После этого несколько вечеров они не шептались: должно быть — не о чем было и говорить. А затем настроение матери резко изменилось. И я это уловил сразу, еще до того, как она вошла в комнату: по легкому стуку каблуков на крыльце, по тому, как мать беззаботно хлопнула входной дверью, по ее возгласу в прихожей, обращенному к бабушке: «Есть так хочется!.. Ужасно проголодалась». Ужинала она с аппетитом, а когда поела, то устало откинулась на спинку стула и положила руки ладонями на стол — они спокойно, расслабленно лежали на клеенке, как будто отдыхали после хорошо сделанной работы.

Чуть позднее мать рассказывала Але:

— Смешно теперь вспоминать, но в кабинет секретаря обкома я вошла ужасно напряженной, ну прямо как сжатая пружина: очень боялась, что он неправильно поймет. Что, думала, тогда делать? Уже, знаешь, так и этак прикидывала в голове, как с ним буду спорить. Забавный у меня, наверное, был вид, честное слово, потому что он даже руками развел и засмеялся: «Уж не ругаться ли вы со мной пришли, Ольга Андреевна? Не готов, не готов... Записано, что вы по личному делу». Почему-то мне немножко легче на душе стало, я тоже улыбнулась, правда, похоже — какой-то кривой вышла улыбка... Присела к столу и говорю, что, честно сказать, сама не знаю, лично ли это мое дело или не только мое личное... — мать замолчала и задумалась.

— Не тяни. Рассказывай, — потребовала Аля.

— Все заготовленные слова у меня, конечно, из головы вылетели. Он это уловил и говорит: «Успокойтесь, Ольга Андреевна. Не на пожар торопимся». Нажал кнопку на стене за стулом, попросил, чтобы нам принесли чаю, и стал меня угощать. Пили мы крепкий чай, сидели друг против друга, я и разговорилась — все ему по порядочку рассказала.

— А он? А он? — с любопытством поторопила Аля.

— Все с самого начала рассказала. Секретарь обкома слушал очень серьезно, ни разу не перебил и не поторопил. Задумался и долго молчал. А потом: вот вам, Ольга Андреевна, еще один оскал войны, как любят у нас говорить. Спрашивается: при чем здесь ваш знакомый? У нас родился, жил — советский человек, одним словом. В тяжелейших условиях завод строил. Это ли не героизм?! С другой стороны, война столько горя принесла народу, что при одном упоминании о немцах всякие кровавые свастики в глазах возникают. На всю нацию фашисты свою черную тень бросили. Так что выходит, Ольга Андреевна, далеко это не ваше личное дело, а наше общее — партийное.

Мать посмотрела на сестру и повторила:

— Так и сказал: это наше партийное дело.

Аля с нетерпением спросила:

— А помочь он обещал?

— Помочь? Сказал: хорошо, что вы приняли участие в судьбе этого человека, — он еще много полезного может в жизни сделать. Идите и не беспокойтесь: я помогу. Вышла я из кабинета секретаря обкома, глянула на часы и аж обомлела — больше трех часов у него просидела. В такое-то напряженное время!

Приподнятое настроение не покидало мать всю неделю, а в выходной день она после завтрака встала посреди комнаты, огляделась и сказала: «Мебель, что ли, переставить? Чтобы просторнее стало в комнате, светлее...» — тут же загорелась этой идеей и меня заставила помогать. С шумом, с грохотом двигали мы мебель... В какой-то момент все вещи бестолково сбежались на середину комнаты, сгрудились там — нам даже стало тесно, к тому же с тыльной стенки буфета посыпалась пыль, и я расчихался, а мать сердилась и покрикивала, что так мы и до вечера не управимся... Кто-то постучал в дверь, а когда мать несколько взвинченно отозвалась: «Входите же, входите! Кто там? Не заперто ведь...» — то в комнату вошел Роберт Иванович.

Нет, не сразу вошел: шагнул было за порог, но нога в начищенном сапоге повисла в воздухе, он зашевелил носком, точно выбирал место, куда бы ступить, и разулыбался:

— Баррикаду решили воздвигнуть?

Чуть-чуть растерявшись, мать быстро отряхнула пыль с подола платья и так же быстро, одним движением, провела согнутой в локте рукой по лбу и прическе, вытирая лицо и поправляя растрепавшиеся волосы.

— Проходите, Роберт Иванович. Куда бы вас усадить? Разгром у нас полнейший. — Посмотрела, как он топчется у порога, и нетерпеливо потребовала: — Ну же! Рассказывайте. Как дела?

— Если бы они были плохими, разве бы я здесь стоял? — он так значительно показал пальцем под ноги, словно на этом месте ему собирались поставить памятник.

Лицо матери посвежело:

— Правда ведь... Вот глупая — сразу и не сообразила, — она рассмеялась.

— Вообще теперь жить можно в городе. Совсем свободно... Только ходить отмечаться, — он усмехнулся, — что я здесь, а не уехал.

