модели, в то время как более изящная ореховая «Николетта», датируемая 1800-ми годами, предназначалась для женского отдела. Счета за эту роскошную мебель росли, но Маурицио это не волновало. Он хотел, чтобы магазины были идеальными.

– Чтобы продавать стиль, у нас самих должен быть стиль! – утверждал он.

Когда Мелло увидела, что проект Руссо – каким бы красивым он ни был – недостаточно хорош с точки зрения мерчендайзинга, который, по ее мнению, был важен для продажи товаров, она пригласила американского архитектора Наоми Лефф, чтобы попытаться оптимизировать некоторые светильники, что сразу же привело к столкновению между неаполитанским дизайнером интерьера и американским архитектором.

У Маурицио было мало времени или желания выступать посредником – он продвигал свои планы. Благодаря долгим дням каталогизации предложений «Гуччи» восьмидесятых годов, Маурицио и его сотрудники сократили линейку продуктов примерно до 7000 наименований с 22 000, уменьшили количество стилей сумок с 350 до 100 и убавили количество магазинов – с более чем 1000 до 180.

В июне 1990 года новая команда Маурицио представила свою первую осеннюю коллекцию. «Гуччи», по своему обыкновению, арендовала помещение в старом конференц-центре «Центро» во Флоренции на весь месяц и пригласила восемьсот с лишним покупателей «Гуччи» со всего мира.

Мелло и Ламбертсон разложили новые сумки с бамбуковыми ручками, сумки-хобо и мокасины всех цветов радуги. Когда Маурицио прибыл, чтобы осмотреть коллекцию, он медленно прошелся вдоль образцов, разглядывая каждый предмет, лишившись дара речи. Потом он заплакал. То были слезы радости.

Когда весь персонал и покупатели наконец собрались в демонстрационном зале, он показал всем одну из новых сумочек с бамбуковыми ручками.

– Это то, ради чего работал мой отец, – сказал Маурицио. – Это то, чем когда-то была «Гуччи»!

Убежденный в том, что для достижения своего нового статуса «Гуччи» необходимо сильное присутствие в Милане, Маурицио начал искать подходящее место для новой штаб-квартиры в модной и финансовой столице Италии. К концу 1980-х годов Милан уже соперничал с Парижем как признанный центр моды. Париж по-прежнему оставался столицей моды, тогда как Милан превратился в центр современной, элегантной готовой одежды. Армани и Версаче стали королями моды в Милане, но появились и новые интересные дизайнеры, такие как Дольче и Габбана. Поскольку журналисты и покупатели дважды в год съезжаются в Милан на сезонные показы дизайнерской одежды, Маурицио чувствовал, что «Гуччи» должна быть частью представления. Маурицио также гораздо лучше чувствовал себя в Милане, чем во Флоренции, где, по мнению некоторых, он буквально испытывал физический дискомфорт.

Опять же с помощью Тото Маурицио арендовал красивое пятиэтажное здание на Сан-Феделе, небольшой площади, вымощенной гладким белым камнем, расположенной между Дуомо и оперным театром Ла Скала, и примыкавшей к величественной колоннаде Палаццо Марино, внушительной городской ратуши Милана. Ремонт в новом здании прошел молниеносно, и все было готово в рекордно короткие сроки, менее чем за пять месяцев от начала до конца, включая перепланировку и мебель, – неслыханно даже для Милана.