Сосредоточенно посмотрев на мать, Роберт Иванович слегка подался в нашу сторону и так повел впереди себя рукой, как если бы собрался спросить о чем-то важном, но мать опередила его:

— Ох, окончательно потеряла я голову в этой толчее... Не могу сообразить, куда что лучше поставить, — она сказала это таким током, каким умеют говорить женщины, когда хотят представиться более слабыми и беспомощными, чем есть на самом деле. — Честное слово, с ума можно сойти. Помогите же нам, посоветуйте, а то совсем безучастно стоите — как монумент мужской силе...

Жалобный голос матери явно сбил его с толку. Так и не спросив, о чем хотел, он прошел в дальний, пустой угол, встал там и, приложив ладонь козырьком к бровям, дурашливо, с шутливой напыщенностью принялся обозревать комнату, как полководец, следивший с холма за передвижением войск, — такая забавная мысль у меня мелькнула, и вроде бы подумал я так ради смеха, поскольку он сам настраивал своим шутовством на подобный лад, но сразу представил на его голове каску — почему-то черную, с двумя небольшими рожками по бокам, — и во мне опять колыхнулась враждебность; собственно, сообразил я, она появилась, едва он вошел в комнату, но в памяти застрял рассказ матери о разговоре с секретарем обкома, и я пытался подавить это чувство, но не удалось — оно таки прорвало душевный заслон.

— Буфет надо передвинуть к стене у двери, — посоветовал он из угла. — Комната тогда раздвинется, станет просторнее.

— Стекла у буфета толстые да еще и резные, — засомневалась мать. — Солнце прямо на них будет светить, так что представляете, как они заблестят?

— И пускай блестят. Зато ту вон кровать можно передвинуть к дальней стене, и она не будет бросаться в глаза.

— Но и портрет папы оттуда придется убрать: не будет же он висеть над пустым местом. А портрет мне там нравится.

— Вы туда комод передвиньте.

— Выдумали, — засмеялась мать. — Света же там мало, а на комоде у меня зеркало.

Мебель мы, конечно же, переставили туда, куда наметила мать. Тяжелый буфет передвигали втроем и все время кружились вокруг него: Роберту Ивановичу хотелось встать поближе к матери, а мне вот — нет, совсем не хотелось, чтобы он стоял с ней рядом, и я встревал между ними; в конце концов он это заметил и, посмотрев на меня долгим, грустным взглядом, поскучнел — даже лицо осунулось.

Сильно запыленный бок буфета, раньше вплотную прижатый к стене, теперь, наоборот, полностью открылся; решив его протереть, мать намочила в кухне тряпку, обтерла буфет, а затем придвинула стул, взобралась на него, привстала на носки и вытерла пыль наверху, но когда стала спускаться на пол, то старая разношенная туфля слетела с ноги, и мать оступилась, запрыгала на одной ноге по полу, замахала в воздухе зажатой в кулаке тряпкой... Вот-вот упадет, испугался я и подался в ее сторону. Но Роберт Иванович опередил — быстро шагнул к ней, протягивая руки.

Теряя равновесие, мать, ойкнув, с разгона столкнулась с ним грудью и вдруг притихла. Роберт Иванович слегка обнял ее и наклонил голову, лицо его окунулось в растрепавшиеся волосы матери, и мне показалось — он аж прижмурился, а ноздри у него задрожали; лица матери я не видел, и вся она потерялась под его руками.

На долгое мгновение они замерли, застыли рядом, но вот мать, слабо поведя плечами, выпрямилась.

Роберт Иванович медленно опустил руки.

Нашарив ногой туфлю, мать надела ее и молча прошла к окну. Там, стоя спиной к комнате, она глубоко, но беззвучно вздохнула — и раз и другой...

— Устала. я что-то с этой перестановкой, — вяло проговорила она.

Протянув руку, придвинула стул и села, посматривая на пол, на поцарапанные половицы.

— Вымыть надо как следует пол. Отдохну вот немного — и вымою.

Все я подмечал остро и заметил: мать не смотрит прямо на Роберта Ивановича — отводит взгляд в сторону.

Тот сидел у стола, положив на него руку, и посматривал то на буфет, то на портрет деда, висевший на стене, то вдруг пристально рассматривал узоры на клеенке.

Вскоре он засобирался уходить, но собирался очень долго: мямлил про какие-то дела, а от стола отойти никак не решался. Стоял у стола и водил пальцем по узорам клеенки.

Приподняв голову, мать посмотрела на него и сказала:

— Заходите, Роберт Иванович, — покосилась в мою сторону. — Всегда будем рады.

Неожиданно засмеялась — весело так, озорно — и быстро, упруго поднялась со стула:

— Знаете что?.. А я вас провожу немного. Погода хорошая — грех не пройтись по свежему воздуху. Пол вымою потом. Сейчас вот приведу себя в порядок — и провожу.

3

Несколько дней спустя, прибежав под вечер домой, я еще в сенях услышал игру на гитаре, громкое пение; подумалось: в доме на полную мощность включили радио. В прихожей догадался — радио играет у нас. Но меня удивила бабушка Аня: она стояла у открытой двери в свою комнату, прислонясь спиной к косяку, и с мечтательным выражением лица слушала пение, как будто не могла пойти к себе и там включить радио.