Все административные офисы на верхнем этаже выходили на просторную террасу, опоясывающую здание, где стол и стулья были установлены под решетчатой беседкой, чтобы в солнечные дни высшее руководство «Гуччи» могло пообедать на воздухе. Представительский люкс Маурицио был одним из главных достижений Тото. Обшивка из орехового дерева, паркетные полы и темно-зеленая ткань на стенах создавали в кабинете Маурицио теплую, элегантную атмосферу. Двойные двери вели оттуда в небольшой конференц-зал с квадратным столом и четырьмя стульями. Маурицио проводил большую часть своего времени в этом конференц-зале, а не за своим столом Карла X, и предпочитал принимать посетителей там, где они могли разложить свои материалы и поговорить. Он привез знаменитые бюсты, представляющие четыре континента, из старого Зала Династии во Флоренции и установил по одному в каждом углу конференц-зала. Здесь же он повесил черно-белую фотографию своего отца Родольфо и деда Гуччио. Он модернизировал старые маркерные доски с Виа Монте Наполеоне в современную автоматизированную систему с электронными страницами, установленными в незаметных шкафах вдоль одной стены, где он также разместил телевизор и стереосистему. Пара раздвижных дверей открылась из личного конференц-зала Маурицио в большой официальный зал заседаний. Полностью отделанная панелями из орехового дерева, комната состояла из длинного овального стола для совещаний и двенадцати обтянутых кожей стульев.

На стене своего кабинета, по диагонали справа от письменного стола и над обитым зеленой кожей диваном с Виа Монте Наполеоне, Маурицио повесил картину с изображением Венеции, принадлежавшую его отцу. На боковом столике рядом с диваном стояла черно-белая фотография Родольфо. Фотография его матери стояла на его собственном столе, где он также хранил подарок от Аллегры – забавную банку из-под кока-колы на батарейках и в солнечных очках, которая тряслась от смеха, когда кто-то входил в комнату. Напротив дивана стояла антикварная консоль, на которой он разместил фотографии улыбающихся Алессандры и Аллегры и миниатюрный сундучок, наполненный хрустальными бутылками из-под ликера. Стол Лилианы стоял в коридоре с зеленым ковром перед кабинетом Маурицио, в то время как Доун Мелло попросила небольшой кабинет на другой стороне этажа с видом на шпили Миланского собора – если уж ей пришлось лишиться вида на Центральный парк, она, по крайней мере, хотела увидеть Дуомо. Ей особенно понравились двойные стеклянные двери, которые открывались на террасу.

Административные офисы занимали четвертый этаж здания Сан-Феделе, а дизайнерская студия и офисы располагались на третьем этаже. Пресс-служба находилась на втором этаже, а на первом этаже по просьбе Доун обустроили небольшой демонстрационный зал для сезонных презентаций «Гуччи».

К сентябрю 1991 года новые офисы на площади Сан-Феделе были готовы, и Маурицио организовал коктейльную вечеринку для персонала и званый ужин на террасе на крыше в честь переезда. Он приветствовал их всех восторженной речью и создал целевую группу по каждой линейке продукции и бизнес-деятельности для изучения перезапуска «Гуччи».

Маурицио также считал, что компании необходим более изощренный подход к вопросам людских ресурсов и обучения, чтобы избавиться от фракционного управления из прошлого, напоминавшего феодальную систему, и донести до всех своих сотрудников общее видение «Гуччи». Он разработал концепцию «школы Гуччи» для обучения сотрудников истории, стратегии и мировоззрению компании в дополнение к предоставлению профессиональных и технических знаний.

С этой целью Маурицио купил виллу XVI века под названием Вилла Беллозгуардо, которая принадлежала оперной звезде Энрико Карузо, зарезервировал 10 миллионов долларов на ее реконструкцию и мечтал основать там «школу Гуччи». По мнению Маурицио, вилла также должна была служить культурным, выставочным и конференц-центром. Вилла Беллозгуардо расположена на флорентийских холмах в Ластра-а-Синья, откуда открывается вид на холмы и поля окружающей тосканской сельской местности. Длинная аллея, окаймленная скульптурами божеств, вела к парадному входу виллы, по бокам которого располагалась изящная двойная лестница. На заднем дворе ступени вели из длинного прямоугольного патио, окаймленного каменными колоннами, в сад эпохи Возрождения. Однако во время первых визитов в Беллозгуардо Маурицио узнал от сторожа, что на вилле водятся привидения, и решил привести Фриду – экстрасенса, которая очистила «Креол», чтобы удалить любые негативные влияния, что могли там сохраниться.

Однако Маурицио не мог изгнать призраков прошлых сражений своей семьи столь же легко, как привидений с виллы Беллосгуардо, и директор по коммуникациям «Гуччи» Пилар Креспи вспоминала, что они часами говорили о том, как справиться с прошлым. В то время как Маурицио призывал вернуться к принципам качества и стиля, которые привели «Гуччи» к успеху, он избегал семейных споров, из-за которых его имя оказалось в грязи. Креспи была в недоумении, когда журналисты требовали информации о конфликте с Паоло или подробностей семейных войн.

– Я продолжала получать эти телефонные звонки, подходила к нему и говорила: «Маурицио, как мы будем справляться с прошлым?» – рассказывала Креспи. – Он был очень зол на Паоло, – вспоминала она. – Он действительно не хотел говорить ни о себе, ни о других. Он говорил: «Это новый «Гуччи», не обсуждай прошлое! Паоло – это прошлое, а я – новый «Гуччи»!»

Маурицио принял мантию «Гуччи», но не знал, как отмыть ее от пятен.

– Я сидела с ним по несколько часов. Он никогда не понимал, что прошлое вернется и будет преследовать его, – гогворила Креспи.

Осенью 1990 года с помощью рекламного агентства «Макканн Эриксон» Мелло показала, как многому она научилась у Маурицио на первых занятиях и во время своих визитов к местным производителям. Она запустила рекламную кампанию стоимостью 9 миллионов долларов, размещенную в ведущих журналах о моде и стиле жизни, таких как «Вог» и «Вэнити Фэйр», и построенную вокруг концепции «Рука Гуччи». В портфолио были представлены замшевые мокасины, роскошные кожаные сумки и новые спортивные замшевые рюкзаки, чтобы продемонстрировать как традиции Гуччи, так и возвращение компании в авангард моды.

Хотя первая кампания была успешной, Мелло быстро поняла, что будет трудно поддерживать новый имидж «Гуччи», не придавая большего значения одежде. Несмотря на то что Гуччи всегда считали основной частью своего бизнеса производство сумок и аксессуаров, Мелло знала, что одежда является ключом к созданию концепции, на которой будет строиться новая идентичность «Гуччи».

– Было трудно создать образ с помощью сумочки и пары туфель, – говорила Мелло. – Я убедила Маурицио, что у «Гуччи» должна быть готовая одежда для образа. Мы всегда пытались подтолкнуть Маурицио в сторону моды, – рассказывала она.

Хотя Маурицио делал ставку в том числе на моду и нанял Лучано Сопрани еще в начале восьмидесятых, во время швейцарского изгнания он пересмотрел свое мышление, чтобы сосредоточиться на ремесленных кожевенных корнях Гуччи. К началу девяностых он уже не верил, что следовать модной стратегии – это правильно для «Гуччи».

– Философия Маурицио в то время заключалась в том, что он не верил в дизайнеров, – говорил Ламбертсон, который пытался создать полноценную команду дизайнеров для «Гуччи». – Он не верил в показы мод и не верил в продвижение какого-либо одного имени в ущерб «Гуччи». Он считал, что за компанию должны говорить аксессуары.

До этого момента вся одежда «Гуччи» изготавливалась собственными силами, что было дорогостоящим и трудоемким делом. У «Гуччи» не было возможностей производить, продавать и распространять одежду на конкурентной основе, и вскоре стало очевидно, что лучшим вариантом для компании было бы заключить контракт на производство с производителем одежды. Через несколько сезонов «Гуччи» заключила соглашения с двумя первоклассными итальянскими производителями одежды: «Эрменеджильдо Дзенья» для мужской одежды и «Замаспорт» для женской.