Едва я застучал у входа ботинками, отряхивая снег, как она заворчала:

— А потише ты не можешь?

Тогда я понял: это не радио — голос был живым, звучал чисто, без обычной хрипоты репродуктора.

В комнате, на моей кровати, выпрямив спины и положив на колени руки, сидели мать и Аля, ну прямо как в первом ряду на концерте, а поодаль, спиной к двери, восседал на стуле Роберт Иванович. Сидел свободно, закинув ногу на ногу, будто совсем свой человек в доме; держал на коленях гитару, чуть клонил голову с аккуратно подстриженным затылком — стрижка была свежей, сегодняшней, обостренно подметил я, под затылком еще краснела от бритвы узкая полоска кожи, — осторожно перебирал струны и пел. Но вот что он пел, о чем — я сразу и не смог уловить: слова не доходили до сознания, казались не по-нашему чужими, тягуче-грустными; совсем не к таким песням привык я за годы войны и, вслушиваясь, напряг слух, пораженный шальной мыслью: а не по-немецки ли он поет? Но тут разобрал: «...далекий благовест заутреннего звона пел в воздухе, как тонкая струна», — хоть и не очень понятные, но русские слова.

Заметив, с каким восхищением смотрит на Роберта Ивановича мать, я вдруг захотел протопать по комнате к письменному столу, застучать каблуками по полу; должно быть, я уже занес ногу или подался телом вперед, потому что Аля с укором покачала головой и приложила к губам палец.

Роберт Иванович почувствовал, что за спиной кто-то стоит, и перегнулся через стул, поставив гитару на пол, — струны ее трепетно, тихо пропели.

— А-а... А какие песни ты любишь? — улыбнулся он. — Заказывай.

Охрипшим от волнения голосом я сказал:

— Вставай, страна огромная... — и замер, затаил дыхание, ожидая, что глаза этого немца гневно сверкнут и уставятся на меня, как два пистолетных дула.

Роберт Иванович развернулся ко мне вместе со стулом, поднял гитару и вновь тронул струны, но не так осторожно, как раньше, а словно вмиг окрепшими пальцами. Знакомая музыка, как всегда, все во мне всколыхнула, обдала щеки жаром, а когда он запел, да так близко, совсем рядом, так чисто, как я никогда не слышал по радио: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой...» — то плечи сами собой расправились, грудь поднялась, я выпрямился у двери, ощущая, как тяжелеют мускулы на руках, наливаются зрелой мужской силой.

Чтобы скрыть волнение и отделаться от наваждения, я — как только Роберт Иванович закончил петь — быстро прошел к письменному столу и буркнул, перекладывая на столе тетради и книги:

— Уроки еще не все приготовил.

Затихающим колоколом в голове продолжала звучать песня, еще приходилось делать усилие, чтобы не вздохнуть глубоко-глубоко и самому не пропеть: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна...» — когда я услышал голос матери, доносившийся словно издали, из густого тумана:

— Пойду переодеваться. Нам пора, Роберт Иванович.

Она походя взъерошила мне волосы:

— У нас билеты в театр. Ты не скучай без меня. Ладно?

Прикосновение матери почему-то показалось неприятным.

Переодеваясь в другой комнате, мать спокойно разговаривала с Алей, а у меня изнутри поднималась дрожь, от нее зазнобило спину; к тому же мне казалось, что Роберт Иванович, оставшись один на один со мной, так и вперился взглядом в спину, и я не выдержал — решил уйти и постоять пока в кухне.

В прихожей ко мне прицепилась бабушка Аня:

— Кто это, Вова, у вас? — она сгорала от любопытства.

Я хмуро ответил:

— Немец один знакомый. Вольф.

Глаза у бабушки Ани стали такими, точно я выскочил в прихожую голым.

— Его серьезно спрашивают, а он... — она тяжело вздохнула. — Совсем грубияном становишься в последнее время.

В кухню торопливо вышла мать — сполоснуть руки. Она надела свой лучший черный костюмчик, белую блузку. От матери пахло духами.

— Кто это, Оленька, у вас пел? — спросила бабушка Аня.

Руки матери настороженно замерли под струей воды:

— Студент музыкального училища. А что?

— Он так пел... — бабушка Аня блаженно прижала руки к груди. — Давно я такого пения не слышала.

Закрыв кран, мать встряхнула руками над-раковиной.

— Правда, хорошо? — спросила она, потянувшись за полотенцем.

— Просто великолепно пел он старинные русские романсы. Я ведь в молодости многих больших певцов слушала. Посчастливилось. Верь мне — у него настоящий голос.

— Это всего лишь сон.

Мать весело, просветленно засмеялась:

Ямато кивнул и добавил:

— Верю, тетя Аня. Верю, — и неожиданно обняла ее, быстро коснулась щекой ее щеки. — Спасибо вам.