Ламбертсон также потратил много времени на поиски подходящих людей, сближался с ними, а затем пытался убедить их переехать в Италию и работать на «Гуччи».

– Первые шесть месяцев мы в основном просто нанимали людей, – вспоминал он. – В тот момент было трудно заставить кого-либо работать на «Гуччи». А Маурицио не хотел нанимать слишком много американцев – он заботился о том, чтобы «Гуччи» оставалась итальянской.

Когда Мелло и Ламберстон пришли в «Гуччи», там уже работала небольшая группа молодых дизайнеров.

– Все эти ребята были из Лондона и жили в Скандиччи, – вспоминал Лэмбертсон, – но никто на самом деле не обращал на них никакого внимания. Они были изолированы в своем собственном мире. Компания на самом деле не верила в дизайнеров, – вспоминал он. – Мы с Доун постоянно подчеркивали Маурицио, что нам действительно нужен дизайнер готовой одежды.

Пока Мелло и Ламбертсон создавали свою команду, молодой неизвестный нью-йоркский дизайнер по имени Том Форд и его бойфренд, журналист Ричард Бакли, обдумывали переезд в Европу.

Форд родился в семье среднего класса из Остина, штат Техас, где жил, пока его семья не переехала в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, где жила мать его отца, Рут, когда он был подростком. Оба его родителя были агентами по недвижимости. Его мать была привлекательной женщиной, внешне напоминавшей Типпи Хедрен[36]. Она носила сшитую на заказ одежду, простые туфли на каблуках, а ее светлые волосы были собраны в шиньон. Отец был отзывчивым, либерально мыслящим человеком, который, когда Том вырос, стал ему настоящим другом.

– Детство в Техасе было для меня действительно тяжелым испытанием, – рассказывал Форд. – Если вы не белый, не протестант или делаете определенные вещи, вам может быть довольно тяжело, особенно если вы мальчик и не хотите играть в футбол, жевать табак и все время напиваться.

Форд находил Санта-Фе гораздо более изысканным и вдохновляющим местом и особенно любил проводить лето в доме своей бабушки Рут, где он также прожил полтора года. Для Форда бабушка Рут была персонажем типа Тетушки Мэйм[37], которая носила большие шляпы, пышные прически, накладные ресницы и массивные украшения: браслеты, пряжки с цветами тыквы, ремни из ракушек и серьги из папье-маше. Мальчиком Форд любил смотреть, как она наряжается для коктейльных вечеринок, на которые она вечно убегала.

– Она была из тех людей, которые обычно говорили: «Оооо, тебе это нравится, сладкий? Ну, давай, бери десять», – рассказывал Форд, взмахивая рукой. – Она была полна излишеств и открытости, и ее жизнь была гораздо более гламурной, чем жизнь моих родителей, – она просто любила повеселиться! Я всегда буду помнить ее запах. Она носила молодежную одежду Estée Lauder’s Youth Dew («Роса юности» от «Эсте Лаудер») и всегда старалась казаться моложе.

Форд считает, что эти ранние воспоминания оказали основополагающее влияние на его увлечение дизайном.

– На большинство людей на протяжении всей их жизни влияют эти самые первые образы красоты. Эти образы остаются с вами, и это образы вашего вкуса. Эстетика эпохи, в которой вы выросли, остается с вами.

Родители Форда с самого раннего его возраста поощряли в сыне стремление развивать свой творческий талант с помощью рисования, живописи и других подобных занятий и не ограничивали его воображение.

– Для них не имело значения, чем я хотел заниматься, пока я был счастлив, – сказал Форд. С юных лет у Форда были очень конкретные представления о том, что ему нравится, а что нет.