— Вряд ли Глаз Дракона добрался до Англии.

Оживленно застучала каблуками по полу, порывисто распахнула дверь в комнату и оставила ее открытой:

— Я готова.

— Знаю. — Джек перевел дух. — Но ведь и я от Англии далеко. Если бы пираты не напали на «Александрию», я был бы уже на полпути к родным берегам. А вместо этого сижу на другом конце света. Как знать, что стало с Джесс? Я-то под защитой твоего отца, а за нее постоять некому.

Роберт Иванович растерянно повертел в руках гитару:

— Куда бы повесить? Неудобно как-то с ней идти в театр.

В глазах у него помутнело от слез.

Бегло осмотревшись, мать посоветовала:

— Да вон на стену за буфетом, по-моему, там и гвоздь есть.

— Но ведь за твоей сестрой присматривает соседка, — напомнила Акико.

Между буфетом и стеной образовался маленький закуток, и там действительно был вбит гвоздь — старый, измазанный мелом. Роберт Иванович повесил гитару, она покачнулась, тренькнула и утвердилась за буфетом; до нашего переезда из старого дома гитара обрела за буфетом постоянное место и быстро мне опротивела: со всеми семью струнами — от самой толстой, витой, золотистой, до самой тонкой, серебряной, — с черным своим грифом и с лакированной, глянцевито-коричневой декой.

— Миссис Уинтерс уже старая. — Джек покачал головой. — А Джесс еще мала, чтобы работать, и деньги, которые оставил отец, скоро кончатся. А может, она заболела и умерла… как мама! Если о ней некому позаботиться, ее отправят в работный дом.

Весь вечер я бессмысленно ходил по комнате, так и не сев за уроки, выходил в прихожую, хлопая дверью. От моих шагов, от дверных хлопков гитара за буфетом побрякивала, струны ее постанывали, звуки эти отдавались во мне раздражением; я даже стал ходить тише, чтобы не тревожить ее, но все равно слышал легкое дрожание струн и невольно косился в сторону буфета, словно за ним притаилось живое существо.

— А что такое работный дом? — спросил Ямато.

Выключив свет, я лег в постель и накрылся с головой одеялом, но все казалось — я словно улавливаю дыхание этой гитары. На кровати я проворочался до возвращения матери. У порога она сняла туфли, осторожно прошла, боясь меня разбудить, к своей кровати и разделась впотьмах; едва мать улеглась, как на душе у меня стало спокойнее.

— Вроде тюрьмы, только для нищих и сирот. Она будет разбивать камни для мостовых, трепать пеньку или толочь кости для удобрений. Там плохо кормят, и голодные люди дерутся за каждый гнилой кусок! Разве она там выживет?

Джек закрыл руками лицо. Он не мог спасти сестру. Так же, как не мог спасти отца, когда тот сражался с пиратами-ниндзя. Мальчик ударил кулаком в подушку, вымещая бессильную злобу. Акико и Ямато молча смотрели на него.

Утром я встал как после противного, нудного сна, который почти забылся, но оставил мутный осадок. Хотелось поскорее пойти и умыться, даже облиться в ванне холодной водой, почистить зубы. Но только я вышел в прихожую и тихо закрыл за собой дверь, как отчетливо услышал — по ступеням крыльца кто-то поднимается, ступая с тяжеловатой уверенностью. На крыльце человек затопал, застучал ногами, по всему — в сапогах с подковками, зашаркал подошвами. Радостное предчувствие так и вынесло меня в ту сторону, и я, как был — в одних трусах — выскочил в стылые сени, открыл наружную дверь. Так и есть... Отец! Он стоял на крыльце с двумя чемоданами в руках и улыбался. Все тревоги забылись начисто, когда я повис у отца на шее. А он даже не пригнулся, не опустил чемоданы — стоял крепко и посмеивался; потом сказал:

— Ну почему «Александрия» попала в этот шторм? Если бы корпус выдержал, ничего бы не случилось. Пираты не напали бы на нас! И отец остался бы жив!

— Простынешь... Пора в дом.

Первым ворвавшись в прихожую, я закричал:

Джек и сейчас помнил, как отец вырывался, а Докуган Рю все сильнее затягивал у него на шее скользкую от крови удавку. Помнил, как стоял, парализованный страхом, с кинжалом в дрожащей руке. Вены на шее Джона Флетчера вспухли буграми, он хватал ртом воздух и в отчаянии тянул к сыну руку…

— Мама! Папа приехал!

Джек не мог себя простить. Ну почему он ничего не сделал тогда? Мальчик швырнул подушку в угол.

Никто еще не ушел на работу: все только-только проснулись, собирались умываться и завтракать. В прихожую вышла бабушка Аня, всплеснула руками и ойкнула, выбежала моя бабушка, сухая и легкая, засеменила к отцу.

— Джек, успокойся. Теперь ты с нами. Все хорошо, — сказала Акико.

Они с Ямато переглянулись. Джека еще таким не видели.