– С тех пор как мне исполнилось три года, я не носил ЭТУ куртку и мне не нужны были ЭТИ туфли, а ЭТОТ стул был недостаточно хорош, – вспоминал Форд. Когда он становился старше, когда его родители уходили на ужин или в кино, он привлекал свою младшую сестру, чтобы та помогала ему переставлять мебель, передвигая диваны и стулья на новые места. – Расстановка никогда не была правильной, не была достаточно хороша, в ней всегда был изъян, – говорил Форд. – Я действительно сформировал у своей семьи комплекс. Они по сей день говорят, что нервничают, когда видят меня. Даже несмотря на то, что я научился помалкивать, они чувствуют, как я оглядываю их с ног до головы, отслеживая все.

С тринадцати лет и позже личная униформа Форда состояла из мокасин от Гуччи, синих блейзеров и оксфордских рубашек на пуговицах. Он посещал эксклюзивную подготовительную школу Санта-Фе и встречался с девушками, в некоторых из которых влюблялся. Но он положил глаз на Нью-Йорк, куда отправился после школы, и поступил в Нью-Йоркский университет. Однажды вечером одноклассник пригласил его на вечеринку; Форду не потребовалось много времени, чтобы понять, что это была вечеринка только для парней. В разгар всего этого появился Энди Уорхол, и в мгновение ока группа отправилась в «Студию 54». Компания тепло приняла Форда – милого, юного мальчика с Запада с улыбкой кинозвезды и видом сноба. Еще до того как ночь закончилась, Уорхол плотно взялся за Форда, и наркотики появились неизвестно откуда. Форд, чей образ жизни до тех пор напоминал образ аккуратного мальчика из рекламы зубной пасты, был слегка потрясен, глядя на быструю, модную жизнь, стремительно разворачивающуюся вокруг него.

– Это слегка шокировало, – позже признался Форд.

– Он был не слишком-то шокирован, – возразил его одноклассник, иллюстратор Ян Фальконер, – потому что к концу ночи мы обнимались в такси!

Вскоре Форд стал завсегдатаем «Студии 54». Он ночи напролет веселился, спал весь день и перестал ходить на занятия, гораздо больше интересуясь тем, что ему давала его новая клубная жизнь.

– У меня были друзья в Санта-Фе, которыми я был одержим, но я не осознавал, пока не приехал в Нью-Йорк, что был влюблен в них, – сказал Форд. – Я как будто знал это где-то внутри себя, но все это было запрятано куда-то вглубь.

К 1980 году, в конце первого курса, он вообще бросил Нью-Йоркский университет и начал сниматься в телевизионных рекламных роликах. Его приятная внешность, умение говорить и непринужденность перед камерой сделали его успешным. Он переехал в Лос-Анджелес. В какой-то момент у него было двенадцать рекламных роликов в эфире одновременно. И вот однажды случилось немыслимое. Парикмахер, делавший ему прическу для рекламы шампуня «Прелл», дважды осмотрел кожу головы Форда, где линия волос слегка отступала.

– О, милый! – сказал парикмахер высоким гнусавым голосом. – Ты теряешь волосы.

Самообладание Форда пошатнулось.

– Он был стервозной королевой, а мне было всего девятнадцать или двадцать, и я просто стал параноиком, – вспоминает Форд.

До конца съемок он держал подбородок опущенным и одержимо зачесывал челку пальцами все ниже на лоб.

– Режиссер то и дело останавливал камеру и кричал: «Не могли бы вы, пожалуйста, поправить ему волосы!» – вспоминал он.

Этот случай запал ему в душу. Неуверенный в том, что его волосы растут нормально, Форд также ловил себя на мыслях: «Я могу написать рекламу лучше», или «Я бы направил камеру таким образом», или «Там это выглядит лучше…» Он понял, что хочет быть по другую сторону объектива.

Форд поступил в Школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке, где изучал архитектуру – область, которой он интересовался с первых дней перестановок в своей семейной гостиной. В середине программы он переехал в Париж, где у школы был филиал. Но когда он почти закончил учебу, то понял, что архитектура слишком серьезна для него. Стажировка во французском доме моды Chloé подтвердила его ощущение: мир моды был намного веселее. Ближе к концу первого курса он отправился в Россию в двухнедельный отпуск; однажды ночью у него начался сильный приступ пищевого отравления, он потащился обратно в свой продуваемый сквозняками гостиничный номер.

– Я был несчастен и остался в своей комнате один в ту ночь, и я просто начал думать, – сказал Форд. – Я знал, что не хочу делать то, что делаю, и вдруг мне в голову пришла идея – МОДЕЛЬЕР! Она вылезла, как распечатка из принтера.

Он думал, что знает, что нужно, чтобы быть успешным модельером, – смекалка, членораздельная речь, умение стоять перед камерой, хорошие идеи о том, что люди должны носить.

Примером для Форда был Кельвин Кляйн. Форд вспомнил, как еще до того, как Армани стал громким именем в Соединенных Штатах, он покупал простыни «Кельвин Кляйн» для своей кровати, когда учился в средней школе в середине-конце семидесятых.

– Кельвин Кляйн был молодым, стильным, богатым и привлекательным, – сказал Форд, вспоминая себя подростком, корпящим над журналом, в котором были представлены глянцевые черно-белые снимки Кляйна в его нью-йоркском пентхаусе. – Он зарабатывал на своем имени, продавал джинсы, продавал готовую одежду – он был первым модельером-суперзвездой.

Форд мечтал стать похожим на Кельвина Кляйна, с которым он действительно познакомился в «Студии 54» и ходил за ним повсюду, как преданный щенок.

Когда Форд вернулся в Париж, администрация Парсонса сказала, что ему придется начинать учебу с нуля, если он хочет специализироваться в области дизайна одежды, и это его совершенно не устраивало. Он окончил архитектурный факультет в 1986 году, вернулся в Нью-Йорк, составил модное портфолио и начал искать работу; он просто не упомянул, какой факультет окончил, и не позволял себе разочаровываться из-за отказов.

– Думаю, что я очень наивен, или уверен в себе, или и то и другое вместе, – говорил Форд. – Когда я чего-то хочу, я это получаю. Я решил, что буду модельером и одна из компаний обязательно наймет меня!

Он составил список пожеланий и начал звонить дизайнерам каждый день.

– Я сказала ему по телефону, что вакансий у меня нет, – вспоминает нью-йоркский дизайнер Кэти Хардвик. – Но он был так вежлив: «Могу я просто показать вам свою книгу?» Однажды я сдалась. «Когда ты сможешь приехать?» – спросила я. «Через минуту», – ответил он. Он был внизу, в вестибюле!

Впечатленная его работами, Хардвик наняла его.

– Я ничего не умел делать, – вспоминал Форд. В начале его работы на Кэти Хардвик она попросила его сшить юбку-солнце. Он кивнул, спустился вниз, запрыгнул в метро, вышел у «Блумингдейл» и направился прямиком в отдел одежды. Там он вывернул наизнанку все юбки-солнце, которые смог найти, чтобы посмотреть, как они сшиты.

– Затем я вернулся, нарисовал юбку, отдал ее лекальщице и сделал юбку-солнце! – сказал Форд.