Вышел Юрий, полураздетый — в брюках и майке — неторопливо пошел к нам, протягивая обе руки:

— Нету здесь ничего хорошего.

— С приездом, с приездом...

Мальчик покачал головой и потер глаза, стараясь прогнать кошмарное видение.

Выглянула из комнаты Аля, засмеялась:

— Вот почему тебе кошмары снятся: у тебя книга под футоном! — воскликнул Ямато и вытащил сверток из клеенки.

— Колька! Ты почему телеграмму не прислал, сумасшедший такой? — И подалась обратно, крикнув: — Оденусь сейчас.

Вышла тетя Валя, празднично заулыбалась.

Джек выхватил у него тетрадь.

Но матери что-то не было видно.

Карты! В комнатке без мебели только и оставалось, что прятать их под матрасом. Это была единственная память об отце, и мальчик дорожил каждой страничкой, каждой пометкой, которую тот сделал. Сведения, заключенные в тетради, обладали невероятной ценностью, и Джек пообещал отцу сохранить их в тайне.

Взволнованный встречей с родными, толпившимися возле него, отец, возвышаясь среди них на целую голову, поднял руки так, точно хотел обнять всех разом. На его груди, под распахнутой шинелью, поблескивали ордена, на шинели и кителе сверкали начищенные пуговицы, на плечах горело золото погон.

— Да ладно тебе. Это же обычный словарь.

— Привести себя в порядок с дороги надо. Распаковаться вот... Я тут кое-что привез... Отпразднуем вместе победу... — растроганно говорил он. — Для вас, правда, победа давно наступила. А для меня — почти только что... Второй раз теперь ее вместе со мной отпразднуете...

Ямато даже растерялся от такой резкости.

Еще раз развел руки, словно всех обнял, и поднял чемоданы.

Джек широко раскрыл глаза. Выходит, его друг принял карты за португальско-японский словарь, труд отца Люция! Перед смертью монах отдал его Джеку и попросил передать отцу Диего Бобадилле из Осаки. У тетради и словаря были похожие переплеты, однако сейчас Джек держал в руке вовсе не словарь!

Сунувшись вслед за отцом в комнату, я увидел мать и слегка удивился, что она такая побледневшая и стоит у кровати неподвижно, очень уж как-то прямо, придерживает у горла ворот старого платья и теребит его пальцами.

Он никогда не рассказывал Ямато всей правды о картах, даже уверил его, что их не существует. И неспроста. До их примирения и победы в Тарю-дзиай, состязании между школами, которое проводилось прошлым летом, у Джека не было причин доверять Ямато.

Отец поставил чемоданы на пол и шагнул к ней:

Когда Масамото усыновил Джека, Ямато сразу невзлюбил мальчика. Его старшего брата, Тэнно, убили, и он решил, что отец хочет заменить сына чужестранцем. Ямато думал, что Джек украл у него отца. И только когда Джек едва не утонул, он наконец поверил в его искренность и стал его союзником.

— Ну — здравствуй! — обнял мать за плечи и поцеловал. — Видишь — наконец-то вырвался.

Джек понимал, как опасно рассказывать о драгоценных записях, и не знал, как Ямато к этому отнесется. Но быть может, сейчас пришло время открыть ему тайну?

Странно, но мать не обняла его, даже больше — не шевельнулась, когда он поцеловал ее, не убрала от горла руку, а еще сильнее прихватила пальцами ворот, и острый локоть уперся отцу в грудь, словно мать слабо отстраняла его от себя.

— Это не словарь отца Люция, — признался Джек.

А отец ничего не замечал.

— А что тогда? — удивился Ямато.

— Понимаешь ли, меня всего на трое суток отпустили — семью привезти. Первые уже идут... — быстро говорил он. — Все надо успеть сделать: и победу отпраздновать и собраться в дорогу. Старых друзей еще хочу повидать. Как они тут живут? Пожалуйста, сегодня же утряси все с работой. Если какие осложнения появятся — помогу. Володины документы надо взять из школы... Времени, в общем, в обрез.

— Это карты моего отца.

Лицо матери совсем побледнело, она стояла у кровати вроде бы такой ослабевшей, так нетвердо держалась на ногах, словно впервые поднялась с постели после долгой, изнурительной болезни, и я опять заметил у нее на носу и на щеках возле носа бледные следы веснушек.

3. Новое желание

Озабоченно оглядев мать, отец нахмурился:

— Карты! — воскликнул Ямато, и замешательство на его лице сменилось недоверием. — Но ведь когда Глаз Дракона напал на дом Акико, ты сказал, что ничего о них не знаешь!

— Вид у тебя что-то болезненный. Плохо спала? Или недомогаешь? Ничего — я тебя вылечу. Ром у меня есть отличный, — он небрежно пнул чемодан. — Здесь лежит. Все болезни вылечивает.

— Я солгал. У меня не было выхода.

Она так сжала ворот платья у горла, что показалось — ей очень холодно.

Джек не решался посмотреть в глаза Ямато. Он знал, что его друг чувствует себя обманутым.