Форд работал на Кэти Хардвик, когда познакомился с Ричардом Бакли, в то время писателем и редактором модного издательства «Фэрчайльд Публикейшен», а сегодня главным редактором мужского «Вога» (Vogue Hommes International) в Париже. Форду было двадцать пять, и у него была внешность кинозвезды – пронзительные темные глаза, волевой подбородок и темно-каштановые волосы до плеч. Он все еще носил синие джинсы и оксфордские рубашки на пуговицах. У Бакли, тридцати семи лет, были сапфирово-голубые глаза, жесткая копна волос с проседью, которые он коротко стриг, и острое чувство юмора, которое маскировало его застенчивость. Он был одет в вечную униформу редактора модного журнала: аккуратные черные брюки, черные ботинки с эластичными вставками на лодыжках, накрахмаленная белая рубашка без галстука и черный пиджак. Бакли недавно вернулся в Нью-Йорк, чтобы возглавить новый журнал «Сцена» (Scene) издательства «Фэрчайльд», ныне не существующий, после работы в парижском бюро «Фэрчайльд» в качестве европейского редактора его ежедневной газеты о мужской одежде DNR. Он заметил Форда на показе мод Дэвида Кэмерона. Когда он увидел молодого темноволосого Форда, его сердце подпрыгнуло впервые за долгое время. Он задержался после шоу под предлогом, что ему нужно было взять интервью у некоторых розничных торговцев, – и оглядывался в поисках Форда, который словно испарился. Форд тоже заметил Бакли на показе мод.

– В какой-то момент я обернулся и увидел, что этот парень просто таращится на меня, – вспоминал Форд. Со своими льдисто-голубыми глазами, колючими волосами и сосредоточенным выражением лица Бакли выглядел одержимым. – Он напугал меня! – сказал Форд.

К изумлению Бакли, десять дней спустя он столкнулся лицом к лицу с самим Фордом на крыше здания «Фэрчайльд» на Западной 34-й улице, где тот руководил съемками для «Сцены». Из-за изнурительного темпа своей работы – он был редактором модной ежедневной газеты «Женская одежда на каждый день», а также редактором «Сцены» – Бакли прибежал на крышу в последнюю минуту. Кэти Хардвик послала Форда забрать кое-какую одежду, которую Бакли еще не закончил фотографировать. Как раз в тот момент, когда Бакли рассказывал арт-директору о том, что видел Форда на показе мод, сам Форд вышел на крышу, чтобы посмотреть, как там одежда.

Глаза Бакли расширились, и он сглотнул.

– Это он! – прошептал он арт-директору. – Парень, о котором я тебе рассказывал…

Бакли попытался беззаботно поприветствовать Форда и спросил, может ли он подождать с одеждой, объяснив, что он еще не закончил снимать ее. Форд согласился. Когда позже они вместе спустились на лифте вниз, Бакли – обычно остроумный и лощеный – обнаружил, что болтает без умолку.

– Он, должно быть, думал, что я полный идиот, – вспоминал Бакли. Форд так не думал.

– Это звучит так глупо, но я подумал, что он был милым, – сказал Форд позже. – И в нашем бизнесе редко можно найти настоящих людей с добрым сердцем.

На их первом свидании, в Альбукерке, в Ист-Сайде, ноябрьским вечером 1986 года, Бакли и Форд быстро погрузились в задушевный разговор, и на Бакли произвели впечатление целеустремленность Форда и его чувство миссии. Пока они потягивали напитки и жевали кесадильи с креветками за своим столиком среди шумной молодежи, Форд рассказал Бакли, чем именно он хотел бы заниматься через десять лет.

– Я хочу создать чисто спортивную одежду с европейским колоритом, более изысканную и современную, чем у Кельвина Кляйна, но с объемом продаж, как у Ральфа Лорена, – говорил Форд, пока Бакли слушал со смесью жалости и удивления. – Ральф Лорен – единственный дизайнер, который действительно создал целый мир, – серьезно объяснял Форд Бакли. – Вы точно знаете, как выглядят люди его типа, как выглядят их дома, на каких машинах они ездят, – и он делает все эти продукты для них. Я хочу сделать это по-своему!

Бакли откинулся на мягкое кожаное сиденье их кабинки и посмотрел на своего красивого нового друга.

«Он так молод, а уже хочет стать миллионером, – подумал он про себя. – Просто подожди, пока он не выйдет и не получит по зубам от сурового мира нью-йоркской моды», – подумал Бакли, одновременно и испытывая жалость к Форду, и надеясь, что молодой дизайнер сможет проявить себя несмотря ни на что.