— Ром... Какой еще ром? Что ты говоришь, Коля?

Ямато повернулся к двоюродной сестре:

— Трофейный ром. Выдержанный, между прочим, и такой, знаешь, забористый, что все болезни снимает.

— А ты знала?

Она тихо спросила:

Девочка кивнула и покраснела.

— А больше ты мне ничего не хочешь сказать?

Ямато вскипел:

Отец засмеялся:

— Поверить не могу! Так вот почему Глаз Дракона все время возвращается! Из-за дурацкой книжки?

— Очень многое. Многое, многое... — поднял чемоданы и осмотрелся, куда бы их поставить. — Но впереди — целая жизнь. Еще наговоримся.

— Я бы рассказала тебе, — попыталась успокоить его Акико. — Но я обещала Джеку, что сохраню тайну.

— Как знаешь... — с явным отчуждением проговорила мать.

Тогда отец грохнул чемоданы на пол и резко повернулся к ней:

— Неужели это стоит жизни Тиро? — Ямато вскочил. — Может, она и была простой служанкой, зато служила нашей семье верой и правдой. Мы все под угрозой из-за этой тетради.

— Что происходит? Объясни!

В его глазах вспыхнула былая неприязнь. К ужасу Джека, мальчишка направился прочь из комнаты.

— Разве мне надо что-то объяснять?

— Я все расскажу отцу!

Отец посмотрел с изумлением:

— Нет! Пожалуйста! — Джек схватил его за рукав кимоно. — Это не простая тетрадь. Никто не должен знать о ней.

— Ничего не понимаю.

— Почему?

— Вот и тогда, наверное, — разозлилась мать, — когда во время войны приезжал, ничего ты не понял.

Ямато с отвращением посмотрел на руку.

Едва заметно пожав плечами, отец задумался, но тут же лицо его разгладилось.

Джек отпустил рукав, но мальчик не двинулся с места.

— А-а, вот о чем вспомнила, — догадался он. — А я давно все забыл, честное слово, будто сто лет с тех пор прошло...

Ни слова не говоря, Джек передал ему книгу, и Яма-то принялся равнодушно листать страницы с картами океанов, созвездий и комментариями штурмана.

— Вот как — забыл, — в голосе матери прозвучало отчаянье. — Но я-то, Коля, помню и все время жду...

Джек шепотом объяснял ему, почему тетрадь бесценна:

— И зря, что помнишь, — перебил отец. — Все закончилось хорошо, товарищи разобрались правильно и написали мне, так что успокойся, зла на тебя не держу.

— В ней описаны безопасные пути через все океаны мира. Эти сведения очень дороги. Многие отдали жизнь, чтобы их заполучить. Я обещал отцу, что про карты никто не узнает.

Глаза матери изумленно округлились:

— Что в них особенного? Тут просто указаны направления.

— Зла не держишь? — она чуть-чуть попятилась. — Как это понимать, что ты зла на меня не держишь?

— Нет. Здесь гораздо больше. Это не просто карты океанов. Отец говорил, это грозное политическое оружие. Тот, кто владеет им, контролирует все торговые пути. А это значит, что страна, которой принадлежат карты, будет править морями. Вот почему Англия, Испания и Португалия стремятся добыть эти записи.

— Просто так и понимать надо, как сказано. Да и что, собственно, такого случилось? Ну ошиблись — письмо там какое-то дурацкое к ним поступило... Но и поправили ошибку. Чего же еще тут объясняться? — отец, чувствовалось, терял терпение. — Война все-таки шла, если помнишь, не до тонкостей, знаешь ли, было...

— А Япония тут при чем? — Ямато отдал тетрадь. — Ведь Япония — не Англия. У нас и флота нет.

— Не надо свои грехи за счет войны списывать, — поморщилась мать.

— Не знаю. Политика — не мое дело. Я просто хочу вернуться домой и найти Джесс. Я боюсь за нее, — объяснил Джек, поглаживая клеенку. — Отец научил меня читать эти карты, и я тоже смогу стать штурманом, как он. Вот поэтому, когда я покину Японию, они послужат мне билетом домой. Это мое будущее. Без них я не найду работу. Мне, конечно, нравится изучать Путь воина, но в Англии самураи не нужны.

Отец рассерженно выпрямился — ордена на его груди рассыпались с приятным звоном.

— Так почему бы не отправиться прямо сейчас?

— Какие еще грехи? Я ни с кем за углом не встречался, по кино не бегал... Времени на это не было. В Ленинграде жил. Не в тылу.

Ямато сощурил глаза.

Пристально посмотрев на него, мать твердо сказала:

— Нет, Коля, нам надо серьезно поговорить.

— Он не может уйти, — вмешалась Акико. — Твой отец усыновил его. Пока Джеку не исполнится шестнадцать и он не станет совершеннолетним, он всегда должен спрашивать разрешения Масамото-сама. Да и куда ему идти?

— Хорошо. Давай поговорим, — отец явно сдерживал себя, боясь вспылить. — Хотя, должен заметить, не ко времени что-то ты эти разговоры затеваешь...

Ямато пожал плечами.

— В Нагасаки, — сказал Джек.

Он похлопал по карманам и чуть ли не выругался:

Они удивленно поглядели на него.

— Вот ведь... Все папиросы выкурил, — посмотрел на меня. — Поблизости где-нибудь можно купить, чтобы недолго?

— Отец вел судно в этот порт, пока шторм не сбил нас с курса. Там могут стоять корабли, которые идут в Европу или даже в Англию.

— Можно. На базаре. Недалеко.

— А ты хотя бы знаешь, где Нагасаки, Джек? — спросила Акико.

— Сбегай, — отец протянул деньги.

— Ну… тут была примерная карта.

Уже с утра на базаре было многолюдно, шум оттуда слышался издали. Вблизи ворот на прежнем месте стоял слепой старик в старой шапке, в таком же продранном полушубке, но людей возле него не было, никто не протягивал старику помятых пятерок, а морская свинка, похоже, пригрелась у него за пазухой и уснула. Проходя мимо, я мимолетно подумал, что давно заметил: после войны желающих погадать значительно поубавилось — старик часто стоял в одиночестве.

Джек принялся листать страницы.

Домой я бежал с полной горстью папирос.

— Это далеко на юге Японии, на острове Кюсю, — нетерпеливо подсказал Ямато.

Открыв мне дверь, бабушка сразу подалась к кухне, но посреди прихожей остановилась и прижала к вискам пальцы. Лопатки у нее заострились, и халат на спине слегка вздулся двумя бугорками; чуть позже мне показалось, что плечи и руки бабушки мелко подрагивают, словно ее обдуло холодным воздухом из сеней и она не может согреться.

Акико накрыла рукой страницу:

Едва я пошел к комнате, как она заступила дорогу и сказала:

— Как же ты попадешь туда без денег и еды? Из Киото до побережья — больше месяца пути пешком.

— Постой. Постой здесь.

— Так что лучше выйти прямо сейчас, — усмехнулся Ямато.

И положила мне на плечо руку.

— Баб, что с тобой? — я показал папиросы. — Папа просил купить.

— Прекрати! Вы должны быть друзьями, забыли? — перебила его Акико. — Джек не может просто так пойти в Нагасаки. За ним следит Глаз Дракона. В школе Джека защищает твой отец. Кажется, Масамото-сама — единственный, кого этот ниндзя боится. Если Джек останется один, его захватят в плен… или даже убьют!

— Подожди. Постой, — рука бабушки была холодная, как ледышка.

Они примолкли.

Я решил вывернуться, но она с силой вцепилась в плечо.

Джек снова положил тетрадь под футон и похлопал по нему. Разве годится прятать здесь такую ценную вещь? Пока Глаз Дракона не вернулся, нужно найти для карт хранилище понадежнее.

— Да такие не раз в меня стреляли, — внезапно услышал я тяжелый голос отца.

На пороге Ямато обернулся:

Глухо, но отчетливо, веско ответила мать:

— Ты расскажешь о картах отцу?

В напряженной тишине они долго смотрели в глаза друг другу.

Джек покачал головой:

— Мой отец очень дорожил ими. На судне он прятал тетрадь в потайном ящике. Даже капитан не знал, где отец ее держит. Сохранить карты — мой сыновний долг, — говорил мальчик, зная, как важно сейчас достучаться до Ямато. — Ты ведь понимаешь, что такое долг. Ты самурай. Отец очень просил сохранить карты в тайне. Я обещал ему. Я связан обещанием.

Ямато чуть заметно кивнул, прикрыл дверь и вернулся.

— Теперь мне ясно, почему ты молчал. — Он наконец разжал кулаки. — Я разозлился, потому что ты все скрыл, не доверял мне. И зря. Я никому не скажу.

— Спасибо! — с облегчением выдохнул Джек.

Ямато сел рядом с ним.

— Не понимаю только, почему ты не хочешь сказать отцу. Он мог бы взять карты на хранение.

— Нет, он не должен знать. Умирая, отец Люций признался, что кто-то охотится за тетрадью и хочет меня убить.

— И это, конечно, Докуган Рю.

— Да, Глаз Дракона делает все, чтобы ей завладеть, — согласился Джек, — но ты же сам говорил, что ниндзя нанимают за их искусство. Вот кто-то и нанял его, чтобы прибрать к рукам тетрадь. Это мог быть кто-то из тех, кого знает Масамото-сама. Отец Люций был в его окружении, поэтому больше мне нельзя никому доверять. Чем меньше людей об этом знает, тем лучше.

— Ты что, не веришь отцу? Думаешь, он хочет забрать карты себе? — запальчиво спросил Ямато.

— Нет! — поспешно ответил Джек. — Но если карты будут у Масамото-сама, его могут убить, как моего отца. Это слишком опасно. Я хочу защитить его, Ямато. Во всяком случае, если Глаз Дракона считает, что тетрадь у меня, он будет охотиться только за мной. Вот почему мы должны сохранить тайну.

– Мне никто не верит, но он был в центре реабилитации. Вы видите, что происходит?! – Почти закричала она. – Он везде. Просто везде! Как он проникает? Как он знает обо всём? А вы сидите на одном месте. Сейчас моей матери угрожает опасность. – Лиза с размаху села на стул. – Он сказал, что у него есть противоядие, и что Юля умирает от какого-то токсина.

Ямато задумался, и Джек затаил дыхание. Что, если друг все же решит рассказать обо всем отцу?

– Успокойтесь. Давайте адрес, где находится ваша мама. – Быстро проговорил Малинин и стал набирать сообщение в телефоне. – Мне из больницы позвонили, пришли результаты анализов. Они пока не могут понять, что её убивает. Лиза, мне кажется уже очевидно, что он знает вас. Вам необходимо вспомнить, кто это может быть. Бывший любовник, отвергнутый воздыхатель. Кто угодно.

— Хорошо. Я ничего не скажу, — пообещал тот. — Но почему ты думаешь, что Глаз Дракона вернется? О нем ничего не слышно с тех пор, как он попытался убить даймё Такатоми на празднике Гион. Может, ниндзя умер? Ведь Акико серьезно его ранила.

– Я постараюсь, – девушка присела напротив Малинина, – но он же требует вернуть ему что-то. Откуда я знаю, что ему нужно. – Всплеснула она руками.

Они заметили Докугана Рю, когда тот входил в замок даймё Такатоми, и пошли следом. В тот вечер Акико спасла Джеку жизнь. Глаз Дракона непременно отсек бы ему руку, если бы девочка не метнула в него вакидзаси. Меч вонзился в бок Докугана Рю, но тот и не вздрогнул. Он даже хотел нанести ответный удар, но тут на помощь подоспели Масамото и его самураи. Глаз Дракона перелез через стену замка, но прежде чем скрыться, пообещал Джеку, что придет за картами.

– Ну, может палка-артефакт? – Пожал плечами Малинин.

Джек помнил угрозу и знал, что Глаз Дракона ее выполнит. Ниндзя рыскал где-то поблизости. Выжидал.

– Но напал-то он на меня в лесу, прежде чем я посох нашла.

– Верно.

Акико была права: в Нитэн ити рю, под защитой Масамото, Джек в безопасности. За стенами школы ему угрожает смерть. Если он отправится в путь один, вряд ли у него получится дойти хотя бы до городских окраин.

Малинин поднял телефонную трубку и вызвал к себе Ласточкина и Берегового. Потом позвонил криминалистам и попросил прислать их гостя обратно к нему в кабинет. Малинин кратко обрисовал ситуацию с Лизой, движением руки пресёк вихрь непечатных выражений и сказал:

Оставалось только жить в Киото и учиться в Нитэн ити рю. Чтобы вернуться домой целым и невредимым, необходимо было пройти Путь меча.

– Нужно изолировать Елизавету и, несмотря на наводнение, выдвигаться на место преступления. Но уже со спецназом.

– А я? – Спросила Лиза.

И хотя мальчик выбрал это не по своей воле, он с нетерпением ждал, когда продолжит учиться мастерству самураев. Ему были по душе дисциплина и кодекс бусидо, а при мысли, что он сможет сражаться настоящим мечом, в сердце загорался восторг.

– А вы будете сидеть под домашним арестом. – Жёстко сказал Егор. – Я что, зря Данилу позвал. – Я не готов посылать вас в эту усадьбу.

— Ниндзя где-то рядом, — сказал Джек, — и еще вернется.

– Знаете, я и сама не горю желанием. Но он довольно чётко выразил свои мысли. И тем более теперь угрожают не только мне. И с вами или без вас, но мне придётся совершить этот долбанный вояж.

Он взял даруму, пристально посмотрел на него и загадал новое желание.

– И всё-таки я бы не хотел, чтобы вы ехали. – Сказал Малинин.

— Но в следующий раз я буду готов к встрече с ним.

– И я не хочу. А хочу устриц и гевюрца. – Лиза развела руками. – Но обстоятельства сильнее нас. У вас есть выбор? Если нет, то давайте оставим картинную заботу для героических фильмов. Это мурло, по всей видимости, в покое меня не оставит, так что надо с ним разобраться.

4. Зернышко риса

– Лиза, с вашей стороны, это не геройство. Это глупость и потворствовать я ей не собираюсь.

— Почему с мечом? — рявкнул сэнсэй Хосокава, свирепого вида самурай с пронизывающим взглядом и острой бородкой.

Джек посмотрел на свою катану. Черные полированные ножны поблескивали в свете утреннего солнца, а внутри таился острый, как бритва, меч. Мальчик никак не ожидал сурового окрика. Он провел пальцем по золоченой гравировке на рукояти, камону золотого феникса.

После получаса пререканий Малинин вдруг грохнул ладонью по столу и произнёс в наступившей тишине.

— Потому что… это ведь занятия по кэндзюцу, сэнсэй.